Единственным звуком на кухне Эвансов был резкий скрежет ножа о фарфор. Дэвид, сорока пяти лет, работал ножом и вилкой и делал вид, что степень прожарки мясного рулета была сейчас важнейшим вопросом мироздания. Напротив, его жена Сара, сорока трёх лет, рассеянно водила пальцем по запотевшему стакану с водой.

Между ними сидела восемнадцатилетняя Лили; её тарелка осталась нетронутой. Атмосфера была тяжёлой, табличка «Продаётся», которую тем же утром вонзили в лужайку перед домом, незримо, но оглушительно кричала за их столом.

— Передай соль, пожалуйста, Лили, — попросил Дэвид неестественно бодрым тоном.

Лили подтолкнула солонку к отцу, не сводя пристального взгляда с родителей. Она заметила, что мать не носила обручальное кольцо. Заметила и новую глубокую складку, пролёгшую меж отцовских бровей, — немой след ночных ссор, преследующих их в последние месяцы.

— Я говорила с риелтором, — сказала Сара, не поднимая глаз. — Она считает, дом уйдёт быстро.

— Хорошо. Это хорошо, — отозвался Дэвид и с преувеличенным усердием принялся солить гарнир.

В груди у Лили всё сжалось. Это были последние месяцы в этом доме — доме, где она училась ходить, где отпраздновала каждый свой день рождения и где кухонный стол когда-то гудел от смеха. Теперь он стал склепом их семьи.

«Может быть, если бы я не поступила в колледж...» — пронеслась мысль в голове Лили. Она должна была уехать уже скоро, до выпускного оставалась меньше месяца. Лили не могла выкинуть из головы, что это давало родителям ещё один повод для развода.

— Ты не голодна, солнышко? — наконец спросила Сара, подняв взгляд на дочь. В её глазах стояла такая глубокая печаль, что Лили захотелось закричать.

— Нет, — прошептала она сорванным голосом. — Не голодна.

Тишина вернулась, ещё более тяжкая, чем прежде. Дэвид со звоном отложил вилку.

— Лили, мы же обо всём говорили. Так бывает… Так будет лучше.

— Для кого лучше? — слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. — Вы продаёте наш дом. Вы даже не разговариваете друг с другом. Как это вообще может быть лучше?

— Лили, прошу тебя, — устало проговорила Сара. — Только не за столом.

— А где? Это единственное место, где мы ещё собираемся вместе! — слёзы подступили к её глазам, горячие и злые. — Почему вы просто не можете попытаться?!

Дэвид перевёл взгляд с раскрасневшейся дочери на отстранённое, бледное лицо жены. На мгновение в его собственном лице что-то дрогнуло, обнажив спрятанную глубоко боль.

— Иногда одних попыток недостаточно, — тихо сказал он, и притворная бодрость слетела с него окончательно. — Просто… недостаточно.

Лили резко отодвинула стул, и ножки противно проскрежетали по полу. Дышать в этой комнате стало невыносимо. Не сказав больше ни слова, она бросилась наверх, оставив родителей в гнетущей тишине их несостоявшегося будущего. Ужин был окончен. Как и всё остальное — по крайней мере, теперь им так казалось.

**

На следующее утро Дэвид проснулся от жидкого серого света, сочившегося сквозь жалюзи. Голова гудела после очередной беспокойной ночи. Внизу он нашёл Лили: скорчившись на кухне, она прижималась лбом к холодному граниту.

— Ты вся горишь, малышка, — он коснулся её лба. — В школу сегодня не идём.

В дверях возникла Сара, уже одетая для работы, с недовольным лицом.

— Она не может просто так пропускать, Дэвид. У неё контрольные на носу…

— Она больна, Сара, — резко перебил он, не убирая ладони со лба дочери. — Ты посмотри на неё. Пылает вся. Что сейчас важнее?

Губы Сары сжались в тонкую линию. Она взглянула на бледную Лили, которую била заметная дрожь.

— Ладно. Но ей нужен покой. И никакого телефона, — она подхватила сумку и развернулась. — У меня с утра совещание с попечителями. Я не могу опоздать.

Она вышла, не обернувшись, только громко хлопнула входная дверь.

Дэвид тяжело выдохнул — звук утонул в притихшей кухне. Он помог Лили подняться наверх, уложил в постель и положил на лоб прохладный компресс. Глаза у неё девушки остекленели, взгляд расплывался.

— Поспи, родная, — прошептал он, убирая влажные пряди с её лица.

