Тропинка, петляющая между столетними, смолистыми соснами, сразу же поглотила Лику со своими новыми "ухажерами", укрыв их от яркого, слепящего солнца и любопытных глаз. 

Лика кожей спины чувствовала взгляд Стаса, который шел сзади. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком, и она ловила себя на том, что дышит чаще, чем нужно, хотя идти было совсем не трудно. 

А потом его рука нагло, без всякого стеснения легла на её задницу. Пальцы сжали ягодицу, помяли, будто пробуя на спелость, и он даже не ускорил шаг и не сделал вид, что это случайность. Просто шёл и лапал, как своё.

Лика дёрнулась сначала, мысль о Сане кольнула где-то в затылке: а вдруг увидит? Вдруг пойдёт следом, дурачок, вдруг решит проверить? Она даже быстро оглянулась, но тропинка уже сделала крутой поворот, и пляж скрылся за стеной папоротника. Она увидела только зелень, переплетённые ветви и лицо Стаса с горящими глазами. 

Нет. Они далеко, слишком далеко. Лес плотный, а тропинка извилистая. Она выдохнула, сама, не понимая зачем, сильнее оттопырила задницу назад, навстречу ладони Стаса, и повела бёдрами.

Стас довольно хмыкнул, и только крепче сжал пальцы. Он лапал её без стеснения, и от этих прикосновений по её коже бежали мурашки, смешанные с горячей, тягучей волной где-то внизу живота.

Едва они отошли на несколько десятков метров от пляжа, за крутой поворот, где густой папоротник и колючие кусты дикой акации образовали замкнутую, приватную беседку, Кирилл остановился, облокотившись о шершавый, потрескавшийся ствол старой сосны. 

— Ну что, Лика, — сказала он с лёгкой дрожью нарастающего желания. — Приступаем к делу, а? 

Он поправил шорты, оттянул ткань на паху, и даже в полумраке было видно, как там всё взбугрилось и натянуло материю.

— Ждать не хочется. У меня тут уже давно, с самой поляны, штаны трещат по швам. Всё на тебя смотрю и смотрю.

Стас встал рядом, блокируя ей путь назад, опираясь плечом о соседнее дерево, и загораживая собой просвет между стволами. 

— Давай, мамочка, — сказал он, и слово это, "мамочка", прозвучало особенно пошло, — покажи-ка тот самый фирменный, высший класс, о котором Димон так восторженно трепался. 

Он усмехнулся, сверкнув белыми зубами.

— Мы ведь ради тебя от мороженого отказались, это многое значит. Мы ценители, понимаешь?

Лика оглядела их обоих томным, оценивающим взглядом опытной соблазнительницы.

Её загорелое лицо, чуть раскрасневшееся после долгого дня на солнце, покрылось лёгким румянцем от внутреннего жара. Припухшие губы тронула самоуверенная, чуть презрительная улыбка, полностью лишённая неловкости и стыдливости, с которой она ещё утром поправляла купальник на людном пляже. 

Её соблазнительное тело в своём ярком бикини, казалось, излучало тепло и светилось изнутри. Она стояла, чуть выставив вперёд бедро, и вся её поза дышала готовностью и обещанием райского наслаждения. 

Воздух вокруг дрожал, насыщаясь запахом женщины, готовой сдаться, но желающей поторговаться.

— Двое на одного? — притворно, с кокетливым возмущением сказала она, скрестив руки на груди.

Её полные груди, едва прикрытые тонкой тканью лифа, приподнялись, притягивая взгляды парней с непреодолимой силой. 

— Это нечестно, бандиты. — Она покачала головой. — Меня же совсем задавят тут, бедную, несчастную, обгоревшую женщину. 

Она сделала паузу, давая им рассмотреть себя всю, от волос на макушке до изящных ступней в шлепанцах, утопающих в мягких иголках.

Это была обычная женская игра, в которой отказ означает согласие, а возмущение приглашение.

— Я хрупкая, как фарфоровая куколка. — Она провела ладонью по своему бедру от колена вверх, к самой кромке бикини. — Сломаете.

— Не бойся, красотка, — Кирилл провёл ладонью по её обнажённому, бархатистому плечу, задерживаясь на каждом участке кожи, будто пробовал её на вкус. 

