Капитан

Пролог: Иногда жизнь — штиль. Стоишь и ждёшь ветра. А иногда этот ветер приходит — и несёт тебя так, что только держись.

В мае 1985-го я думал, что знаю о себе всё. Двадцать три года, штурман дальнего плавания, муж и отец. Ещё я думал, что этот рейс будет самым скучным в моей жизни.

Я ошибался.

По всем статьям.

Глава 1 Киевская неделя

Мне, Сергею, двадцать три. И жизнь моя, как парусник в штиль, стоит на месте, хотя должен бы уже ловить попутный ветер. Я закончил мореходку по специальности «судовождение». Штурман дальнего плавания. Звучит гордо, но пока только в дипломе.

А всё из-за того, что я женился. Нет, Лена – прекрасная. Самая красивая, добрая и верная девушка в нашем городе. Я бы, наверное, всё равно на ней женился, но лет через десять, когда бы повидал мир, нагулялся, встал на ноги. Но вышло иначе. Она забеременела, когда мне было двадцать, я был ещё курсантом. По залёту. Родителей не обманешь, да и сам не такой подлец, чтобы сбежать. Сыграли скромную свадьбу. Родился сын, Илюшка. Люблю его, конечно. И Лену тоже... вроде бы. Но иногда, глядя в окно нашей маленькой квартиры в портовом городе, я ловлю себя на мысли, что задыхаюсь. От этой тесноты, от расписанного на годы вперёд быта, от бытовой суеты, в которой так громко слышно, как мечты тихо умирают.

После училища я отходил пару рейсов на старом траулере. Не штурманом, конечно – вакансий не было, а семью кормить надо. Матросом. Руки в мозолях, спина ноет, но зато в океане. Хоть какая-то свобода. Лена ждала на берегу, писала письма. В каждом – новости о сыне, о скучных домашних делах, и между строк – тихий, немой укор моему отсутствию.

И вот однажды, после возвращения из рейса, меня вызвали в пароходство. Кабинет начальника отдела кадров, Бориса Петровича, пропахший дешёвым табаком «Примой» и пылью. Он сидел за столом, просматривая моё дело.

– Молодой ещё, – пробурчал он, не глядя на меня. – Но в училище характеристики хорошие. Практику прошёл. Семейный, значит, ответственный.

Я стоял по стойке «смирно», чувствуя, как под кителем проступает холодный пот. Что-то было не так.

– Так, Сергей, – Борис Петрович наконец поднял на меня глаза. – Есть у нас для тебя... командировка. Необычная.

Я молчал.

– Новый траулер строим. На заводе «Ленкузня», в Киеве. Судно перспективное, новый проект.

Он сделал паузу, закурил.

– Хочешь быть штурманом? – Борис Петрович выпустил струйку дыма, и она поплыла к закопченному плафону на потолке. – Но сначала придётся побыть капитаном. Вроде как шутка, а вроде и нет.

Он усмехнулся, видя моё недоумение.

– Смотри. Судно на воде, уже спущено. Но своим ходом оно с Днепра на Балтику не пойдёт – не готово ещё. Его на жёстком буксире поведут. По Днепру, потом по каналам, через всю страну, до Невы. В Ленинград, к нам. Рейс долгий, больше месяца.

Он откинулся на спинку стула, и кресло жалобно скрипнуло.

– Твоя задача – быть на нём нашим полномочным представителем. Единственным от пароходства. Как капитан приёмки, понимаешь? На буксире – своя команда, свой капитан. А на траулере – только ты. Там будет жилая капитанская каюта, генератор. И бригада маляров с завода – человек пять. Они будут докрашивать, доводить до ума внутренние помещения по пути, чтобы время зря не терять. Твоё дело – следить за кораблём, как за зеницей ока. Искать все недоделки, косяки, всё записывать в журнал. И за малярами присматривать, чтобы работали, а не сачковали. Понимаешь ответственность?

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Это было грандиознее, чем я мог представить. Не просто наблюдатель на заводе, а ответственный за судно в долгом переходе.

– И ещё что, – Борис Петрович понизил голос, хотя в кабинете кроме нас никого не было. – В трудовой книжке сделаем запись. Временное исполнение обязанностей капитана приёмно-передаточной кампании. Или что-то в этом духе. Это бумага, Серёг. Очень важная бумага. Для будущей карьеры. Потом, когда все проверки пройдут и судно вступит в строй, если ты себя хорошо покажешь в этом рейсе... – он многозначительно посмотрел на меня, –. ..то место третьего штурмана на этом самом траулере будет твоим. Уж я прослежу. Не подведи!

Он потушил окурок в переполненной пепельнице. Разговор был окончен.

Я вышел на крыльцо пароходства. Ветер с моря гнал по улице пыль и обрывки газет. Но я его не чувствовал. В ушах стоял гул, как от шума прибоя. «Капитан!». Пусть и на буксире, пусть и на месяц. Свой корабль. Свой путь – не по океану, а по рекам и каналам, через всю необъятную страну. И эта запись в трудовой... Шанс, о котором я даже мечтать не смел, свалился на меня с небес, пахнущих табаком и бюрократией...

Осталось всего ничего: собрать вещи, поцеловать Лену и сына, солгав им, что это просто скучная командировка на завод. И отправиться в Киев, чтобы встретить своё судно, где я буду капитаном!