Она что-то невнятно пробормотала, сразу проваливаясь в сон. Он кивнул, поднявшись.

Его тоже ждала работа.

Спустившись вниз, Дэвид включил компьютер в своём импровизированном кабинете — все вокруг было завалено чертежами и заляпано кофе. Проект трещал по срокам, требования застройщиков менялись каждую неделю.

Он подключился к видеозвонку, когда на экране уже собирались почти все участники. Александр Браун, его друг и консультант по расчётам, приветственно махнул рукой.

— Погано выглядишь, Дэйв. Всё в порядке?

Дэвид выдавил улыбку, поправляя гарнитуру.

— Лили слегла. Температура.

Он переключился на обсуждение несущих конструкций, мысли его лавировали между цифрами и чертежами. Трёхмерные модели вращались на экране — стальные балки и бетонные перекрытия слегка расплывались перед его глазами. Несмотря на холод в комнате, над верхней губой Дэвида выступила испарина.

К середине совещания его тело начало подводить его. Цифры в таблицах плыли перед глазами. Он вцепился в край стола, пытаясь сохранить лицо, пока коллега монотонно бубнил о вентиляционных шахтах. Глубинный, неестественный холод пробирался в кости, заставляя зубы выбивать мелкую дробь. Он выключил микрофон и закашлялся в локоть — сухо, надсадно, до саднящей боли в горле. Озноб усилился, крупная дрожь волнами пробегала по плечам и шла ниже, вдоль позвоночника.

Дэвид едва осознал, что встреча подошла к концу. Прохрипев дежурное «Всем спасибо», он захлопнул ноутбук. Тишина дома навалилась разом, и в ней бешено колотилось сердце. Спотыкаясь, он двинулся к лестнице; каждый шаг давался с трудом, ноги налились свинцом. Надо проверить Лили.

Он толкнул дверь её комнаты и опёрся о косяк. Лили лежала, свернувшись под одеялом; её грудь едва заметно шевелилась при дыхании. Краткое облегчение — и почти сразу новая волна головокружения. Надо лечь. Сейчас же.

В своей комнате Дэвид рухнул на кровать, которую не делил с Сарой уже много месяцев. Это походило на погружение в зыбучий песок. Прохлада простыней не спасала от жара, бушующего внутри. Превозмогая слабость, он поднялся и заварил кружку обжигающе горячего чая, надеясь, что тепло разобьёт ледяной панцирь изнутри. Глоток обжёг язык, но лёд не отступил.

Это была странная, тревожная лихорадка: ни головной боли, ни сильной рези в горле — только глубокая, парализующая слабость и пугающая невозможность сосредоточиться. Строчки в книге, которую он попытался открыть, распадались на бессмысленные буквы. Мысли стали вязкими, медленными, будто он продирался сквозь сироп.

Раздражённый, он потянулся к телефону. Листать ленту новостей было проще. Заголовки мелькали один за другим: политика, спорт, курсы валют — и вдруг он зацепился взглядом. Сообщения вспыхивали обрывками фраз: «Неопознанная респираторная инфекция стремительно распространяется в восточных провинциях», «Больницы Милана переполнены», «ВОЗ объявляет тревогу: высокая температура и дезориентация».

Палец замер над экраном. Неужели опять?!

Он отчётливо вспомнил COVID — локдауны на последнем курсе университета, жуткую тишину пустых улиц, обязательные ношение масок.

Но сейчас всё ощущалось иначе. Быстрее. Неумолимее. Болезнь уже была здесь, текла по его венам, пока его брак рассыпался, а дочь мучилась от этой лихорадки этажом выше.

Телефон полетел в сторону. Тишина давила на сознание, а тело ныло. Глубокая, всепроникающая боль оседала в мышцах.

И все же, под усталостью и неестественным ознобом, рождалось другое ощущение — неожиданное, но настойчивое. Жар собирался внизу живота, резкий контраст ледяному ознобу лихорадки. Месяцы прошли с тех пор, как он касался Сары. Годы, на самом деле, если считать медленную угасающую близость до начала разговоров о разрыве. Отрицание, споры, молчание — они убили любое оставшееся желание. Но теперь, неожиданно, его тело проснулось.

Дэвид почувствовал, как его дыхание участилось, а пальцы сами собой потянулись к молнии джинсов. Это было абсурдно — болеть и одновременно чувствовать такое неудержимое желание. Месяцы сексуального воздержания, казалось, прорвали плотину в самый неподходящий момент. Он оглянулся на закрытую дверь — Лили спала этажом выше, Сара на работе.

