Где ты была (ч.1)

Артём сам не заметил, когда снял букет с капота: просто взял его в руки, чтобы было за что держаться. А потом пальцы разжались, и букет упал в лужу у колёс Лениной машины, ледок треснул с сухим хрустом, бечёвка лопнула, и белые розы, розовые ранункулюсы, веточки эвкалипта рассыпались по чёрной воде, по колёсам, по асфальту. Никто не шевельнулся, только пакет с пирогом выскользнул у Раисы Петровны из пальцев и упал рядом.

— Это пиздец, — сказал Андрей громко, отчётливо, на всю парковку.

— Андрей! — Света вцепилась ему в рукав. — Дети!

Было поздно: дети слышали.

Катя знала это слово: в саду мальчик Ваня его говорил, и воспитательница ставила его в угол, потому что это было самое плохое слово. Она посмотрела на цветы в луже, потом на папу, и поняла только, что случилось что-то самое плохое.

Аня поняла всё, как в двенадцать лет понимают именно то, чего им не говорят.

«Ушла с Кириллом Андреевичем», «в платье», «часто вместе обедают», и дыхание в телефоне, и чужая тишина за ним, и мама, которая в последнее время на неё не смотрит. Мама, которая вечером в машине, на светофоре у большого щита с домом, что-то надевает на палец: Аня видела это в зеркало заднего вида однажды, когда они ехали с Катиных танцев, и молчала.

Артём стоял неподвижно. В голове было пусто и звонко, а потом, медленно, как вода просачивается сквозь песок, туда стали входить кусочки.

«Лен... кто это?» — мужской голос совсем рядом с ней, у самого её плеча.

Её голая рука в тот четверг. «А кольцо где?» — «Сняла. На работе мешает печатать».

«Ты ни разу не спросил».

«В пятницу я задержусь. Квартальный отчёт. Не жди». Она сказала это ровным деловым голосом бухгалтера, не оборачиваясь от раковины, с чистой тарелкой в трясущихся руках.

И он сказал: «Хорошо». Он даже обрадовался: вот и сюрприз получится.

«Я соврала». Это она сказала вчера, про потолок и трещину. Тогда он думал, что это только про постель.

«Они часто вместе обедают».

Он посмотрел вверх, на окно бухгалтерии, на жёлтый свет лампы сквозь жалюзи. Она торопилась и забыла её выключить.

По лицу Артёма текли слёзы. Он этого не замечал: лицо было неподвижным, каменным, а слёзы просто текли и капали на куртку, и Аня, которая ни разу в жизни не видела, как плачет отец, смотрела на него и не могла дышать.

— Тёмочка... — Раиса Петровна шагнула к нему, протянула руку. — Тёмочка, это неправда, это какая-то ошибка, она бы никогда... Леночка бы никогда...

Голос у неё сорвался. Она прижала к груди синюю папку и заплакала второй раз за день, только теперь совсем по-другому.

Инна стояла на ступеньках. Щёки у неё больше не горели, а стали белыми, как бумага.

Она смотрела на мужчину, который плакал с каменным лицом, на рассыпанные цветы, на девочку в худи с котом, на маленькую в розовой шапке, которая уже не прыгала, а тихо стояла, держась за сестру, и спрашивала шёпотом: «Ань, а почему папа плачет? Ань?»

И Инна поняла, что сделала. Хотела Лене, той, которой всё досталось, а сделала вот им. Горячее и горькое, что копилось в ней годами, вылилось, и на дне осталась холодная, тошнотворная пустота. Ей захотелось взять свои слова обратно, сказать «я перепутала», провалиться сквозь асфальт.

Она ничего не сказала, повернулась и пошла быстро, почти бегом, на каблуках, по хрустящему ледку, за угол, к остановке, и только там, в пустом стеклянном павильоне, под рекламой зубной пасты с женщиной, улыбавшейся идеальными белыми зубами, села на холодную скамейку, закрыла лицо руками и разрыдалась так громко, как не рыдала даже после Стаса.

Никто её не услышал.

Она сидела там, пока не перестала чувствовать ноги, а потом достала телефон и долго печатала, стирала, снова печатала, наконец отправила и выключила телефон совсем.

Артём долго смотрел на свет в окне бухгалтерии...

— Её машина здесь, — сказал Артём и сам услышал, какой у него ровный, чужой голос. — Она за ней придёт. Она без машины домой не поедет.

Никто ему не возразил. Света посмотрела на Андрея, Андрей на часы, а Артём завёл свою машину, включил печку на полную и усадил девочек назад, и Раиса Петровна, не выпуская папки, втиснулась между ними. Сам он остался снаружи, у Лениной машины, под фонарём, и снова набрал её номер.

Гудки, потом «абонент не отвечает».

Он считал звонки, сам того не замечая, как считал в кабинете секунды, пока действует анестезия: седьмой, восьмой. После девятого он открыл сообщения, набрал «Лен, я не знаю, где ты, но девочки» и стёр, набрал «Выйди, и я ничего не спрошу» и стёр тоже, потому что это было неправдой, и отправил одно слово, её имя, и смотрел, как под ним появляются две серые галочки и не становятся синими.