***

Выход судна задерживался. На заводе что-то не сошлось с документацией, потом ждали какую-то партию приборов. Мне выдали командировочные и предоставили номер в гостинице межрейсового отдыха моряков на Подоле. Это было неожиданное везение: не казённая «Интуристская» клетушка, а уютные апартаменты, похожие на двухкомнатную квартиру: небольшая гостиная с телевизором «Электрон», отдельная спальня и даже кухонный уголок с холодильником. Окна выходили на тихий, зеленый дворик. Здесь пахло покоем, вареной картошкой и чуть-чуть морем – запахом бушлатов и кожей чемоданов, впитавшимся в стены.

Свобода была головокружительной. Никаких расписаний, вахт, криков сына по утрам. Я спал до обеда, завтракал в столовой, где подавали сбитень и гречневую кашу с тушёнкой, а потом отправлялся гулять. Киев в мае был прекрасен. Каштаны цвели белыми свечами.

В один из таких дней я оказался на Крещатике. Солнце припекало, и я решил купить себе эскимо в киоске у Главпочтамта. Получив заветный брикет в шоколадной глазури, я огляделся в поисках места, где можно присесть. На одной из скамеек, залитых светом, сидели две девушки. Они обе ели пломбир вафельными стаканчиках и о чем-то беззвучно смеялись, закрываясь ладонями. Что-то в их беззаботности притянуло меня.

Я подошёл и, слегка смутившись, спросил:

— Место свободно?

Девушки посмотрели на меня. Одна, с короткой стрижкой и веснушками, улыбнулась сразу. Вторая, та, что была ближе к проспекту, подняла на меня глаза. Они были большими, карими, как спелый каштан, и в них плавала тень от длинных ресниц. У нее были густые, темные, почти черные волосы, собранные в высокий хвост, но несколько непослушных прядей вились у висков и на шее.

— Садитесь, места хватит! - сказала веснушчатая.

Я сел на край скамейки, отломил кусочек эскимо. Молчание могло стать неловким, и я, как умел, легко заговорил:

— Красивый город. Я впервые в Киеве. Все никак не нагляжусь!

— Турист? — спросила брюнетка. Голос у нее был неожиданно низким, немного хрипловатым, очень теплым.

— Командировка, - уточнил я: - Жду, когда мой корабль достроят.

Это сработало как ключ. Девушки оживились. Оказалось, что веснушчатую звали Таня, она училась в педагогическом, а брюнетку — Оля. Она была студенткой института иностранных языков.

— Капитан? - с легким скепсисом спросила Оля, оглядывая мою гражданскую рубашку и брюки.

— Пока нет, - честно признался я: - Штурман. Но вот должен привести новый траулер из Киева в Ленинград. Буду на нем ответственным. Почти капитан на месяц.

Они это оценили. Разговор потек легко и непринужденно. Я шутил, рассказывал безобидные байки из мореходки, они смеялись. Оля смеялась тише Тани, но ее карие глаза искрились живым, заинтересованным светом. Она задавала точные вопросы: про то, как устроен траулер, не страшно ли в шторм, какие страны видел. Чувствовался ум, не просто праздное любопытство.

— Завтра Девятое мая, — сказала вдруг Таня: - Салют будет над Днепром. Идете смотреть?

Я посмотрел на Олю. Она слегка опустила ресницы, будто разглядывая свое уже растаявшее мороженое.

— Я с удовольствием! - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно: - Но не знаю хороших точек.

— Мы обычно с Олей ходим на Владимирскую горку: - быстро сказала Таня, явно играя в сваху: - Оттуда весь Подол и Днепр как на ладони. Народу, правда, много.

Оля подняла глаза и встретилась со мной взглядом. В ее взгляде было что-то вроде вызова и согласия одновременно.

— Если вам не страшно толпы... - сказала она.

— Я толпы не боюсь! - пошутил я: - Меня в метро в час пик не сомнут. Габариты.

Она улыбнулась, и это была уже не вежливая, а настоящая, чуть смущенная улыбка, от которой на ее щеках появились ямочки.

— Ну, тогда... - она взглянула на часы, маленькие, с синим циферблатом: - Давайте здесь же, у этого киоска. В восемь вечера. А то потом к горке не пробьемся.

— Договорились! - кивнул я, и внутри что-то легко и радостно ёкнуло.

Мы попрощались. Я еще долго сидел на скамейке, глядя им вслед. Они шли, обнявшись, что-то живо обсуждая, и Оля один раз обернулась. Поймав мой взгляд, она быстро отвернулась и ускорила шаг.

Вернувшись в свою тихую гостиничную «квартиру», я не мог унять внутреннее возбуждение. Образ Оли не отпускал: живые карие глаза, смущённая улыбка, тот низкий, тёплый голос. Всё это будило во мне что-то давно уснувшее — острое, щемящее желание.

Спальня была погружена в полумрак. Я лёг на кровать, и тело само потянулось к разрядке. Ладонь скользнула под резинку трусов, нашла уже напряжённую, горячую плоть. Сжал крепче, начав привычные, размеренные движения.

Но сегодня это было не механическое удовлетворение. Каждое движение было подкреплено фантазией. Я представлял, как могла бы дрогнуть её рука, если бы я взял её за локоть. Как пахли бы её волосы в темноте. Как она могла бы тихо ахнуть, если бы наша встреча завтра повернулась иначе. Дыхание участилось, в ушах зазвенела тишина комнаты, нарушаемая лишь шорохом ткани и прерывистыми вздохами. Нарастающая волна чувства была стремительной и неудержимой. Я ускорил ритм, сжал сильнее, и через мгновение тело выгнулось в немой судороге, отпуская долгожданную разрядку горячими толчками.