Он был один. Он справится. Это не сложно.

Дэвид схватил телефон, пальцы дрожали от слабости и странного возбуждения. Он открыл знакомый сайт, где когда-то убивал время в гостиничных номерах во время командировок. Яркие баннеры замигали перед глазами: «ТОП-10 ПОПУЛЯРНЫХ ВИДЕО», «ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ ЭТО». Он щёлкнул на первое попавшееся — «Моя невинная студентка учится сосать член».

Пальцы лихорадочно листали видео, но чем дольше он смотрел, тем сильнее чувствовал раздражение. Все эти профессионально подтянутые тела, искусственные стоны и неестественно яркие краски экрана — всё это выглядело фальшиво, как дешёвый спектакль. Девушка с идеальными формами на видео закатывала глаза, изображая экстаз, но Дэвида это лишь отталкивало. Она была слишком... бодрой. Слишком беззаботной. Слишком далёкой от его реальности.

Он щёлкнул на следующее видео — «Испорченная школьница отрабатывает после уроков». Экран замерцал, загружая кадры. Он тут же скривился: эта «школьница» была ненамного младше его самого, с искусственно надутыми губами и килограммами штукатурки на лице. Она кокетливо закатывала глаза, изображая восторг от ласк мужчины вдвое старше её. Фальшь сквозила в каждом жесте, в каждом поддельном стоне.

Дэвид замер, палец завис над следующим роликом. Видео начиналось с дрожащего кадра, будто снятого на скрытую камеру. Женская рука придерживала телефон за дверной щель, объектив выхватывал кусок спальни и краешек кровати. Качество было ужасным — пикселизованные тени, зернистые блики от лампы. Но в этом была какая-то неподдельная правда.

«Я знаю, что он делает, когда меня нет дома», — прошептал женский голос за кадром, и Дэвид ощутил, как по спине пробежал холодок.

Голос чем-то напоминал Сару.

На экране мужчина сидел на краю кровати, расстёгивая рубашку. В дверях появилась молодая девушка в коротком халатике, который явно принадлежал хозяйке дома. Она кокетливо повиляла бёдрами.

— Я же лучше неё? — спросила она, приближаясь.

Камера дрогнула — будто рука державшего её человека задрожала.

Видео выглядело так реально — зернистый свет, неловкие движения, даже звук дыхания за кадром. Не было профессионального света, идеального макияжа или отрепетированных поз. Только дрожание рук и шёпот:

— Представь, что она смотрит.

Лицо Сары мелькнуло в его сознании — бледное, сжатое в гримасе немого ужаса. Он никогда не изменял ей. Даже когда брак трещал по швам, даже в те долгие месяцы, когда они уже не спали в одной постели, он оставался верен. Но сейчас... сейчас воображение услужливо подсовывало другой сценарий. Сара стоит за дверью, прижав ладонь к стеклу, беспомощная, пока он берёт кого-то ещё. Молодую. Рьяную. Не её.

Тёмное, злобное удовлетворение расцвело в его груди, на мгновение растопив ледяной панцирь лихорадки. Именно это ему и нужно было — эта грязная, запретная фантазия, где он наконец переставал быть примерным мужем, ответственным отцом, скучным архитектором средних лет. Его рука двигалась быстрее, пальцы скользили по набухшей плоти, а на экране дрожала всё та же любительская съёмка.

Он дрогнул, разливаясь волной интенсивного, постыдного жара, который на мгновение сжёг туман лихорадки. Рука остановилась, липкая от пота и спермы. Дэвид резко выключил телефон, и тёмный экран отразил его собственное лицо — осунувшееся, с расширенными зрачками.

Некоторое время он лежал неподвижно — взмокший, с горьким осадком стыда, но с неоспоримым физическим облегчением. Давящая усталость никуда не делась, зато дезориентирующий туман отступил. Жар не спал — пот по-прежнему покрывал кожу, — однако голова стала ясной, как после долгого сна. Он с усилием поднялся, поморщившись от ломоты в мышцах.

Лили. Надо проверить Лили.

Стараясь ступать бесшумно, он приоткрыл дверь её комнаты. Она лежала, свернувшись в прежней позе, одеяло сползло до талии. Даже с порога он чувствовал жар, исходивший от её маленького тела. Щёки пылали багровым, дыхание было поверхностным и частым. Во сне она что-то невнятно пробормотала, нахмурив лоб. У него внутри всё болезненно сжалось, и недавний стыд полоснул с новой силой: больная дочь, у него самого температура — а он… поддался минутной слабости. Он тихо прикрыл дверь.