— Мы тебя... развлечём. 

Он говорил и одновременно расстёгивал пуговицу на шортах. 

— По полной программе. 

Молния поползла вниз с тихим, шипящим звуком. Лика вздрогнула, но не отвела взгляда. Смотрела как расходится ткань, открывая то, что уже давно было готово вырваться наружу.

— Сначала я, потом он. — Кирилл говорил и не отрывал от неё глаз, ловя каждую реакцию. — Или наоборот. 

Стас, стоявший рядом, не отставал. Его руки работали синхронно, будто они с Кириллом репетировали этот номер сотни раз. Шорты расстегнулись, молния поползла вниз, и Стас шагнул ближе, сокращая расстояние между ними почти до нуля.

— Или... одновременно, если потянешь. — Кирилл усмехнулся, словно точно знал, что она обязательно потянет. — Как сама захочешь. Ты тут главная.

Их члены вывалились наружу одновременно, будто по команде. Тяжёлые, налитые кровью, с влажно блестящими головками, они торчали в полумраке леса, направленные на неё, как два орудия, готовых к залпу. 

Лика смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Член Кирилла был чуть длиннее, более аристократичный. У Стаса короче, но очень толстый с тяжёлыми яйцами, поджавшимися от нетерпения.

Лика, не дожидаясь дальнейших приглашений, опустилась на мягкий, пружинистый ковёр из бурой хвои и сухих иголок, с такой грацией, будто исполняла  хорошо отрепетированный танец. 

Их члены оказались прямо у её лица, и она могла разглядеть каждую деталь: набухшие вены, отливающие синевой под натянутой кожей, капельки смазки, выступившие на самых кончиках, и лёгкое подрагивание, выдающее нетерпение.

— Ну, смотрите же, не дёргайтесь, мои юные, нетерпеливые боги, — сказала она, беря в свои умелые руки сразу два возбуждённых, дёргающихся от желания члена. 

— А то в глаз попадёте нечаянно, придётся потом на пляже всем объяснять, откуда у меня фингал. Скажу, что мальчики плохо себя вели и хулиганили. Не умеют себя с дамами вести.

Пацаны засмеялись. Лика наклонилась и без лишних прелюдий взяла в рот член Кирилла, скользнув губами по всей его длине, глубоко и жадно принимая его в себя до самого основания, пока нос не уткнулся в его лобок. Губы плотно обхватили ствол, язык прошёлся по чувствительной нижней стороне, и влажное, хлюпающее тепло её рта сомкнулось вокруг него.

Кирилл выдохнул резким, сдавленным стоном, и голова его мотнулась назад, с глухим стуком ударившись затылком о шершавую кору сосны. Глаза закатились, а руки впились в ствол дерева по бокам, ища опоры, потому что ноги вдруг перестали держать.

Стас смотрел на это, затаив дыхание. Его член в руке Лики дёргался и сжимался в нетерпении, и он не знал, сколько ещё сможет стоять, не требуя своей очереди.

Лика, не останавливаясь, и не вынимая член Кирилла из своего рта, только повела глазами в его сторону, и в её затуманенном взгляде он уловил обещание: «Ты Следующий».

Её язык работал виртуозно, демонстрируя отточенную годами технику, будто она всю жизнь только и делала, что совершенствовала мастерство минета. В каждом её движении сквозила настоящая любовь и  благоговейная страсть к этому делу.

Она скользила языком по головке члена Кирилла нежными, обводящими кругами, заставляя мышцы его живота напрягаться в сладкой судороге. Потом ритм менялся, становился интенсивным и настойчивым. Язык массировал чувствительные места с дерзким напором, и Кирилл тяжело выдыхал воздух сквозь сжатые зубы.

А затем она погружалась глубже, принимая член в самое горло, до лёгкого удушья, и эти мгновения были самыми сладкими от ощущения, как пульсирует плоть внутри неё, и как тело мужчины теряет контроль, отдаваясь на милость её губ и языка.

Потом, не останавливаясь, она переключилась на Стаса. Плавно, без резких движений, будто во сне, её губы переместились с одного на другого, и Стас со свистом втянул воздух, когда её влажный, горячий ротик сомкнулся вокруг его головки. Язык повторил тот же танец: круги, нажим, глубина, и ноги Стаса подкосились. Ему пришлось опереться о ствол сосны, чтобы не упасть.