Я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как спадает напряжение в мышцах и возвращается ровное дыхание. Влажная прохлада на коже напоминала о только что пережитом. Стыд был мимолётным, как дуновение. Гораздо сильнее было другое чувство — ясное осознание силы своего желания и твёрдое предвкушение завтрашнего дня. Опасная игра началась, и первая, тайная партия в ней осталась за мной.

9 мая выдалось тёплым, по-настоящему весенним вечером. Я пришёл к условленному месту у киоска с мороженым за десять минут до восьми, нервно поправляя воротник рубашки. В кармане бренчала плоская бутылочка «Рябина на коньяке» - на всякий случай, для храбрости. А храбрости требовалось: перед выходом я выпил в номере две хорошие рюмки из этой бутылки. Тёплая волна разлилась по телу, притупив остроту сомнений и придав уверенности.

Ровно в восемь увидел её. И замер. Оля была одна. И она была... неотразима. На ней было лёгкое платье с цветочным принтом, которое на первый взгляд казалось скромным, но его покрой был удивительно точным. Вырез лифа открывал гладкую кожу, красивую линию ключиц и соблазнительный, но не вульгарный намёк на округлость груди. Яркая помада подчёркивала пухлые, выразительные губы, тушь делала и без того яркие глаза огромными. Она пахла духами - терпко, сладко, празднично.

— Привет, - улыбнулась она, и в её взгляде читалась лёгкая, игривая дерзость.

— Привет. А где Таня?

— Заболела, бедняжка. Голова болит! - Оля сделала вид, что сожалеет, но в уголках её губ играла усмешка. Позже, уже много позже, она признается, что уговорила подругу «заболеть». Сказала, что хочет пойти одна.

Мы пошли не сразу к горке. Она предложила зайти в кафе «Вернисаж» на соседней улице. Место было душное, накурённое, но уютное. Мы взяли кофе по-восточному и по стопке ликёра «Клубника в шоколаде» - красного, сладкого и обманчиво лёгкого. Алкоголь из номера вступил в союз с ликёром. Я разговорился, стал смелее, шутил, ловил на себе её пристальный, одобрительный взгляд. Она слушала, подпирая подбородок ладонью, и её нога под столом случайно касалась моей. Каждый раз — крошечный электрический разряд.

К началу салюта мы уже вышли на Владимирскую горку. Народу было, как и предупреждали, видимо-невидимо. Пришлось встать совсем близко друг к другу, чтобы нас не разлучили. Она прижалась спиной к моей груди, и я чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья.

Небо над Днепром озарилось первой россыпью огней. Раздался грохот, и восторженный рёв толпы слился с канонадой. Искристые букеты рассыпались в небе, отражаясь в её широко раскрытых глазах. Она была прекрасна. Дикая, сексуальная, недоступная и такая близкая.

Я больше не мог сдерживаться. Когда небо вспыхнуло особенно ярким залпом, осветив её лицо алым и золотым, я наклонился и прикоснулся губами к её губам. Она не отпрянула. На мгновение она замерла, а потом ответила. Сначала осторожно, потом - с той же жадностью, что была и у меня.

Мы отступили в тень старой липы, скрывшись от всеобщего ликования. Позабыв про салют, мы целовались, как в последний раз. Её губы были сладкими от ликёра. Мои руки скользнули по её бокам, ощутили тонкую талию, рёбра, смелый изгиб бедер под платьем. Она вскрикнула тихо в поцелуй, когда мои пальцы коснулись боков её груди, и прижалась ко мне ещё сильнее, всем телом.

Когда небо потемнело, и толпа стала редеть, я, ещё не веря в свою наглость, прошептал ей на ухо, захваченный пьянящим коктейлем желания, алкоголя и вседозволенности этого вечера:

— Пойдём ко мне? В гостиницу. Там уютно.

Она оторвалась от моих губ, её карие глаза в темноте блестели, как мокрый агат. Она не сказала ни слова. Просто кивнула, быстро, решительно, взяв меня за руку. Её ладонь была горячей и влажной. И мы пошли, почти бежали, унося с собой праздничный грохот и заводя свою, тихую и стремительную, бурю.

Дверь номера захлопнулась, отрезая нас от всего мира. В прихожей пахло тишиной, старым паркетом и нашими возбуждёнными телами. Я щёлкнул выключателем, и зажёгся мягкий свет торшера.

— Хочешь выпить? - спросил я, голос был хриплым от поцелуев.

Оля кивнула, сбрасывая туфли. Её движения были развязными и грациозными одновременно. Я налил две рюмки оставшейся рябиновки. Мы чокнулись, выпили залпом. Ожог по груди разлился приятным теплом, сжигая последние остатки неуверенности.

Мы стояли посреди комнаты, и снова потянулись друг к другу. Этот поцелуй был уже другим - неспешным, исследовательским, влажным. Наши языки встретились, и я почувствовал вкус ликёра, её губной помады и чего-то сугубо её, женственного и возбуждающего. Мои руки нашли замок на её платье на спине. Расстегнул. Ткань мягко соскользнула с её плеч и упала на пол к её ногам.

Она стояла передо мной в одном только белье: простом белом лифе и таких же трусиках. И замерла, позволив себя разглядеть. Я отступил на шаг, и дыхание перехватило.

