Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Глава 19

С того памятного дня вся моя жизнь превратилась в сплошной, непрерывный ритуал служения. Каждое поручение моих госпож я выполнял с маниакальной, почти пугающей тщательностью, граничащей с религиозным экстазом.

«Мужчина — лишь ничтожная пыль. Наше место — у ног Женщины, ибо Она есть высшее существо...» — эти слова зеленоглазой жрицы засели глубоко под корку моего разума. Они крутились там бесконечной, навязчивой пластинкой, выжигая любые собственные мысли. И я не просто помнил их — я верил в них каждой изнуренной клеткой своего тела, упиваясь своим ничтожеством. В мытье грязной посуды, в чистке кафеля, в оттирании чужой грязи я находил странное, извращенное очищение, омывая душу через унижение плоти.

Рита лениво наблюдала за мной, покачивая на пальцах изящную домашнюю туфельку.

— Смотри-ка, — усмехнулась она, нарочно стряхивая сигаретный пепел прямо на вымытый мной до блеска паркет. — Как шелковый стал. Наш пес окончательно признал хозяйку.

Маша даже не оторвалась от экрана ноутбука, но её голос, ровный и леденящий, полоснул по комнате, словно бритва:

— Пора использовать нашего раба шире. Товар прошел обкатку, спрос растет. Жаль упускать чистую прибыль.

Сначала эти слова отозвались во мне горячим, волнующим восторгом — рабским желанием угодить, доказать свою полезность. Но в следующее мгновение где-то на самом дне моего искалеченного подсознания ворохнулся липкий, первобытный страх. Шире... Что это значит? Новые избиения? Чужие, безжалостные руки? Они сдадут меня в аренду мужчинам?.. От одной этой мысли стало тошно.

Но этот слабый, жалкий бунт разума был мгновенно задушен. Рита лениво сбросила туфельку, обнажив холеную ступню, и небрежно шевельнула пальцами:

— Чего замер, ничтожество? К ноге. Сделай мне пилинг языком.

И все сомнения рассыпались в прах. Волна благоговейного, парализующего трепета затопила сознание, вымывая остатки страха. С тихим, покорным вздохом я опустился на четвереньки и пополз вперед, готовый растворить свою личность в прохладной глади её кожи.

Маша не обманула. «Шире» означало новый уровень востребованности, на который меня вывели уже через три дня.

Моей новой «хозяйкой на час» стала Инга — женщина, чья внешность напоминала хирургический инструмент: тонкая, острая, стерильно-холодная. Она жила в пентхаусе, где пахло дорогим парфюмом и чем-то металлическим. В её гостиной не было мягких кресел, только стекло, бетон и антикварные статуи.

— Это и есть ваш новый... прибор? — Инга окинула меня взглядом, в котором не было даже брезгливости. Так смотрят на новую модель пылесоса.

— Прошел полную очистку и «Причастие», — лаконично ответила Маша, передавая ей поводок. — Личность стерта на восемьдесят процентов. Идеальный приемник.

Когда за Машей закрылась дверь, Инга приказала мне раздеться и принять позу «стола» — на четвереньках, со строго горизонтальной спиной. Но это было лишь началом.

— Сегодня ты — моя пепельница и контейнер, — буднично произнесла она, садясь в глубокое кресло прямо надо мной. — Правило одно: ничего не должно коснуться пола. Мой пол слишком дорог для того, чтобы на него падал мусор.

Инга открыла пачку длинных тонких сигарет. Она курила медленно, выпуская дым мне в лицо, а затем, не глядя, стряхивала раскаленный серый пепел мне на обнаженную спину, прямо между лопаток. Боль была острой, точечной, но я не смел шелохнуться — страх перед Машей был сильнее ожогов. А боль меня возбуждала, Рита уже как-то пытала меня сигаретой, мне понравилось.

Но настоящий ужас начался, когда она достала коробку с морепродуктами.

— Открой приемник, — скомандовала она.

Я широко открыл рот, не понимая, что последует дальше. Инга ела устрицы и креветки, а все отходы — жесткие хвосты, скользкие очистки, лимонные корки — она брезгливо сбрасывала мне в рот, как в мусорное ведро. Я должен был удерживать всё это внутри, не глотая и не выплевывая, пока она не закончит трапезу.