Лика наслаждалась каждой секундой этого процесса. Тем, как её собственное тело, склонённое на коленях в хвое, становилось центром вселенной для двух молодых, сильных самцов, и как их животные, непроизвольные стоны вырывались из глоток помимо воли. Парни впивались руками в её волосы, то направляя, то просто цепляясь за реальность, ускользающую от них с каждым движением её языка.

Их тренированные тела напрягались до предела под её ладонями, а потом вдруг слабели и теряли упругость, когда она делала особенно глубокий, медленный заглот. Лика чувствовала эту власть над ними каждой клеточкой своего тела. Власть женщины, которая дарила наслаждение, доводила до грани и заставляла забывать обо всём на свете.

Глаза её были прикрыты, а на лице застыло выражение глубокого блаженства. Она была в своей стихии, в самом сердце бури, которую сама же и вызывала. 

— Охуенно, мамка... — выдохнул Стас и впился руками в её растрёпанные волосы, притягивая ближе и глубже, хотя глубже уже было некуда. — Ты просто богиня этого... дела. 

Он запнулся, не в силах подобрать слова, и выпалил.

— Димон не врал, блядь. Он даже преуменьшил.

Кирилл, стоявший рядом, тяжело дышал. На лбу его выступила испарина.

— Не отвлекай её, — прохрипел он. — Пусть работает, концентрируется.

Он смотрел на неё сверху вниз, на её ритмично двигающуюся голову, и на то, как послушно и жадно она принимает в себя член его друга.

— Видишь, как старается? — сказал он с нотками восхищения. — Как входит во вкус, как ей это нравится. Натуральная, прирождённая шлюха.

Лика слышала их слова, и каждое из них проникало в неё, смешиваясь с ритмом её движений и влажным жаром во рту. Она постепенно наращивала темп, перескакивая с члена на член, и двигалась всё быстрее, отдаваясь этому сладкому, добровольному унижению.

***

В какой-то момент с основной тропинки, всего в нескольких метрах от них, донёсся беззаботный смех и оживлённые голоса. Явно какая-то семья с детьми возвращалась с моря. Женский голос что-то негромко говорил, мужской отвечал короткими фразами, и поверх всего этого чётко послышался звонкий детский голос: "Мама, а я ракушку нашёл большую-пребольшую! Смотри, какая красивая!" 

Лика остановилась, но не из-за страха быть обнаруженной, а скорее из-за острого, запретного азарта, щекочущего нервы. Её тело напряглось, превратившись в тугую, натянутую струну. Член Кирилла застыл у неё во рту, губы плотно сомкнулись вокруг него, и она почувствовала, как часто и быстро пульсирует в нём кровь. Пальцы впились в бёдра пацанов, и Лика прислушалась.

Голоса приближались. Совсем рядом. За стеной папоротника. Ещё несколько шагов, и они увидят женщину на коленях в хвое, с двумя членами во рту. Увидят её растрёпанные волосы, полуголое тело и затуманенные глаза.

Лика чуть приглушила движения. Влажные, хлюпающие звуки, которые до этого наполняли лесной воздух, исчезли, сменившись интенсивной работой языка, который двигался быстро, и настойчиво, но теперь без единого звука, которые могли бы выдать их присутствие. 

Парни притихли, затаив дыхание, упиваясь риском и близостью катастрофы, от которой кровь бежала по венам быстрее, а член становился твёрже, чем когда-либо. 

Голоса поравнялись с ними. Детский смех. Женское "осторожнее, не упади". Шарканье ног по тропинке. Сердце Лики колотилось где-то в горле, но руки не дрожали, а язык не сбивался с ритма. Она работала в полной тишине, как заведённый механизм, и от этого безмолвия возбуждение становилось ещё более невыносимым.

А потом звуки стали стихать, удаляться и таять в зелёной чаще, пока не исчезли совсем, оставив только лесной шум и их прерывистое дыхание.

Лика выдохнула и с удвоенным усердием, с какой-то мстительной яростью, снова принялась за дело. Язык впился в член, губы сжались до предела, а голова задвигалась в бешеном, неистовом ритме, будто она хотела наверстать потерянные секунды наслаждения. Выжать из них, из себя, и из этого момента всё до последней капли.