Оля была не просто красивой. Она была создана для того, чтобы сводить с ума. Её фигура = та самая, что рисуют на плакатах: высокая, стройная, с точеными плечами и длинными ногами. Талия - тонкая, в две ладони. А грудь... Грудь была настоящим чудом. Полная, высокая, с нежно-розовыми, уже набухшими от возбуждения сосками, чётко проступающими сквозь тонкий хлопок лифа. Она была явно третьего размера, и эта пышная, женственная мягкость на фоне хрупкого стана смотрелась невероятно соблазнительно.

— Ну как? - спросила она с вызовом, но в голосе слышалась тень неуверенности.

— Ты... нереальная! - выдохнул я и снова привлёк её к себе, целуя шею, ключицы, ту долину, что виднелась над лифом. Мои пальцы дрожали, когда я расстегнул крючок на её спине. Грудь высвободилась, и я, наконец, прикоснулся к ней губами. Она вскрикнула, запрокинув голову, и вцепилась пальцами в мои волосы.

Мы, спотыкаясь, двигались к спальне, срывая с меня одежду. Её руки были проворными и настойчивыми. Наконец, мы оба были обнажены. Она откинула покрывало, и мы рухнули на прохладные простыни. Я оказался сверху, чувствуя всем телом невероятную мягкость и податливость её кожи под собой.

Она обвила меня ногами, помогая, направляя. Моё возбуждение было болезненным, нетерпеливым. Я вошёл в неё одним долгим, глубоким движением. Она вскрикнула - не от боли, а от захлестнувшего нас обоих ощущения полноты. Она была тесной, влажной и невероятно горячей.

И тут меня накрыло. Годы супружеского секса по привычке, а потом и вовсе долгое воздержание в рейсах - всё это взорвалось в один момент. Вид её лица, искажённого страстью, её идеального тела подо мной, её стоны - всё это было слишком. Я пытался сдерживаться, думать о чём-то отстранённом, но её ноги сжали меня крепче, её бёдра пошли навстречу, и контроль лопнул.

Это было стремительно и неудержимо. Спазмы пронзили меня, и я, сдавленно застонал. Возбуждение было таким сильным, что когда я, почти теряя сознание от наслаждения, мой пульсирующий член выскользнул из неё, струи спермы брызнули, попав ей на низ живота, лобок и, по дуге, даже на подбородок и щёку.

Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Я лежал, прижавшись лбом к её плечу, охваченный жгучим стыдом. «Боже, какой же я идиот. Всё испортил».

Но Оля не оттолкнула меня. Она сначала замерла, ощущая тёплую влажность на своей коже. Потом тихо, с какой-то удивительной нежностью, рассмеялась.

— Ничего, ничего, - прошептала она, гладя мою вспотевшую спину: - Бывает. Видно, правда, давно не было?

Я лишь бессильно кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Не переживай, - её голос был ласковым. Она аккуратно сдвинула меня, села на кровати: - Давай примем душ. И... продолжим.

В тесной душевой кабине мир сузился до размеров скользкого кафеля, гула воды и пространства между нашими телами. Я включил воду, и струи, сначала прохладные, быстро стали горячими, наполняя пространство паром. Мы стояли лицом к лицу, и вода стекала по её лицу, смывая остатки помады, делая её черты удивительно юными и уязвимыми.

— Давай я, - прошептала Оля, взяв из моих рук кусок душистого гостиничного мыла. Её движения были медленными, намеренными. Она намылила ладони, и белая пена запенилась у неё в руках. Она начала с моей груди, круговыми, массирующими движениями, разгоняя мыльную пену по коже. Каждое прикосновение было одновременно гигиеничным и откровенно эротичным. Её пальцы скользили по соскам, заставляя их напрягаться, затем опустились к животу, и я невольно втянул его, чувствуя, как по телу пробегают мурашки.

Потом она повернула меня спиной к себе, и её мыльные руки опустились на мои плечи, начала массировать затекшие мышцы. Это был не просто намёк, а прямая подготовка. Она наклонилась, и я почувствовал, как её губы и язык касаются моего позвоночника, поцелуи перемежались с ладонями, смывающими пену. Я стоял, опершись ладонями о влажную стену, отдаваясь её вниманию, и возбуждение возвращалось, уже не паническое, а глубокое, уверенное, как этот тёплый поток воды.

Моя очередь. Я взял мыло из её рук. Она встала ко мне лицом, закрыв глаза, подставив себя под мои руки и под струи. Я начал с её шеи, смывая следы нашей первой страсти, затем медленно, с почти религиозным трепетом, опустил намыленные ладони на её плечи, ключицы. Она вздохнула, когда мои большие руки наконец обхватили её грудь. Я мылил их долго, тщательно, ощущая под пальцами удивительную упругость и мягкость, лаская круговыми движениями каждый сантиметр, пока соски не затвердели, выступая острыми бугорками из белой пены. Она выгнулась навстречу, тихо постанывая.

Пена стекала по её тонкой талии. Я присел на корточки, ведя ладонями по её бёдрам, по длинным, идеально ровным ногам, намыливая каждую икру, каждую лодыжку. Атмосфера была сгущенно-чувственной, каждый звук - шум воды, скрип нашей кожи о кожу, её прерывистое дыхание - казался невероятно громким.

Вставая, я позволил своей руке скользнуть по внутренней стороне её бедра. Она вздрогнула и раздвинула ноги чуть шире, приглашая. Я не стал торопиться. Мои пальцы, скользкие от мыла, нашли её лобок, затем - густые, мокрые от воды и мыла волосы, а под ними - ту самую горячую, трепетную влажность. Она вскрикнула, когда я начал осторожно, но настойчиво массировать её пальцами, чувствуя, как всё её тело напряглось, а затем затрепетало в серии мелких судорог. Она схватилась за мои плечи, чтобы не упасть, её ноги подкосились.

