Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Глава 8

Когда я переступил порог, мир сузился до размеров нашей кухни. Они были там. Рита — в своем неизменном полосатом халатике, который теперь казался мне облачением судьи, и Маша — в строгом черном платье, оттененном холодным блеском белых бус. В воздухе висел сизый, тяжелый дым; они курили и о чем-то весело, заливисто хохотали.

Этот смех ударил по моим натянутым нервам. Не теряя ни секунды, словно боясь, что решимость испарится, я прошел в самый центр кухни и, не глядя на них, рухнул на колени. Деревянный пол больно отозвался в суставах, но это было именно то, что мне нужно.

— Я согласен, — прошептал я, и мой голос, сорванный и хриплый, утонул в кухонной тишине. — Я сдаюсь. Делайте со мной, что хотите.

Смех оборвался мгновенно. Тишина, воцарившаяся в комнате, стала почти осязаемой — густой и колючей.

— А он довольно долго продержался, — Маша лениво выпустила струю дыма, глядя на меня с исследовательским азартом. — Признаться, мне было даже интересно наблюдать за тем, как он ломается...

— Бумагу и ручку. Живо, — приказала Рита. Её голос не дрогнул, в нем не было ни капли сочувствия — только сухая, хозяйская воля.

Я сорвался с места, добежал до своей комнаты и вырвал из старой тетради пожелтевший листок. Вернувшись, я снова опустился на колени у их ног и протянул бумагу Рите. Руки мои мелко дрожали.

— Пиши, — велела она, чеканя каждое слово. — Я, Кирилл... фамилию и отчество впишешь полностью... именуемый далее «Раб», добровольно и в здравом уме отдаю себя в полное и бессрочное владение Савельевой Маргарите Николаевне, именуемой далее «Госпожа». Раб обязуется беспрекословно выполнять любые приказы своей Госпожи. В случае невозможности их выполнения Раб обязан изыскать любые средства для их реализации, невзирая на последствия. Госпожа вольна распоряжаться телом, душой и самой жизнью Раба по своему усмотрению, вплоть до полного уничтожения. Раб не имеет права на сопротивление, протест или самосохранение.

Мое перо замерло над бумагой. Каждое слово этого безумного текста обжигало мне сознание. Я понимал: юридически эта бумажка — мусор, пустой звук в мире кодексов и законов, где рабство запрещено. Но сама формулировка... Она пахла чем-то древним, темным и окончательным. Если это просто игра — то это была самая зловещая игра в моей жизни. А если нет? Если слова про «магию» были правдой?

— Ну? — Маша наклонилась ко мне так близко, что я почувствовал запах её духов и табака. — Или подписывай, или выметайся вон. Хватит тратить наше время на свои дешевые сомнения.

Я посмотрел на Риту. Она стояла неподвижно, глядя на меня сверху вниз, и в её глазах я увидел холодную бездну, в которую мне предстояло сделать последний шаг.

Последний росчерк пера на пожелтевшей бумаге поставил жирную точку в моей прошлой жизни. Я отложил ручку, чувствуя, как внутри всё замерло в ожидании неизбежного.

— Начнем Ритуал, — торжественно и зловеще произнесла Маша. В её голосе не было и тени прежней веселости — только холодная церемониальность. — Снимай рубашку. Оставь свое достоинство за порогом.

Я подчинился. Ткань с тихим шорохом соскользнула с плеч, обнажив мою бледную, покрытую мурашками кожу. Я по-прежнему стоял перед Ритой на коленях, чувствуя себя жертвой на алтаре этой обшарпанной кухни.

Рита лениво, почти грациозно выпустила изо рта два идеально ровных кольца дыма. Она смотрела на мою грудь как на чистый холст, на котором ей предстояло написать свою первую заповедь. Не говоря ни слова, она медленно поднесла тлеющий, ярко-оранжевый кончик сигареты к моей коже и с силой вдавила его прямо над сердцем.

Боль была чудовищной. Она не была мгновенной — она вгрызалась в плоть медленно, слой за слоем, превращаясь в пульсирующее, раскаленное безумие. Я вскрикнул, и этот звук, полный первобытной муки, заметался по тесной кухне. Мое тело непроизвольно дернулось назад, пытаясь спастись от этого жара.

— Тихо! — Маша возникла за спиной, словно тень. Острый, как жало, носок её туфли больно вонзился мне в ягодицу, заставляя замереть. — Раб не имеет права на движение. Раб должен терпеть.

Рита невозмутимо продолжала свою работу. Она методично, миллиметр за миллиметром, выжигала на моей груди какой-то символ, используя сигарету как кровавый стилос. Я чувствовал едкий запах собственной паленой кожи, смешанный с ароматом дорогого табака. Каждое новое прикосновение уголька прошивало меня током, выбивая из легких остатки воздуха.