— Да, вот так... вот так, шлюха... — застонал Кирилл, уже не в силах сдерживаться. Он впился в её волосы и потянул на себя, насаживая её рот на свой член ещё глубже, до самого горла, и Лика замурлыкала от этого ощущения лёгкой боли, смешанной с удовольствием. — Глотай всё, принимай всё, ты же этого хотела... 

Его бёдра начали двигаться в такт её ритму, всё смелее входя в её влажный, гостеприимный рот. Лика подавалась навстречу, принимая его в  горло, расслабляя мышцы и позволяя проникать  до того рубежа, за которым начинается лёгкое удушье.

Стас, видя это, потерял последние остатки терпения. Его дыхание  превратилось в тяжёлые, рваные выдохи. Он придвинулся ближе, направляя себя к её губам, проводя головкой по её щеке. 

Лика яростно металась между ними. Ритм её движений стал бешеным и безжалостным, и к себе, и к ним. Рот  жадно, до спазмов в горле обрабатывал один член, а рука в это время быстро и сильно надрачивала второй. 

Потом они менялись, член выскальзывал из губ, и рука тут же перехватывала его, продолжая движение, а рот уже набрасывался на другой член, не давая ему остыть.

Парни не в силах были выдержать этот бешенный темп. Лика, не оставила им ни единого шанса. В какой-то момент Кирилл дёрнулся, и пальцами впился в её волосы с такой силой, что её голова мотнулась вперёд, принимая член до какой-то немыслимой глубины. Он начал кончать ей в рот, выдохнув что-то нечленораздельное.

Лика вырвалась, подняла голову, и в этот момент к Кириллу присоединился Стас, надрачивая свой до предела возбужденный член. Парни продолжили кончать вместе, прямо ей на лицо.

Полились горячие, густые струи. Первая, от Кирилла, попала на щёку и потекла тёплой дорожкой к подбородку. Вторая, от Стаса, прямо на губы, и Лика поймала её языком, смакуя и пробуя на вкус. Третья залила глаз, Лика зажмурилась, подставилась и приняла.

Она сидела на коленях, запрокинув лицо к небу, и солнце, пробиваясь сквозь сосновые кроны, золотило её кожу, покрытую белыми, тягучими разводами. 

Сперма медленно стекала по щекам, подбородку и  шее, впитываясь в разгорячённую кожу влажными пятнами. Тяжёлые капли срывались вниз и падали на бурый ковёр из хвои. 

На некоторое время все трое застыли в гулкой, благоговейной тишине леса. Только тяжёлое, прерывистое дыхание, вырывающееся из груди  каждого нарушало это безмолвие. Сердца колотились где-то в висках, и каждый удар отдавался во всём теле сладкой истомой.

Стас стоял, расставив ноги и уперев руки в бока, глядя куда-то вверх, в кроны деревьев, и лицо его выражало полное, абсолютное опустошение. Его рука всё ещё сжимала собственный, уже обмякший член, который непроизвольно продолжал вздрагивать. Кирилл по прежнему опирался спиной о сосну и смотрел на Лику с таким выражением, будто увидел богиню, и не мог насмотреться.

Шелест листвы над головой и далёкий, монотонный шум прибоя постепенно возвращал их в реальность, но никто не спешил двигаться, чтобы нарушить этот момент.

Лика открыла глаза. Слипшиеся от белой влаги ресницы дрогнули и под ними блеснули затуманенные зрачки, уже загорающиеся особенным, ликующим огнём. А потом лес огласил её звонкий смех.

— Ну вот, опять надо умываться, — голос её звучал с притворным, кокетливым возмущением. Ладони взлетели к лицу и начали собирать белую, липкую массу. Она сгребла её пальцами и стряхнула на землю. Белые капли дождём упали на хвою. Потом Лика облизнула губы, прикрыв глаза, будто пробовала самый изысканный десерт в своей жизни. Она языком собрала остатки с уголков рта и сглотнула.

— А крем мне и правда ещё нужен. — Продолжала она, переводя взгляд с одного на другого. —  Вы свой «протеиновый» весь на меня, негодяи, потратили. 