— Теперь... Теперь ты! - выдохнула она, открывая глаза, полные тёмного желания.

Она развернула меня и мягко прижала лицом к кафельной стене. Её тело прильнуло к моей спине, её грудь прижалась к лопаткам, а одна рука обвила меня за талию. Другой рукой она взяла мыло и начала намыливать меня сзади: спину, поясницу, ягодицы. Её движения были уже не нежными, а властными, обладающими. Она присела, и её пальцы, скользкие и проворные, прошлись между моих ягодиц, заставив меня сжаться от неожиданного и острого удовольствия. Потом её рука обогнула моё бедро спереди, и её кулак, твёрдый и уверенный, обхватил мой член, уже стоявший колом. Она начала водить им вверх-вниз, её движения идеально совпадали с ритмом падающей воды. Это было нестерпимо интенсивно — холодная стена, горячая вода на спине и её жаркая, цепкая ладонь спереди.

— Я хочу тебя! - прошептала она мне на ухо, перестав двигать рукой: - Сейчас!

Я развернулся. Лицо её было раскрасневшимся, губы приоткрыты. Я поднял её, и она, поняв, обвила мои бёдра ногами, упершись спиной в стену. Я держал её за ягодицы, и после секунды поиска, вошёл в неё. На этот раз - медленно, преодолевая сопротивление, наслаждаясь каждой миллиметром погружения в её обжигающую, скользкую от воды и возбуждения глубину. Она вскрикнула, запрокинув голову, и её мокрые волосы хлестнулись о кафель.

Я начал двигаться. Поза была неудобной, требовала усилий, но невероятно глубокой. Каждый толчок отзывался эхом по всему телу. Она цеплялась за меня, её ноги сжимали меня всё крепче, её стоны терялись в шуме воды. Я смотрел, как её грудь колышется в такт нашим движениям, как капли воды скатываются с сосков. Её лицо было искажено гримасой чистого, бездумного наслаждения.

Оргазм Оли начался с резкой смены ритма - её ровные, глубокие толчки сменились короткими, жадными судорогами. Она внезапно замолчала, закусив губу, но это молчание было красноречивее любых стонов. Всё её тело напряглось в одной дуге, ноги, обвитые вокруг меня, свело судорогой.

Внутри неё началось - ритмичные, мощные сжатия, будто сама её плоть пыталась меня вобрать и не отпустить. Её лицо исказила гримаса абсолютной, бездумной отдачи: глаза закатились, из приоткрытых губ вырывался лишь хриплый, сдавленный выдох. По щекам, смешиваясь с водой душа, потекли быстрые, непроизвольные слёзы.

Пик длился вечно и мгновенно. Потом она обмякла вся сразу, тяжело и безвольно повиснув на мне, только внутренние пульсации ещё долго бились частой, затихающей волной, высасывая из нас обоих последние капли ощущений. Она не открывала глаза, просто дышала мне в шею прерывисто и горячо, полностью сломленная и отданная на милость.

Чувствуя, как волна нарастает где-то в основании позвоночника, я вытащил член из неё. Она сползла по мне, опустившись на колени. Её карие глаза, полные понимания и согласия, смотрели на меня снизу вверх, сквозь завесу струй. Она обхватила основание моего члена своей влажной, горячей ладонью, сжав её в тугой кулачок, и начала двигать рукой в том же неумолимом, влажном ритме.

Я убрал руки с её головы, лишь положив их на влажные волосы, не направляя, а просто чувствуя её. Взгляд был прикован к её лицу, к губам, приоткрытым в тяжёлом дыхании. Когда кульминация нахлынула, она была долгой, мучительной и сладкой. Я кончил, застонав, и она уловила каждую пульсирующую струю в свой сжатый кулак, не проронив ни капли. Её ладонь стала тёплой и липкой.

Она держала так несколько секунд, глядя мне в глаза, а потом поднялась и разжала руку, подставив нашу смесь спермы и воды под очищающий поток. Потом просто прижалась ко мне, и мы стояли так, обнявшись под душем, пока вода не начала остывать. В этой тесноте, в этом гуле, мы нашли не просто разрядку, а странное, мгновенное понимание, молчаливый договор между двумя одинокими телами в чужом городе.

***

Мы вышли из душа, обтерлись большим грубым полотенцем, и влажный парный воздух, казалось, только усилил нагнетавшуюся между нами напряженность. Моё возбуждение, вместо того чтобы угаснуть, после её яркого финала стало глухим, настойчивым стуком в висках. Оно требовало продолжения, но уже не в лихорадочной спешке, а в каком-то новом, осознанном ключе.

Мы снова оказались на кровати, на прохладных, слегка влажных простынях. Оля лежала на боку, опираясь на локоть, и смотрела на меня изучающе. Вода сделала её волосы темнее, они тяжелыми прядями лежали на подушке. Капли влаги еще сверкали в углублении её ключицы.

— Сергей... - её голос был тихим, хрипловатым от недавних криков. — А как ты... относишься к минету?

Вопрос прозвучал так просто и прямо, что я на секунду опешил. В моём браке это была запретная, неловкая тема. Лена стеснялась, краснела, делала это лишь пару раз под моими настойчивыми, почти унизительными просьбами - быстро, с закрытыми глазами, будто выполняла неприятную обязанность. До свадьбы тоже был скудный опыт - девушки делали это робко, неохотно, словно боялись. Это всегда было скорее жестом уступки, чем страсти.

