Глава 2.

Звонок в дверь раздался ровно в семь.

Олег вытер ладони о джинсы и пошёл открывать. Из кухни тянуло жареной курицей — мать с самого утра возилась с ужином, хотя он так и не сказал ей, сколько будет гостей. Вернее, кто будет.

— Это ещё кто? — Таня выглянула в коридор, вытирая руки полотенцем. Платье сегодня было другое — синее, с v-образным вырезом, который она обычно надевала по праздникам.

— Я забыл предупредить, — Олег изобразил виноватую улыбку. — Саша зайдёт. Ну, тот парень, про которого рассказывал.

Мать замерла. Полотенце застыло в пальцах.

— Олег, ты с ума сошёл? Что значит «зайдёт»? Без предупреждения?

— Мам, ну он хороший парень. Голодный. Что я, друга не могу на ужин позвать?

Звонок повторился — длинный, настойчивый. Таня поджала губы, бросила на сына сердитый взгляд и скрылась в кухне. Олег открыл дверь.

Саша стоял на пороге с бутылкой вина в одной руке и коробкой конфет в другой. Выглядел он иначе, чем в прошлый раз: чистая рубашка, волосы прилизаны, даже пахло от него одеколоном — резко, по-мужски, с нотками чего-то древесного. Но глаза остались прежними — прищуренными, цепкими. Они разу метнулись мимо Олега, вглубь квартиры.

— Проходи, — Олег посторонился.

— Где она?

— На кухне. Злая. Ты без предупреждения.

— Сам виноват, — Саша хмыкнул и шагнул через порог. Ноготь большого пальца уже выбивал дробь по стеклу бутылки. — Не предупредил.

Таня вышла в коридор. Саша замер. Реально замер — как вкопанный, с приоткрытым ртом и бутылкой, повисшей в воздухе. Олег наблюдал за этой сценой почти с научным интересом: вот друг детства, который в жизни не проявлял интереса к женщинам старше двадцати пяти, теперь смотрит на его мать так, словно перед ним сошла с небес Дева Мария.

— Здравствуйте, — Саша шагнул вперёд. Голос дал петуха на первом слоге. — Татьяна... э-э...

— Можно просто Таня, — она скрестила руки на груди, но Олег заметил, как пальцы тут же разжались, когда Саша протянул ей конфеты с таким видом, будто преподносил королевский дар.

— Это вам. И вино. Красное. Сухое. Говорят, полезно для сердца.

Мать взяла подарки. Помедлила. На лице боролись раздражение и что-то ещё — удивление? Любопытство?

— Ну, проходи. Раз уж пришёл. Только я не готовила ничего особенного.

— Да мне всё равно, что есть, — выпалил Саша и осёкся. — В смысле, всё, что вы приготовите, будет прекрасно.

Олег фыркнул. Мать бросила на него короткий взгляд, но ничего не сказала.

За столом Саша сел напротив Тани. Олег устроился сбоку — наблюдатель, режиссёр, кукловод. Курица дымилась на тарелках. Вино темнело в бокалах. Разговор сперва не клеился: мать отвечала односложно, больше обращаясь к Олегу, чем к гостю. Но Саша был настойчив. Он задавал вопросы — про её работу, про рецепт курицы, про то, откуда у неё такая «потрясающая осанка». Последнее рассмешило даже Таню.

— Какая осанка? Я за компьютером горбачусь восемь часов в день.

— Неправда, — Саша отпил вина. — У вас спина прямая. Как у балерины.

— Вы балерин видели? Я же... — она осеклась, явно собираясь сказать «старая», но передумала. — Я же обычная женщина.

— Обычных не бывает. — Саша подался вперёд. — Бывают те, кто забыл, какие они красивые.

Тишина. Вилка Олега звякнула о тарелку. Мать смотрела на Сашу, чуть склонив голову набок, и на щеках у неё проступал румянец — не тот, дежурный, из прошлой сцены, а настоящий, от ключиц до скул.

— Вы странный молодой человек, — произнесла она наконец. Но голос был мягким.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Олег подлил вина. Мать не отказалась. К концу ужина она уже смеялась над Сашиными шутками, поправляла волосы чаще обычного и, когда он коснулся её запястья, доказывая что-то про линии на ладони, не отдёрнула руку.

— Смотрите, вот эта линия — жизни. Длинная. А эта — любви. Тоже длинная, но с разрывом.

— И что это значит? — Таня смотрела на свою ладонь в его пальцах.

— Значит, что главная любовь ещё впереди.

Она засмеялась. Но пальцы не убрала. Олег видел, как большой палец Саши медленно гладит её запястье — маленькими кругами, почти незаметно. Мать тяжело дышала. Грудь под синим платьем поднималась и опускалась чаще, чем следовало бы от одного бокала вина.

В десять Саша засобирался. Таня вышла проводить его в коридор, и он, прощаясь, поцеловал ей руку. Реально поцеловал — прижался губами к костяшкам, задержавшись на секунду дольше приличий. Мать отдёрнула кисть не сразу.

— Приятно было познакомиться, — сказала она, и Олег услышал в её голосе ту самую дрожь, которую она не смогла скрыть.

— Я позвоню? — спросил Саша.

— Кому?

— Вам.

Пауза. Мать глянула на Олега, потом снова на Сашу.

— Я замужем.

— Я знаю. Я позвоню просто поговорить. Вы интересный человек, Таня.

Она не ответила. Саша вышел. Олег накинул куртку и двинулся следом — «проводить до остановки».

На улице темнело. Фонари зажглись не все, и половина двора тонула в тенях. Саша шёл быстро, руки в карманах, и смеялся — тихо, сквозь зубы.