Она развела руками, демонстрируя всю себя, с ног до головы, с каплями, стекающими по груди, и белыми разводами на животе.

— Где я теперь брать буду? Придётся с вашей спермой ходить, как с дорогим кремом.

Кирилл и Стас, всё ещё приходя в себя, опираясь о деревья и отряхиваясь, разразились довольным, немного изумлённым смехом. Тела их ещё подрагивали от пережитого, дыхание никак не могло успокоиться, но счастливый, мужской смех вырывался сам собой.

— Это тебе не простой крем, это питательная маска премиум-класса! — выдавил Кирилл, с наслаждением потянувшись к своим шортам. Пальцы его лениво скользнули по животу. — Для молодости и сияния кожи. Натуральный эликсир молодости.

Он расхохотался собственной шутке, и Стас поддержал его одобрительным кивком.

— Будешь теперь всегда такой же свеженькой, румяной и упругой. — Кирилл взялся за член, собираясь убрать его обратно в шорты. Руки двигались нехотя, будто он хотел продлить этот момент.

— Да уж, буду свеженькой, — фыркнула Лика.

Но когда и Стас потянулся к ширинке, чтобы застегнуться, Лика вдруг подалась вперёд, и её рука легла на его запястье. 

— А ну-ка, погодите, герои, —  произнесла она с лёгким, шаловливым упрёком — Не дело это — уходить, оставляя хвосты.

Она наклонилась к паху Стаса, и губы её сомкнулись вокруг его головки, всё ещё хранящей тепло недавнего финала. Язык прошёлся по всей длине ствола, тщательно собирая остатки спермы, каждую каплю и белую крупинку, забившуюся в складочки кожи. 

Стас выдохнул, запрокинув голову, и его руки сами собой легли ей на затылок. Она сосала нежно, но настойчиво, вылизывая дочиста, и глаза её при этом были подняты на Стаса, встречая его взгляд. От этой изощрённой ласки у него подкосились ноги. 

Закончив, она так же медленно переключилась на Кирилла. Тот уже стоял, расставив ноги, сжимая свой член в кулаке, и ждал. Лика усмехнулась, взяла его в рот и повторила процедуру. Губы сомкнулись на члене, и язык прошёлся по всей его длине, очищая от остатков спермы. 

Кирилл непроизвольно схватился за её плечо, когда она особенно глубоко прошлась языком по головке. Лика вылизала их обоих до блеска, и только тогда отпустила, отстранившись с довольной, сытой улыбкой.

— Буду пахнуть вашими подвигами. — Закончила она свою мысль.

Стас и Кирилл переглянулись понимающими ухмылками, которыми обмениваются пацаны, когда в их компании появляется тёлка, которую удалось удачно развести. 

И в то же время внутри у них, несмотря на всю их показную маскулинность, зародилось тёплое чувство к этой женщине, которая только что стала для них чем-то большим, чем просто "мамка" их друга. 

Они коротко, по-мужски стукнулись кулаками, утверждая своё братство, скреплённое этим общим, тайным знанием.

Лика, наблюдая за этим, улыбнулась ещё шире.

— Ладно, пошли, — сказала она, поправляя лямку бикини, которая всё это время держалась на честном слове. — А то ваш главный кореш, Димон, заскучает без нас. Начнёт скулить, что его забыли, и он никому не нужен.

Она с некоторым усилием поднялась на ноги, и когда она выпрямилась во весь рост, отряхивая колени от прилипших иголок и кусочков коры, они оба смотрели на неё, не в силах отвести взгляд. 

Вся троица двинулась обратно к тропинке, и в том, как они распределились в пространстве, чувствовалась новая, только что родившаяся близость. Кирилл обнял Лику за талию, его ладонь легко и привычно легла на голую кожу, как будто он обнимал свою девушку после первого раза. Он чуть сжимал пальцы на её боку, поглаживая, и она прижималась к нему ближе, чувствуя тепло его тела сквозь вечерний воздух.

Стас шёл с другой стороны, и его взгляд то и дело скользил по её фигуре. Он чуть заметно усмехнулся. В глазах читалось снисходительное удивление: надо же, как легко, как гладко всё прошло. В голове его уже выстраивались планы на следующую встречу. На то, как ещё можно будет использовать эту красивую, глупую женщину.