Я стиснул зубы так, что они заскрипели, пытаясь сдержать новый крик. Перед глазами всё плыло, мир превратился в сгусток багровой боли и белого дыма. Из глаз, помимо воли, хлынули горячие слезы, прокладывая дорожки по моим щекам и капая на холодный пол. Но даже сквозь эту невыносимую пытку я ощущал жуткое, извращенное облегчение: теперь я был помечен. Теперь я окончательно и бесповоротно принадлежал ей.

— Иди. Полюбуйся на свое новое «я», — с ленивой усмешкой бросила Рита, кивнув в сторону коридора.

Я поднялся с колен, пошатываясь, словно после тяжелой контузии. В голове всё еще гудело, а грудь пылала так, будто под кожу загнали тлеющие угли. Я дошел до старого, потемневшего зеркала в прихожей и замер.

Из мутного стекла на меня смотрел чужак. На бледной коже, прямо над сердцем, уродливо багровели неровные, обожженные буквы, складывающиеся в короткое и беспощадное слово: «РАБ». Края ожога припухли, покрылись сукровицей и выглядели как клеймо на туше скота. В этот миг до меня дошло: пути назад больше нет. Никакие оправдания, никакая логика не сотрут это с моего тела. Моя старая жизнь рассыпалась в прах, оставив только эту жгучую метку.

Я вернулся на кухню. Каждое движение причиняло боль, но эта боль теперь была моим единственным ориентиром. Я снова, уже без приказа, покорно опустился перед Ритой на колени и, глядя в пол, отчетливо прошептал:

— Жду ваших распоряжений, Госпожа.

— Быстро учится, — Маша ехидно сощурилась, прислонившись к дверному косяку. — А говорили — строптивый...

Рита даже не посмотрела на меня. Она достала из пачки последнюю сигарету и смяла пустую упаковку.

— Сбегай за сигами. И купи их на свои деньги, — она бросила пустую пачку мне под ноги. — И чтобы одна нога здесь, другая там.

Я вылетел из дома, не чувствуя под собой ног. Пробежка до ближайшего круглосуточного магазина была наполнена лихорадочным ожиданием: я гадал, что будет дальше? Какую новую пытку они приготовили для «официально оформленного» раба? Воображение рисовало картины одну страшнее другой, и от этого внизу живота снова сладостно ныло.

Однако реальность оказалась иной, будничной и оттого еще более унизительной. Когда я вернулся, задыхаясь от быстрого бега, и протянул Рите заветную пачку, она лишь мельком взглянула на меня.

— Посуду перемой. Всю. И сделай генеральную уборку во всей квартире, чтобы блестело. А мы... — она переглянулась с Машей, — мы пойдем проветримся.

Дверь за ними захлопнулась, оставив меня в звенящей пустоте огромной, грязной коммуналки. Я стоял посреди кухни с горящим клеймом на груди и тряпкой в руках. Они не собирались меня пытать. Они просто превратили меня в бытовую принадлежность, в живой инвентарь. И это равнодушие, эта обыденность моего нового рабства ударили по мне сильнее, чем ожог сигаретой.

Это было совсем не то, о чём я грезил, подписывая тот жуткий договор. Вместо изысканных истязаний мне досталась грязная, изнурительная рутина. Но, не смея ослушаться свою Госпожу, я с каким-то остервенением принялся за работу.

Генеральную уборку я закончил глубоко за полночь. Квартира сияла вычищенным кафелем и вымытыми полами, а я едва держался на ногах от усталости. Спина разламывалась, мышцы ныли, но всё это меркло по сравнению с клеймом на груди. Ожог пульсировал так яростно, что казалось, буквы «РАБ» проплавляют кость и выжигают моё имя в самой структуре мироздания. Я не ушел спать. Я остался сидеть на коленях в темной прихожей, превратившись в безмолвное ожидание, в живую деталь интерьера, караулящую возвращение своих хозяек.

Когда дверь наконец распахнулась, они ворвались внутрь в облаке пьянящего смеха, табачного дыма и колючего уличного холода. Я инстинктивно подался вперед, пытаясь помочь Рите снять туфли, но она словно не заметила моего присутствия. Её острая шпилька, не дрогнув, наступила прямо на мою ладонь, пригвождая её к полу.

Я вскрикнул, но не от боли, а от внезапного, острого упоения. Кость в кисти жалобно хрустнула под её весом, но я не посмел отстраниться.