Но это было слишком. Даже для раба, сломленного Черным Причастием. Я замер. Внутренности сковал ледяной спазм. Рот наполнялся мусором. Я с трудом пытался сдержать рвотный рефлекс. Тело горело от возбуждения унижением, член стоял, но я не смог удержать эту гадость во рту и блеванул. Прямо на чистый пол.

В гостиной повисла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь моим хриплым, унизительным кашлем. Я стоял на четвереньках, распластавшись в луже собственного позора, из носа текла слизь, глаза слезились от рези.

Холодное лицо Инги исказилось такой гримасой ярости, что она мгновенно потеряла всю свою аристократичную красоту. Она превратилась в разъяренную фурию.

— Грязная... тупая скотина! — её голос сорвался на визг.

Тяжелый каблук её туфли с размаху врезался мне в челюсть. В глазах вспыхнули искры, во рту разлился солоноватый вкус крови.

— Пошел вон! Вон отсюда, животное! — Инга брезгливо отпрянула, разглядывая испорченную обувь. — Я уничтожу Машенцию! Я засужу её! Она подсунула мне недрессированный скот!

Я не помнил, как собирал свои вещи, как натягивал одежду дрожащими руками, давясь слезами и рвотными позывами. Меня трясло в лихорадке. Я подвел их. Я подвел своих госпож. Я оказался бракованным. Порченым. Грязным животным, которое не смогло сдержать собственные рефлексы ради высшей цели.

Когда я вышел из подъезда элитной многоэтажки, ночной воздух полоснул по лицу холодным лезвием. У обочины, припаркованная прямо на тротуаре, стояла их машина. Черная, блестящая, похожая на затаившегося хищника.

Заднее стекло медленно опустилось. Из полумрака салона на меня взглянули глаза Маши — холодные, пустые, не выражающие ничего, кроме расчетливого разочарования. Рядом я увидел хищный оскал Риты.

— Иди сюда, — негромко произнесла Маша. Всего два слова, но в них было столько тяжелой, непререкаемой власти, что мои ноги на мгновение онемели.

И в этот момент что-то внутри меня лопнуло. Остатки рабской преданности были затоплены первобытным, звериным ужасом. Я понял: сейчас меня не просто будут наказывать. Меня будут ломать окончательно. Перекраивать то, что осталось от моей души, без наркоза и жалости.

Я не выбирал направление. Я просто рванул с места, вкладывая в этот бег все силы, которые еще оставались в моем истерзанном теле. Слышал, как хлопнули двери машины, как застучали по асфальту каблуки Ритиных сапог.

— Стой, мразь! — донесся сзади её яростный крик. — Ты только хуже себе делаешь!

Я нырнул в узкий, плохо освещенный переулок, петляя между мусорными баками. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Клеймо над сердцем, казалось, горело огнем, выжигая плоть. Мне казалось, что я смогу, что я спрячусь в городских джунглях...

Но я недооценил Машу.

Она возникла передо мной внезапно, словно соткалась из самой тени кирпичной стены. Я попытался затормозить, поскользнулся на мокром бетоне и едва не врезался в неё. Рита уже перекрыла выход из переулка сзади, тяжело дыша и сжимая в руках кожаный поводок.

Маша не кричала. Она даже не выглядела рассерженной. Она смотрела на меня с пугающим спокойствием ученого, наблюдающего за дергающейся в агонии подопытной крысой.

— Бегство — это тоже рефлекс, Кирилл, — тихо сказала она, делая шаг навстречу. — Мы и это исправим.

Я хотел что-то крикнуть, умолять, завыть, но она была быстрее. Её рука метнулась вперед — резкое, выверенное движение, которое я уже видел однажды. Её пальцы, холодные и твердые, словно стальные зажимы, с хирургической точностью сомкнулись на моем кадыке.

Мир мгновенно схлопнулся. Горло парализовало, кислород перестал поступать в легкие, а в мозг ударила острая, ослепляющая вспышка боли, смешанной с каким-то странным оцепенением. Сознание начало стремительно гаснуть, превращаясь в густой черный кисель. Последнее, что я почувствовал — как мое обмякшее тело подхватывают сильные руки Риты, и как Маша холодными губами шепчет мне прямо в ухо:

— Добро пожаловать домой, вещь.