— Ты крутая, Лик. — сказал Кирилл серьёзно, без прежней игривости. — Респект и уважуха!

Он чуть прижал её к себе, и она качнулась в его сторону, принимая это движение как самое естественное в мире. Кирилл помолчал, подбирая слова, и продолжил.

— Ты теперь официально полноправный член нашего закрытого клуба. Прошла обряд посвящения.

Лика подняла на него глаза, и бровь её игриво изогнулась, рисуя на лбу лукавую складку. На губах играла улыбка, а на щеке всё ещё темнело влажное пятно от не до конца стёртой спермы.

— Какого? Клуба любителей лесного минета имени святой великомученицы Лики? Или клуба «Кто быстрее кончит»? 

— Примерно, — отозвался Стас, сквозь смех, подходя с другой стороны и тоже касаясь её плеча. — Только членов-учредителей у нас пока больше нет. Одни основатели. 

Он сделал паузу, и закончил, понизив голос до доверительного шёпота.

— Ты у нас почётный президент.

Лика остановилась на секунду, по актерски задумалась, прижав палец к губам.

— Ну, тогда я требую повышенную ставку, — произнесла она, и в глазах её заплясали чёртики. — И пожизненный запас... этого самого «крема». 

Она провела пальцем по своей щеке, собирая остатки того, что ещё не высохло, и медленно, с наслаждением облизала его.

— Чтобы кожа всегда сияла.

Лика заливисто расхохоталась, и этот смех взлетел высоко в небо, к самым верхушкам сосен. Она качнулась, прижалась плечом к Кириллу, потом к Стасу, и они пошли втроём, тесно в обнимку, по узкой лесной тропе, и вечер наполнился их смехом, голосами и новым, странным и тёмным единством.

***

Саня стоял, вжимая в ладонь холодное стекло и ребристый пластик своего новенького смартфона. Казалось, он вот-вот треснет под давлением его пальцев, от ярости. 

Он сделал шаг вперёд, к Димону, и песок жалобно захрустел под его ногами. Саня был бледен, поджатые губы едва сдерживали крик.

— Бери, — голос прозвучал глухо, словно из-под земли, и он протянул ему телефон. — Ты выиграл. Она... она всё сделала. Я проиграл.

Димон лениво, свысока поднял на него глаза. Он не взял телефон, лишь усмехнулся, обнажив острые, звериные клыки.

— Отстань, Сань. Игрушки мне твои не нужны, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой, жужжащей мухи. — Тут дело другое, деликатное, понимаешь? Твоя мамаша... она, конечно, конченная шалава, это мы установили. Натуральная блядь.

Димон перевёл взгляд на Саню, и на его лице появилось что-то похожее на сочувствие. 

— Но она не хочет, чтобы ты об этом знал. Держит маску, понимаешь? Для неё ты всё ещё маленький сыночек, а она идеальная мамочка, которая просто «загуляла». Стесняется, блядь, своего истинного призвания.

Саня застыл на месте, бессильно опустив руку с телефоном. Он смотрел на Димона, вглядываясь в его наглые черты и пытаясь найти в них подвох.

— Что... что ты имеешь в виду? — голос Сани дрогнул. Слова выходили наружу колючими, рваными осколками.

— А то, что ты можешь оставить свой телефон.

Димон заговорил тише, словно  делился великой тайной. Нотки панибратства и дружеского участия, сквозили в каждом его слове. 

— Но ты должен уйти. Сейчас. Найди повод и свали отсюда. Оставь её нам. Мы хотим тусануть с ней на всю ночь, по-полной, без лишних глаз и морализаторства. Выебать так, чтобы пар из ушей пошёл. Чтобы до утра забыла, как её зовут.

Димон склонил голову набок, заглядывая Сане в лицо.

— А ты ей... испортишь весь кайф. Будешь своим праведным присутствием напоминать, кем она притворяется, а не кто она на самом деле есть. Ты её совесть. А совесть, браток, самый главный убийца кайфа.

Саня молчал, переваривая его слова. Внутри него всё закипало и булькало адской смесью из ярости и жгучего стыда. 

Он видел, как Паша и Сергей переглянулись, их лица выражали плохо скрываемое животное ожидание. Глаза их блестели, а губы кривились в предвкушающих ухмылках, и от этого зрелища внутри Сани всё переворачивалось.