Кухня встретила его стерильной тишиной. Немытая после завтрака посуда, оставленная Сарой, всё ещё лежала в раковине. Пустота грызла сильнее голода. Болен он или нет — за него еду никто не приготовит. Он тяжело опёрся о столешницу, разглядывая магниты на холодильнике, прижимавшие старые рисунки Лили: яркие солнца, улыбающиеся человечки — реликвии времени, когда трещины ещё не превратились в пропасти.

Когда он открыл холодильник, холодный воздух приятно остудил перегретую кожу. Вчерашний мясной рулет. Увядший салат. Молоко. Яйца. Обыденные варианты, а показались непосильными. Он взял яйца и пакет молока. Омлет. Просто. Легко усваивается.

Разбил яйца в миску — резкое «тук-тук» разнеслось по притихшему дому. Венчик зазвенел по миске, резкий звук резанул по нервам. Плеснул молока — слишком много, смесь получилась жидкой, водянистой. Ему было всё равно. Сковорода зашипела, когда растаяло масло. Он вылил смесь и смотрел, как бледно-жёлтая жидкость пузырится, медленно схватываясь. Пот стекал по виску, несмотря на холод, засевший глубоко внутри.

Дэвид помешивал механически, движения выходили вялыми. Запах готовящихся яиц — обычно уютный — теперь казался приторным, жирным. Соскоблил мягкие комочки на тарелку, бросил рядом ломтик сухого тоста. Выглядело неаппетитно. Он понёс тарелку наверх, к дочери.

Лили пошевелилась, когда он вошёл. Глаза открылись — красные и мутные.

— Пап? — голос тонкий, сорванный.

— Привет, солнышко. Я тебе кое-что принёс. — Он поставил тарелку на тумбочку.

Она слабо приподнялась, и уставилась на яйца так, будто это было что-то чужеродное.

— Я не хочу есть, — прошептала Лили и снова опустилась на подушки.

Дэвид присел на край кровати; и положил руку на её горячий лоб..

— Ну хоть пару кусочков? Пожалуйста.

Его собственный жар тлел под кожей — но кожа дочери казалась просто пылающей. Она покачала головой и отвернулась. Он не стал настаивать. Просто сидел рядом, слушая её неровное дыхание; тишину разрывал лишь далёкий, надрывный вой сирены «скорой».

Часы испарялись в серую, размытую дневную дымку. Он то проваливался, то выныривал из потного, беспокойного забытья в кресле у её кровати. Телефон был бесполезен: номера больниц захлёбывались вечными гудками, а роботизированный голос снова и снова повторял одно и то же сводящее с ума сообщение о повышенной нагрузке.

Дэвид листал ленту новостей, но это не успокаивало - наоборот. Складывалось впечатление, что разом заболел весь мир.

**

Руль скользил во влажных от пота ладонях Сары. Перед глазами всё плыло: фары редких машин расплывались в болезненно яркие полосы на фоне сгущавшихся сумерек. Каждая мышца ныла. Лихорадка настигла её ещё днём, в библиотеке, — внезапное головокружение заставило вцепиться в руку Сюзи Балкли, когда они раскалывали книги по стеллажам.

Дорога домой обернулась кошмаром: любой поворот требовал титанического усилия. Чудо, что она вообще добралась до дома. Невероятное облегчение накрыло её, лишь когда она наконец свернула на подъездную дорожку к дому с табличкой «Продаётся».

Внутри воздух был тяжёлым, застоявшимся. Дэвид ссутулившись спустился по лестнице, услышав как она вошла.

— Лили хуже, — прохрипел он сорванным голосом. — К еде почти не притронулась. Её дыхание… мне оно не нравится.

Не обращая внимания на очередную волну головокружения, Сара взбежала по лестнице. Лили лежала неподвижно, её была кожа горячая и сухая, как пергамент для выпечки, неглубокие, хриплые вдохи дополняли картину.

У Сары перехватило горло.

— Ей надо в больницу, — с трудом выговорила она, её собственный голос звучал незнакомо.

Дэвид слабо покачал головой, вяло помахав телефоном.

— Я пытался дозвонится. Одни гудки. Люди пишут, что в приёмных покоях творится какой-то ад. Не стоит и пытаться.