Сквозь заднее стекло он видел, как Раиса Петровна прижимает к уху телефон и говорит в него громко, весело, для Кати: «Леночка, ты в лифте, что ли? Ты как выйдешь, позвони, мы внизу», — и как Катя кивает, успокоенная. Потом тёща опустила стекло на ладонь, и голос у неё был бодрый, как у медсестры перед уколом:

— Тёма, я Катюше объяснила. Мама в лифте застряла, там связь не ловит, сейчас охранник её достанет. Правда же?

Катя смотрела на него в щель и ждала. Аня с другой стороны сидела прямо, с телефоном на коленях, и смотрела не на него, а на бабушку, долго, тяжело, по-взрослому, и Раиса Петровна этого взгляда не выдержала и отвернулась поправлять Кате шапку.

— Правда, — сказал Артём. — Застряла. Сидите в тепле.

Он не знал, зачем соврал, может быть, потому, что Катя ещё могла в это поверить, а он уже нет, и пусть хоть кто-то в этой машине верит.

Десятый, одиннадцатый. Из бара за углом вывалилась компания, кто-то крикнул «Хмель, вперёд!», хлопнула дверь служебного входа, и он каждый раз вскидывал голову, и каждый раз это была не она. Света встала рядом и сама позвонила Лене, раз, потом ещё, отвернувшись, чтобы он не видел её лица. Андрей сходил на главный вход к охраннику, вернулся, сунув руки в карманы, и сказал только: «Говорит, ушла в семь. С этим. На его машине», — и больше ничего не сказал.

Лампа в окне бухгалтерии всё горела, и Артём смотрел на неё и ждал, что она погаснет, потому что, если погаснет, значит, там кто-то есть, значит, она там, а остальное ошибка, связь, кирпич, лифт. Лампа не гасла и горела ровно, равнодушно, как горят лампы, которые просто забыли выключить. Он поднял с асфальта одну розу, белую, с надломленным стеблем, подержал и положил обратно на ледок, к остальным.

На тринадцатом он прижимал телефон к уху так, что болел хрящ, и думал, что где-то сейчас, в чужой квартире, в чужой тишине, её телефон лежит экраном вниз и вздрагивает, а она смотрит на него и не берёт, потому что не может или потому что не хочет, и не знал, что из этого хуже.

Задняя дверь открылась, и Аня вылезла из машины, без шапки, в худи с котом, и подошла к нему...

— Пап. Она не в лифте.

— Ань, иди в машину.

— Она не в лифте, пап. — Аня смотрела на него снизу, и тушь у неё уже была размазана до висков. — Я ей три раза звонила и написала. Там две серые галочки. Она видит и не открывает. Она, когда не хочет, всегда телефон переворачивает. Я знаю.

Он не ответил, потому что ответить было нечего. Он набрал её в четырнадцатый раз и дослушал до конца, до самого механического «абонент не отвечает», и опустил руку.

— Тём, — сказал Андрей у него за спиной. — Поехали. Девчонки замёрзли. Она не придёт. Не сейчас.

Артём молча взял Аню за руку и открыл ей заднюю дверь.

— Поехали домой, — сказал он очень тихо.

— Пап, а мама? — спросила Катя из машины. — А цветы? Пап, цветы же мамины, давай заберём!

— Пусть лежат, — сказал Артём.

Аня больше ничего не спросила. Губы у неё были сжаты в тонкую линию, тушь размазалась под глазами. Она не плакала: в такие минуты не плачут, а запоминают.

Раиса Петровна выбралась с заднего сиденья, прижимая папку, и Артём захлопнул за ней дверь и остановился у водительской, положив ладонь на крышу, будто держался за неё.

Андрей подошёл к нему неловко, бочком, и положил руку ему на плечо.

— Тём... Слышь. Я не хотел при детях. Вырвалось.

— Отвезите Раису Петровну, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Пожалуйста.

— Отвезём. Тём, ты сам за руль-то сможешь? Давай я...

— Смогу.

— Гриша, — сказала Раиса Петровна растерянно. — Что я Грише скажу? Он же ждёт. Он сказал: «Расскажи, какое лицо было»... У него давление...

— Ничего пока не говорите, Раиса Петровна, — сказала Света. — Пойдёмте. Пойдёмте в машину. Холодно.

Артём сел за руль. В зеркале заднего вида он видел двух девочек. Катя уже не спрашивала, она прижалась к сестре и сосала палец, хотя не делала этого с трёх лет. Аня обнимала её одной рукой и смотрела в окно.

Под фонарём у служебного входа осталась Ленина машина, а вокруг её колёс, на треснувшем ледке, лежали белые розы, ранункулюсы и пакет с куском пирога.

А то, что он полгода носил во внутреннем кармане, так там и осталось, слева, там, где сердце, и теперь давило на грудь, как камень, который некуда положить.