— Отношусь... положительно, - выдавил я, чувствуя, как кровь приливает не только к одному месту, но и к щекам: - Но у меня... не много опыта. В смысле, у партнерш.

Оля улыбнулась - не насмешливо, а с легкой, понимающей нежностью.

— Тогда расслабься. И просто получай удовольствие.

Она медленно перевернулась, скользнув вниз по простыне. Её движения были плавными, без тени смущения. Она устроилась между моих расставленных ног, опершись локтями о мои бедра. Сначала она просто смотрела - долгим, изучающим взглядом, от которого я весь сжался внутри. Потом её пальцы, прохладные и нежные, обхватили основание. Не для дела, а словно для знакомства - она ощупала, погладила, взвесила на ладони. Этот тактильный осмотр был невероятно возбуждающим.

Затем она наклонилась. Но не сразу взяла в рот. Сначала её губы, мягкие и влажные, коснулись головки - лёгкий, почти воздушный поцелуй. Потом ещё один, чуть ниже. Она целовала и ласкала его губами, как будто это были мои губы, вдоль всего ствола, до самого основания, и обратно. Её дыхание, теплое и ровное, обжигало кожу. Я закинул голову на подушку, сжав кулаки в простынях. Это была уже не техника, а какая-то медленная, сладостная пытка.

И только когда я уже был на грани, она, наконец, взяла член в рот. Не сразу глубоко, а лишь кончик, обвив его губами. И тут началась магия. Её язык - плоский, широкий, невероятно подвижный - заскользил по самой чувствительной части, под уздечкой, рисуя бесконечные, сложные узоры. Это было совершенно не похоже на робкие тычки, которые я знал раньше. Она не просто сосала. Она играла. Чередовала глубокие, медленные погружения, когда я чувствовал, как касаюсь задней стенки её горла, с быстрыми, короткими движениями только головкой. Её щеки втягивались, создавая идеальный вакуум, а одна её рука продолжала ласкать мои яйца, нежно перебирая и поглаживая кожу.

Вид был ошеломляющий. Я смотрел вниз, на её склоненную голову, на смуглые плечи, на то, как её губы, яркие даже без помады, плотно обхватывают меня. Её глаза были открыты, и она смотрела на меня снизу вверх - этот взгляд, полный власти, знания и откровенного наслаждения от процесса, сводил с ума больше всего. Она явно получала кайф от самого действия, от своей власти надо мной в этот момент.

Ощущения нарастали, складываясь в единую, невыносимо-сладкую симфонию: влажная, бархатистая жара её рта, виртуозные движения языка, лёгкие пощипывания её пальцев, её довольное, немного хриплое посапывание. Мой таз начал непроизвольно приподниматься навстречу, но она мягко, но твердо прижала моё бедро ладонью, полностью контролируя ритм.

— Оля... я сейчас... - успел я прохрипеть, чувствуя, как сжимается всё внутри.

Мой оргазм на этот раз был не взрывом, а долгим, глубоким и всесокрушающим извержением, которое выворачивало меня наизнанку. И Оля, своим тихим, сосредоточенным вниманием, была его полновластной хозяйкой.

Всё началось не с толчка, а с медленного, неумолимого смещения центра тяжести где-то в самой глубине живота. Как будто тяжёлый, раскалённый шар покатился от солнечного сплетения вниз, собирая по пути все нервные окончания, всю накопившуюся за долгие месяцы и годы напряжение. Язык Оли, её губы, её влажное, бархатное тепло — всё это создавало идеальный фокус, точку, в которую стягивалась вся Вселенная моего тела.

И вот оно — первое сжатие. Не судорога, а мощная, глухая пульсация в самых корнях, отозвавшаяся эхом во всём теле, от кончиков пальцев ног до кожи головы. Я вскрикнул — звук был сдавленным, хриплым, незнакомым мне. Я вцепился руками в простыню, моё тело выгнулось, оторвав лопатки от кровати.

Оля не просто позволила - она приняла. Приняла всё. Первый выброс был самым сильным, почти болезненным по своей интенсивности. Я чувствовал, как горячая волна вырывается из меня и исчезает в её тепле, а её горло сглотнуло, приняв дар без малейшего отторжения. Это само по себе было невероятным, разрешающим чувством - полное, безоговорочное приятие.

Но на этом не закончилось. Оргазм был долгим, волнообразным. Каждая последующая пульсация выжимала из меня новую порцию - уже меньше, слабее, но от этого не менее сладостной. Я лежал, беспомощный, полностью отданный на её милость, наблюдая за тем, как её щёки слегка втягиваются в такт этим последним, затихающим спазмам. Это была не просто физическая разрядка. Это было потрясение. Годами мой секс был скупым, тихим, отмеченным чувством долга и легкой неловкости.

Когда пульсации окончательно стихли, она медленно отпустила меня. Её губы блестели. Она не стала сразу что-то говорить, а лишь приподнялась, и я увидел на её подбородке и нижней губе небольшую, полупрозрачную каплю моей спермы. Она не смахнула её, а просто облизнула губы, ловя её кончиком языка, - движение не вызывающее, а естественное, завершающее ритуал. Этот маленький, интимный жест вызвал во мне новую, уже чисто эмоциональную волну - смесь острой нежности, благодарности и какого-то первобытного торжества.