— Смотри, Маш, наш верный пес всё еще здесь. Стережет порог, — Рита сверху вниз одарила меня холодным взглядом и, вынув ногу из туфли, небрежно пнула меня в плечо, как надоевшую вещь. — Доставай карту, Кирилл. Живо. С завтрашнего дня ты переходишь на усиленный режим — работаешь в две смены. Нам с Машей приглянулись чертовски дорогие туфли, а рабам, как ты понимаешь, личные деньги иметь не положено. Это вредит дисциплине.

В этот миг я почувствовал, как внутри меня окончательно защелкнулся замок. Вот оно. То самое унижение, которого я жаждал все эти мучительные часы ожидания. С какой-то благоговейной готовностью я протянул им свою банковскую карту и телефон с открытым приложением.

Я отдавал им не просто пластик и пароли. Я отдавал им свою связь с внешним миром, свою свободу передвижения, саму возможность быть самостоятельным человеком. И, глядя на то, как Маша с ехидной улыбкой перехватывает мой смартфон, я ощутил почти религиозный экстаз. Теперь я был гол, нищ и абсолютно, до последней капли крови, принадлежал им.

Маша демонстративно остановилась посреди сияющей чистотой прихожей. На её губах заиграла едва уловимая, змеиная улыбка. Не сводя с меня пристального взгляда, она с силой шоркнула подошвой тяжелого сапога по влажному, вымытому до скрипа полу, оставляя на нем жирный, уродливый мазок уличной грязи и серого подтаявшего снега.

— Смотри-ка, Рит, а он схалтурил. Совсем плохо помыл, — лениво, почти скучающим тоном произнесла она, брезгливо указывая на грязное пятно, которое только что сотворила сама. — Раб ленится. Раб не чувствует усердия.

Рита отреагировала мгновенно, без тени сомнения. Не успел я и глазом моргнуть, как её нога в изящном, но жестком сапоге резко взметнулась вверх. Острый, как жало, носок с размаху вонзился мне прямо в солнечное сплетение.

Удар был такой силы, что из моих легких в одно мгновение выбило весь воздух. В глазах вспыхнули багровые искры, мир на секунду перевернулся, и я, сложившись пополам, рухнул лицом на холодную плитку, судорожно хватая ртом пустоту. Клеймо на груди, потревоженное резким движением, отозвалось яростной пульсацией, смешиваясь с тупой болью в животе.

— Перемывай, ничтожество! — прошипела Рита, возвышаясь надо мной, словно темное, неумолимое божество. — Чтобы к утру здесь не было ни единой пылинки. И... не надейся откупиться одной лишь уборкой. Сегодня ты будешь наказан по-настоящему. Мы научим тебя ценить наше время.

Они развернулись и ушли кухню, оставив за собой лишь шлейф дорогих духов и тяжелое эхо своих шагов. Я остался на четвереньках, уткнувшись лбом в грязный след их подошв. Тело дрожало — то ли от пережитого шока, то ли от невыносимого, жадного предвкушения того, что они называли «настоящим наказанием». Я понимал: эта ночь станет для меня самой длинной и самой страшной в жизни. И я ждал её с безумием приговоренного к смерти, который внезапно полюбил своего палача.

Я, словно робот, послушно принялся за работу. Мои руки, сгибавшиеся от усталости, механически вытирали грязь, оставленную ими. Я старательно скреб пол, стирая каждый чужой след, каждый отпечаток подошвы, который казался мне живым напоминанием о моем позоре. Сначала — в прихожей, затем — на кухне, где каждый квадратный сантиметр блестел от моих усилий.

— Плохо, — резким, бесстрастным голосом констатировала Рита. На только что вымытом, идеально чистом полу, там, где я только что закончил, она демонстративно поставила отпечаток своего сапога. Грязь, смешанная с мелким гравием, размазалась по мокрому кафелю, словно клеймо, которое они поставили на мою душу.

Я молча, не поднимая глаз, взялся за тряпку. Снова и снова я протер это место, затем — её ноги, тщательно, с какой-то отчаянной, болезненной тщательностью полируя её сапог, словно это была моя единственная возможность искупить вину. Рита, видимо, наслаждаясь моей покорностью, убрала ногу, явно решив продлить этот мучительный акт издевательства.

Она встала и, не глядя на меня, направилась к холодильнику, а я, как верный пес, подобострастно, с каким-то животным инстинктом, следовал за ней, стирая каждый оставленный ею след. Мой мир сузился до размеров этой кухни, до отпечатков её подошв, до запаха мокрой тряпки и её дорогих духов. Маша, прислонившись к дверному косяку, негромко, но заливисто хохотала, наблюдая за моим падением. Её смех был самым страшным звуком в моей новой жизни.