Через полчаса пошёл снег, первый в эту осень, мелкий, колючий. Он падал на цветы и на крышу машины, словно кто-то наверху решил всё это укрыть, чтобы никто не видел.

Он ехал медленно, снег летел в лобовое стекло уже густыми хлопьями, усиливаясь, и, казалось, что машина не едет, а падает сквозь белый туннель. Артём пытался не думать и считал светофоры, по профессиональной привычке: когда пациенту больно и страшно, ты смотришь только на следующий миллиметр.

Катя уснула, привалившись к сестре, розовая шапка съехала на один глаз, палец во рту, щёки мокрые: она плакала, пока он не видел, тихо, чтобы не мешать.

Аня не спала, сидела прямо и смотрела в окно, где отражалось её бледное лицо с маминой тушью, которой она накрасилась сегодня, чтобы маме понравилось.

Он не мог прямо сейчас открыть дверь квартиры, где пахнет Лениными духами. Ему нужна была минута. Справа замигала вывеска заправки, и он свернул.

Заправка на Объездной была пустой, свет белый, мертвенный, как в операционной. Артём остановился у дальнего края и выключил мотор.

— Пап? — тихо спросила Аня.

— Вы же не ели, — сказал он хрипло, с трудом выталкивая слова. — Бабушкин пирог... Я сейчас. Возьму вам что-нибудь.

Он постоял под снегом, запрокинув голову, чтобы было непонятно, снег у него на лице или нет. В магазинчике взял два хот-дога, сок, Катины шоколадные шарики и кофе себе, который не хотел. Кассирша подняла на него глаза и сразу опустила, и он увидел в стекле витрины большого мужчину с мокрым лицом и красными глазами. Катя сонно схватила шарики, Аня положила хот-дог на колени, так и не начав есть.

«Она с ним, — думал Артём, и мысли, которые он держал за дверью всю дорогу, вошли все разом. — Ушла в семь, сейчас десятый. Три часа». Он знал, что можно делать три часа, и от этого знания хотелось открыть дверь машины и выблевать на асфальт. Он прожил рядом с ней столько лет и не знал, что ей плохо в постели, что она снимает кольцо. Креативный директор, слова-то какие. А он кто? Зубной, человек, который весь день смотрит людям в рот. А то, что лежит у него во внутреннем кармане? Всё, что он делал эти месяцы, молча, для неё, это «ничего»?

И тогда пришла злость, горячая и тяжёлая, как кровь. Он сжал руль так, что побелели костяшки, и ясно представил: узнать адрес, позвонить в дверь, чужое лицо, свой кулак. Он никогда в жизни никого не бил. Даже в деревне, в детстве, когда пацаны дразнили его «сиротой» и «подкидышем», он не дрался, а уходил на озеро и сидел там до темноты. Дед говорил: «Кулаком, Тёмка, только гвоздь забивают. А человека кулаком не исправишь».

Он посмотрел на розовые блёстки на ногтях, на Катин лак, и злость ушла так же быстро, как пришла. Осталось другое, хуже. Он вспомнил, как она стояла в дверях зала в среду, в пальто, с горящими щеками, такая красивая, какой он её не видел много лет. И подумал: это не для меня, и выключил лицо, и сказал «ужин в духовке», потому что иначе спросил бы: «Лен, ты откуда такая?» А он боялся ответа: он всё знал и не хотел знать, как с той трещиной над люстрой.

«Я был так уверен, что у нас всё хорошо», — подумал он, не зная, что этими же словами три часа назад, в полуподвале под кирпичным сводом, говорил о себе другой мужчина, тот самый.

Кофе в бумажном стаканчике остыл, так и не тронутый.

Катя снова уснула с шоколадным шариком в кулаке. Аня сидела всё так же прямо.

— Пап, — сказала она.

В зеркале он увидел её глаза и тушь, размазанную до висков, как у грустного клоуна.

— Что, зайка?

Аня молчала долго, как будто стояла на краю вышки в бассейне.

— Вы разведётесь? — спросила она.

Он хотел соврать, как врут детям: «Нет, конечно, всё будет хорошо». Он столько врал за эти полгода, хорошей ложью, ради Лены, и теперь с него хватит.

— Я не знаю, Ань, — сказал он честно. — Правда не знаю.

Аня кивнула, словно и не ждала другого. Потом тихо сказала, не ему, а снегу за окном:

— Ты же мне не родной.

У Артёма остановилось сердце.

— Ты Катин папа, — сказала Аня ровным, слишком взрослым голосом, и от этого было в сто раз страшнее, чем если бы она кричала. — А мой папа ушёл. Когда я ещё не родилась. Он узнал про меня и ушёл. Я знаю, мне бабушка рассказывала. И если вы разведётесь... Катю ты будешь забирать на выходные. А меня зачем? Я же не твоя.

Она наконец посмотрела на него в зеркало тёмными, мокрыми глазами.

— Ты от меня тоже уйдёшь? — спросила Аня. — Как тот?