Я был полностью опустошён. Дыхание срывалось, мышцы дрожали мелкой дрожью, как после заплыва в ледяной воде. В голове не было мыслей, только белый, беззвучный шум и яркие всполохи удовольствия, ещё отдающиеся эхом в нервной системе.

Оля поднялась, лёгким движением вытирая пальцами уголок рта, и снова прилегла рядом, прижимаясь ко мне всем телом. Её кожа была горячей.

— Всё? - тихо спросила она, и в её голосе я услышал не насмешку, а заботу, желание убедиться, что со мной всё в порядке.

Я мог только кивнуть, не в силах произнести ни слова. Я притянул её к себе, чувствуя, как наше потное, липкое от спермы и слюны тело сливается в одно целое. Это был не просто секс. Это было землетрясение, после которого ландшафт души изменился навсегда. И эта маленькая капля на её губе была его видимым, сокровенным знаком.

Она не отстранилась. Вместо этого её движения стали чуть быстрее, чуть глубже, а её свободная рука крепче обхватила основание, создавая идеальное, тугое кольцо. И в этот момент, глядя мне прямо в глаза, она позволила мне кончить. Приняла всё, без единого движения отвращения, лишь её горло сглотнуло раз, другой. А потом она ещё несколько секунд продолжала, вытягивая самые последние, слабые спазмы, пока я не застонал, полностью опустошенный и обессиленный.

Она медленно отпустила меня, облизала губы, и снова легла рядом, прижимаясь горячим, гибким телом.

— Ты как? - прошептала она мне на ухо.

Я мог только кивнуть, не в силах выговорить ни слова. Я просто обнял её, чувствуя, как наша кожа снова становится липкой — теперь уже от пота и этого нового, всепоглощающего откровения.

***

Мы лежали под одним одеялом, и тишина комнаты казалась теперь звонкой, наполненной отзвуками только что отгремевшей бури. Оля вернулась из душа, пахнущая мылом и прохладой, и устроилась рядом. Я сходил следом, пытаясь холодной водой остудить не тело - оно уже остыло, а странное, тлеющее внутри беспокойство. Но стоило нам оказаться рядом в темноте, под тяжелым одеялом, как это беспокойство снова ожило.

Сначала мы просто лежали спиной к спине, дыша в такт. Но между нами было не больше десяти сантиметров, и это расстояние стало невыносимым. Я осторожно, почти неосознанно, откинулся назад, пока моя спина не прижалась к ее спине. Через ткань моей запасной летней тельняшки (она надела её после душа) я чувствовал тепло её кожи, изгиб позвоночника. Она не отодвинулась. Наоборот, слегка прижалась в ответ.

Это был сигнал. Я перевернулся, положил руку ей на талию поверх одеяла. Она вздохнула. Моя ладонь скользнула под рубашку, коснулась гладкой, теплой кожи на её боку. Она замерла, а потом сама повернулась ко мне. В полумгле я видел только смутные очертания ее лица, блеск глаз.

Поцелуй начался с нежности. Просто соприкосновение губ, вопрос и ответ. Потом он стал глубже, влажнее. В ее ответе не было той первоначальной жадности, а была усталая, ласковая податливость. Её рука коснулась моего лица, пальцы провели по щеке, по линии челюсти. Во мне снова загорелось то самое неуемное, благодарное желание.

— Я снова хочу тебя... - прошептал я, но не для того, чтобы требовать, а скорее признаваясь: - Я хочу сделать для тебя что-то. Но я... не очень умею...

Оля мягко отстранилась, чтобы взглянуть на меня: - Что ты имеешь в виду?

— Ты дала мне так много... - мои слова путались. Я наклонился и начал целовать ее шею, ключицы, скользя вниз по телу. Дрожащими от неуверенности руками я отодвинул одеяло, задрал подол короткой тельняшки. Она не помогала, но и не мешала, позволяя мне действовать, наблюдая.

Мой опыт в этом был близок к нулю. Лена не любила, когда я касаюсь её там, считала это грязным и стыдным, отталкивала мою голову. У меня остались лишь смутные воспоминания из юности, больше похожие на неловкую возню. Но я хотел попробовать. Хотел отблагодарить её тем же вниманием к её удовольствию.

Я целовал ее живот, бедра, внутреннюю сторону колен. Дрожь, пробегавшая по ее коже, придавала мне смелости. Когда мои губы и, наконец, язык коснулись её, она тихо ахнула и выгнула спину. Я действовал неумело, слишком прямо, слишком сосредоточенно. Но, кажется, сама моя робость, моя полная поглощенность процессом, трогала её. Её пальцы сплелись в моих волосах не для того, чтобы направлять, а просто для связи. Она дышала все чаще, её бедра начали совершать едва уловимые, круговые движения.

— Вот так... да...- выдохнула она, и это было всё, что мне было нужно. Я нашел ритм, подстроился под её реакции. Её удовольствие, её мягкие стоны были для меня лучшим руководством. Я забыл о своей неловкости, полностью погрузившись в это новое для меня ощущение — давать, изучать, чувствовать, как она расцветает под моими губами.

Когда её тело начало содрогаться от первого, неглубокого, подступающего оргазма, она мягко оттянула меня за волосы.

— Довольно... - прошептала она, голос был густым от наслаждения: - Теперь я...

Она легко сменила наши позиции, снова скользнув вниз. Её минет на этот раз был другим. Не исследовательским, не нежным, а благодарным. Быстрым, уверенным, целеустремленным. Она знала теперь, что мне нравится, и давала это без остатка. Я лежал, парализованный волной нарастающего наслаждения, глядя, как её голова движется в темноте, и, чувствуя, как с каждым движением её языка и губ я теряю контроль.