Сара опустилась на край кровати Лили, убирая влажные пряди с её лба. Тишина стояла удушающая; её нарушали лишь тяжёлое дыхание дочери и её собственный бешеный пульс.

Внезапно все телефоны одновременно завибрировали — резкий, настойчивый звук распорол угнетающую тишину. Сара неловко потянулась за своим, щурясь на экран, пока строчки не перестали расплываться.

Дисплей заполнило экстренное уведомление:

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ

ПОДТВЕРЖДЁН НЕОПОЗНАННЫЙ РЕСПИРАТОРНЫЙ ПАТОГЕН. ВЫСОКАЯ ЗАРАЗНОСТЬ.

СИМПТОМЫ: ВЫСОКАЯ ТЕМПЕРАТУРА (>39°C), НЕВРОЛОГИЧЕСКАЯ ДЕЗОРИЕНТАЦИЯ, СИЛЬНАЯ УСТАЛОСТЬ.

ИЗБЕГАТЬ ЛЮБЫХ НЕОБЯЗАТЕЛЬНЫХ КОНТАКТОВ. БОЛЬНИЦЫ ПЕРЕПОЛНЕНЫ.

НАБЛЮДАТЬ СИМПТОМЫ ДОМА.

ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ ГУБЕРНАТОРА: ВСЕ НЕЖИЗНЕННО ВАЖНЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ ЗАКРЫТЫ НЕМЕДЛЕННО.

ВСЕ УЧЕБНЫЕ ЗАВЕДЕНИЯ ЗАКРЫТЫ С ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ; ДИСТАНЦИОННОЕ ОБУЧЕНИЕ — НА НЕОПРЕДЕЛЁННЫЙ СРОК.

Дэвид уставился в такое же уведомление у себя; резкий свет экрана подчеркнул глубокие тени под его глазами.

— Замечательно, — прохрипела Сара срывающимся голосом — COVID 2.0.

Она уронила телефон на смятое одеяло Лили.

— Половина сотрудников сегодня не вышла. Сюзи вообще потеряла сознание в отделе периодики. Что это за дрянь на этот раз?

Дэвид сухо закашлялся.

— Ага. Я тоже, — пробормотал он, кивнув на телефон,  — читал ленты. Это повсюду. Китай, Европа... В Индии людей разворачивают прямо у дверей больниц.

Он замолчал, переводя дыхание.

— Алекс написал, с работы. Тоже лежит пластом. Температура, озноб — всё как по учебнику. А он неделю из квартиры не выходил, работал удалённо. Как вообще может одновременно заболеть весь мир? — Дэвид нахмурился, говорить ему было тяжело. — Никто не понимает, что это. И как оно так быстро распространяется.

Сара прижала лоб к изголовью кровати Лили; прохладное дерево на мгновение принесло облегчение её пылающей коже.

— Если искать плюсы, — добавил Дэвид с иронией в голосе, — ни одной подтверждённой смерти. Просто… все валятся. Как мы.

Он неопределённо махнул рукой в сторону неподвижной Лили.

— Просто эта чёртова лихорадка и ощущение, будто кости набиты мокрым песком.

Сара фыркнула — резко, без тени юмора.

— Светлая сторона. Ну да, — она закрыла глаза на мановение, борясь с пульсацией в висках. — Карла звонила мне днём. Ещё на работе. Говорит, у них весь район болеет. Её муж бредит, всё время просит воды, которую уже выпил.

Она сглотнула, борясь с сухостью в горле.

— Сказала, что чувствует себя… странно. Беспокойно. Будто не может усидеть на месте.

Дэвид поёрзал в кресле, поморщившись.

— Надеюсь, с ней всё будет в порядке, — пробормотал он, отворачиваясь. С видимым усилием он поднялся, слегка покачнувшись. — Я уже дал Лили жаропонижающее, — он неопределённо указал на упаковку лекарств на тумбочке. — Посиди с ней, если хочешь. Я буду у себя.

— Конечно хочу, — огрызнулась Сара ядовитым тоном и подтянула стул ближе к кровати дочери. — Не всем же позволено целый день бездельничать дома.

Дэвид вздрогнул и замер в коридоре. Медленно обернувшись, он неверяще посмотрел на свою жену.

— У меня сегодня утром было совещание, — возразил он сиплым голосом. — Это важная неделя...

Он тут же замолчал и провёл дрожащей рукой по влажным от пота волосам.

— А, к чёрту всё.

Дэвид отвернулся и исчез в коридоре, ведущем в его комнату.