— Нет, — неожиданно твёрдо сказал Саня. 

Димон поднял бровь, в глазах мелькнул искренний интерес. 

— Я уйду только на своих условиях. 

Он сделал шаг вперёд, и голос его приобрёл низкий, опасный оттенок, которого он сам от себя не ожидал.

— Вы будете с ней... забавляться? — он с силой, с надрывом выдохнул слово «забавляться», будто выплёвывая что-то мерзкое. Будто само это слово жгло ему рот, но он заставлял себя произнести его, пересиливая отвращение.

— Хорошо. Прекрасно. Но я буду в курсе. Я хочу знать, где она, с кем она, что с ней и что вы с ней делаете. Потому что я... 

Он запнулся, подбирая слова. Взглянул на всех троих. Димон Паша и Сергей напряженно ждали, что он скажет. 

—. ..Я беспокоюсь о ней. 

Выдохнул Саня. И в этом выдохе слышалось столько боли, столько любви и отчаяния, что даже бесчувственный Паша, кажется, смутился и отвёл взгляд.

— Вы поняли? Никаких чужих. Никаких левых чуваков. Только ваш круг. Только вы. И я. 

Он перевёл дух и добавил, сглотнув ком в горле.

— Больше никто не должен к ней прикасаться. Она... моя ответственность.

Густая, звенящая, как натянутая струна, тишина повисла над ними. Даже вечный, монотонный шум прибоя, казалось, стих на мгновение, прислушиваясь к тому, что происходило на берегу.

Димон смотрел на Саню с новым, неожиданным интересом, словно впервые видел перед собой равного. Не трясущегося подростка, а кого-то опасного, непредсказуемого и достойного уважения. Затем его лицо расплылось в хищной ухмылке.

— Ну ты и тёмная лошадка, Санёк, — он  с одобрением рассмеялся. — Готов быть нашим личным надзирателем, смотрителем для своей же мамаши? Держать руку на её пульсе, так сказать? Ну что ж... Идёт. 

Димон сделал паузу, ловя момент, наслаждаясь этой странной, извращённой сделкой, которая только что заключилась на песке между ними.

— Договорились, блядь. Всё сливаем тебе. Весь её позор в твоё личное распоряжение. Но сейчас уходи. Дай нам всё обустроить, создать соответствующую... атмосферу.

Саня кивнул, ни одна мышца не дрогнула на его лице, ни один мускул не выдал того, что творилось у него внутри. Он сунул телефон в карман шорт резким, отрывистым движением, будто засовывал туда не бездушный гаджет, а собственное сердце.

— Вы свидетели, что мы договорились, — обратился он к Паше и Сергею, и те под его холодным, тяжёлым взглядом синхронно кивнули. 

Саня повернулся к уходящей в тёмные заросли тропинке, но сделав несколько шагов, обернулся. В выражении его лица было что-то такое, отчего даже Димон на мгновение перестал ухмыляться.

— Скажите ей... — он замолчал, подбирая слова. — Скажите, что мне позвонил дед. Срочно. По работе. Что-то там сломалось на складе, нужна помощь с разгрузкой. Я должен был ехать. Скажите, что я очень извиняюсь.

Димон одобрительно щёлкнул языком, его глаза блеснули понимающим огоньком.

— Въебанный повод. Лаконично, убедительно, без лишних деталей. Иди, мамин страж. Не скучай без нас.

Саня развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его спина была прямой, как у солдата, которому приказали не сгибаться даже под пулями. Но каждый шаг давался ему с невероятным усилием, будто ноги были отлиты из свинца. 

Он уходил, сознательно, добровольно оставляя свою мать на растерзание этим волкам, по собственной воле становясь теневым режиссёром и архивариусом их грязной игры.

Чтобы защитить её от кого-то похуже? Чтобы контролировать её порочный удел, не дать скатиться совсем уж на дно и удержать над пропастью? Или чтобы, наконец, сорвать с неё все покровы и узнать о женщине, родившей его, всю, самую горькую, самую постыдную правду, спрятанную под маской «идеальной мамочки»? 

Он и сам уже не понимал, где кончается сыновья жалость и начинается его собственное, запретное любопытство.