Но она снова остановилась на краю. Отстранилась, тяжело дыша.

— Я хочу тебя внутри, - сказала она просто и забралась на меня сверху, оседлав меня. Медленно, чувственно, глядя мне прямо в глаза, она приняла меня в себя. Это был невероятный вид — её силуэт надо мной, изгиб спины, грудь, очерченная под тканью рубашки.

Она начала двигаться. Не просто «скакала», а двигалась с какой-то почти ленивой, хищной грацией. Её руки лежали на моей груди, она откинула голову, и её волосы рассыпались по плечам. Я держал её за бедра, помогая ритму, но ведущей была она. Полная, абсолютная власть над нашим общим удовольствием. Она то опускалась почти полностью, то приподнималась, играя глубиной, контролируя каждую секунду.

Чувство было ошеломляющим. Я был и пассивен, и невероятно активен одновременно. Вид её наслаждения, её лица, искаженного страстью, стоны, которые она уже не пыталась сдерживать, — все это доводило меня до той грани, где мысли распадаются.

— Оля... я сейчас... не могу... - успел я выдохнуть, чувствуя, как все мое существо сжимается в тугой, горячий узел.

Она поняла. В последний момент, с почти животной ловкостью, она соскользнула с меня и снова наклонилась. Её губы обхватили меня, и как раз в этот момент я кончил - долгой, мощной, изматывающей пульсацией, которая, казалось, выжимала из меня всю жизненную силу. Она приняла всё, и на этот раз, когда она подняла голову, капли моей спермы остались на её губах и подбородке. Она тяжело дышала, смотря на меня снизу вверх, и в её взгляде читалась усталая, глубокая, взаимная удовлетворенность.

Она не пошла сразу смывать. Просто упала рядом, прижавшись ко мне всем телом, липким, пропахшим нами обоими. Ее рука легла мне на грудь, а щекой она уперлась в мое плечо. Мы не говорили ни слова. Не было сил. Было только это гудящее, пустое, блаженное спокойствие после долгого, извилистого пути к взаимному краю. В этой тишине и близости не было ни стыда, ни сожалений, только простая, животная правда двух тел, нашедших друг в друге то, чего так не хватало.

***

Эта неделя в Киеве пролетела как один долгий, жаркий, вырванный из реальности сон. Днем я гулял по красивому городу, любуюсь им, но все мысли уже были там, в уютной гостинице, где меня ждала она. Вечера и ночи мы прожигали друг в друге с ненасытной жадностью, будто пытаясь втиснуть в эти несколько дней целую совместную жизнь. Мы говорили обо всем, кроме главного. Я упивался её смехом, её умом, её взглядом. И с каждым днем внутри меня росло щемящее, сладкое и мучительное чувство, которое я боялся назвать, но это была любовь. Любовь, пришедшая не вовремя и не туда. Если бы не маленький Илюшка, чье личико вставало перед глазами в редкие мгновения тишины, я бы, кажется, нашел в себе смелость перевернуть всю жизнь с ног на голову. Но я был связан. Не только обещаниями, а тяжестью ответственности, въевшейся в кости. Я был отцом.

День отъезда настал как приговор. Буксир с траулером на тросе ждал у причала завода. Мои вещи были упакованы. Мы стояли в номере, и в воздухе висело невысказанное.

— Ты напишешь мне? - тихо спросила Оля, глядя в окно. На ней было то самое платье, в котором мы познакомились. Её слова прозвучали как нож. Я понял, что за всю эту неделю ни разу не обмолвился о жене. Не солгал прямо, просто... утаил. И теперь эта ложь молчания давила на горло.

— Я... обязательно, — выдавил я, понимая всю гнусность этой лжи. Обязательно? А что я напишу? Как растёт мой сын Илья? Как поживает моя жена Лена? И я прекрасно знаю, что писать тебе нельзя. Потому что есть Лена. Потому что есть сын. Потому что я женат.

Мы спустились вниз. У выхода из гостиницы она вдруг обернулась и прижалась ко мне в последнем, отчаянном поцелуе. Ее губы дрожали.

— Сергей, - прошептала она, и по ее щеке скатилась первая, блестящая слеза: - Будь счастлив!

Она не стала ждать, пока я найду слова - какие слова могли быть уместны? Развернулась и почти побежала по улице, даже не оглянувшись. Я стоял, как истукан, с тяжелым чемоданом в руке, и смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась в майской дымке утра.

И только тогда, когда трамвай увез её из вида, я с холодным ужасом осознал: я даже не спросил ее полного адреса. Не спросил, где она живет, где учится. Будто стер её из будущего одним махом. Будто эти семь дней и должны были остаться просто сном.

На душе было тяжело, пусто и горько. Я шел к причалу, и каждый шаг отдавался эхом в опустошенной груди. Я терял что-то огромное, возможно, самое настоящее, что со мной случалось. Но поезд жизни, как и тот буксир, уже давал гудок. Впереди были реки, каналы, долгий путь домой, к своим обязанностям, к другой любви - тихой, привычной, обязанностной. Я поднялся на борт, на своего корабля. Ветер с Днепра был теплым, но внутри все похолодело. Рейс начинался. Жизнь, со всеми ее правильными и непоправимыми выборами, продолжалась...

Продолжение следует

Александр Пронин

2026