— Видел? Видел, как она поплыла?

— Видел, — Олег поравнялся с ним.

— «Я замужем». Ага. — Саша сплюнул на асфальт. — Муж ей не трахает, это сразу видно. Баба с голодухи аж светится вся.

— Полегче.

— А что? — Саша остановился, развернулся. Глаза горели. — Ты сам меня позвал. Ты видел, как она на меня смотрела. Через неделю я её выебу, Олег. Выебу так, что она своего Василия по имени забудет.

Олег молчал. Внутри что-то скручивалось — не то злость, не то возбуждение. Он вспомнил материну ладонь в пальцах Саши. Вспомнил, как она не отдёрнула руку.

— Через неделю, — повторил Саша. — Можешь уже начинать вторую половину готовить.

Он хлопнул Олега по плечу и пошёл к остановке. Олег остался стоять во дворе. Сверху, из окна их квартиры, падал жёлтый свет.

Ночью Таня не спала.

Она лежала на спине, глядя в потолок. Рядом храпел Василий — громко, с присвистом, с булькающими паузами, от которых она когда-то просыпалась по десять раз за ночь, а теперь просто привыкла. Он лежал на боку, пивной живот вывалился из-под одеяла, и в темноте его силуэт напоминал большой студень. Таня помнила его другим: крепким, с сильными руками, которыми он подхватывал её на руки в первую брачную ночь. Тогда она визжала от восторга. Теперь он не мог поднять даже пакеты с продуктами до пятого этажа без одышки.

Она вздохнула и повернулась на бок. Перед глазами стоял этот мальчик. Саша. Его прищуренные глаза. Его пальцы на её запястье. «Главная любовь ещё впереди» — надо же было такое ляпнуть. Глупость. Дешёвый комплимент. Но почему тогда сердце до сих пор колотится?

Таня прикрыла глаза.

Ей сорок три. Последний раз Василий прикасался к ней по-настоящему... она не помнила. Полгода назад? Год? Он всё чаще отмахивался — устал, голова болит, завтра смена. Она привыкла. Женщины привыкают ко многому, если рядом муж, который любит, пусть и не трахает. Любит же? Любит. По-своему.

Но сегодня за столом она чувствовала себя... видимой. Не женой. Не матерью семейства. А женщиной. И от этого внизу живота разливалось тепло — тягучее, сладкое, почти забытое.

Она провела ладонью по груди. Соски сжались под тканью ночнушки. Пальцы скользнули ниже — по животу, по округлому бедру к тому месту, где тело всё ещё хранило память о желании.

Таня развела ноги. Чуть-чуть. Под ночнушкой было влажно — она чувствовала это кожей, чувствовала запах собственного возбуждения, едва уловимый.

Пальцы раздвинули складочки. Медленно. Она задышала ртом, стараясь не шуметь. Василий всхрапнул рядом и перевернулся на другой бок, не просыпаясь.

Она думала о Саше. О том, как его губы коснулись её руки. О том, как он смотрел — не отрываясь, не моргая, словно пытался запомнить каждую чёрточку. Каково это — быть желанной так? Каково, когда мужчина, годящийся тебе в сыновья, не сводит с тебя глаз?

Пальцы ускорились. Круговые движения вокруг клитора стали чаще. Таня прикусила губу. Перед глазами плыли образы: Саша. Его руки. Его рот. Как бы он целовал её? Грубо? Нежно? Она не знала, но воображение рисовало картины — яркие, как вспышки. Он прижимает её к стене в коридоре. Задирает подол. Входит резко, без предупреждения, и она не против — потому что хочет этого, хочет до ломоты в костях.

Но образ сместился.

Теперь перед ней был Олег.

Таня замерла. Пальцы остановились. Сердце ударило в рёбра.

Олег. Её сын. Молодой, сильный — она видела его без футболки прошлым летом, на даче, когда он рубил дрова. Мышцы на спине ходили под загорелой кожей. Плечи развернулись. От него пахло потом и солнцем, и она поймала себя на мысли, что смотрит дольше, чем позволено матери.

Сейчас эта мысль вернулась — запретная, тёмная, острая. Олег входит в комнату. Закрывает дверь. Молчит. Просто смотрит — так же, как Саша смотрел на неё за ужином, но в его взгляде больше голода, больше знания, больше всего того, о чём нельзя думать. Его ладони на её талии. Его дыхание в шею. Его...

Пальцы заработали с новой силой. Таня вдавила ладонь в клитор, чувствуя, как внутри всё сжимается — горячо, тесно, неумолимо. Она думала об Олеге. О том, как он сказал: «Красивая ты, мам». О том, как он смотрел на неё тогда, в кухне. О том, чего она боялась признать даже себе — что в его взгляде было что-то кроме сыновьей почтительности.

Оргазм подступил к горлу. Таня выгнулась на кровати, вжимая затылок в подушку. Ноги задрожали. По бёдрам растеклась горячая влага. Она зажала рот ладонью, чтобы не застонать, и кончила — беззвучно, содрогаясь всем телом, пока муж храпел в двадцати сантиметрах от неё.

Судороги утихли. Таня лежала мокрая, опустошённая, с колотящимся сердцем. Стыд накатил сразу — липкий, жгучий. Она думала о сыне. Она кончила, думая о сыне.

Рядом заворочался Василий. Она замерла.

— Ты чего не спишь? — пробормотал он сонно.

— Сплю, — ответила она тихо. — Спи.

Муж хмыкнул и через минуту снова захрапел. Таня уставилась в темноту. Влажные пальцы сжимали край одеяла.