Сара лежала неподвижно в своей постели; простыни неприятно липли к влажной от жара коже. Каждый нерв был оголён, чувства её были обострены до болезненности. Тиканье часов царапало слух, раздражал даже тихий гул холодильника внизу.

Уснуть было невозможно. Мысли бурлили — вязкие, горячие от лихорадки, — и неизбежно возвращались к Дэвиду. Его усталое, отмахивающееся «А, к чёрту всё», брошенное в коридоре, теперь звучало в голове эхом, усиливая ноющую боль где-то в груди.

Локдаун. Бумаги о разводе, застрявшие где-то у юристов. Продажа дома.

А теперь она заперта. С ним. Ирония отдавала горечью на языке.

Сознание поплыло назад во времени. Дэвид в двадцать два: яркий, амбициозный, с глазами, сверкающими планами. Они познакомились на университетской вечеринке — он насколько увлечённо говорил об архитектуре Скандинавии, что оторваться было решительно невозможно. Он вскружил ей голову своей энергией, своей уверенностью. Свидания были приключениями: спонтанные вылазки за город, походные выходные, дешёвые билеты в Прагу, купленные по внезапной прихоти. Брак казался логичным этапом.

Появление Лили обернулось радостью — да, — но и заметными изменениями в их жизни. Родители Дэвида всё чаще сидели с ребёнком. «Давай сбежим», — всё ещё предлагал он, бронируя уикенд в Париже. Тогда ей нравились эти побеги — они заставляли её чувствовать себя утончённой, молодой и желанной.

Но в какой-то момент побеги закончились. Амбиции потухли. От повышений, за которые можно было бы бороться, Дэвид отмахивался: «Слишком много командировок, Сара. Дома лучше». Его мир сузился до чертежей на экране и продавленного места на диване в гостиной. Париж сменился пиццей перед телевизором с очередным сериалом от Netflix.

Близость стала… механической. Тихой. Торопливой — как пункт, который нужно вычеркнуть из списка дел. Потом она лежала рядом, глядя в потолок и чувствуя себя на десятилетия старше своих лет. В ловушке. Сара понимала, что и сама не молодеет, но у неё оставался шанс, а человек, когда-то грезивший фьордами, теперь довольствовался повторами сериалов и разогретыми остатками ужина. Она не была готова окаменеть рядом с ним.

Сара резко втянула воздух через зубы, когда её пальцы скользнули по соску. Тонкая ткань ночной рубашки внезапно показалась её грубой наждачной бумагой. Она машинально прижала ладонь к груди, словно пытаясь заглушить странную пульсацию под кожей. Это не было похоже на обычное возбуждение — скорее на внезапный электрический разряд, пробежавший по нервным окончаниям.

Сара закусила губу, ощущая, как пальцы сами собой скользнули ниже. Она слышала собственное прерывистое дыхание, резко контрастирующее с тишиной спальни. Мысли путались — лихорадка делала их вязкими, горячими, почти осязаемыми. Она закрыла глаза, и перед ней поплыли образы: сильные, незнакомые руки, тяжёлое дыхание где-то над ухом, грубые пальцы, впивающиеся в бёдра.

«Сорок три — это ещё не конец», — прошептал ей кто-то в голове. «Ты ещё всё можешь изменить».

Простыня натянулась между её бёдер, влажная от неожиданного возбуждения. Фантазия разворачивалась с пугающей чёткостью: безымянные мужчины, силуэты без лиц, заполнявшие комнату своим тяжёлым дыханием. Первый подошёл сзади, его грубые ладони обхватили её бёдра, впиваясь пальцами в плоть. Она слышала только хриплый шёпот: «Ты знаешь, зачем мы здесь», — прежде чем его тело прижалось к ней, горячее и неумолимое.

Её тело не принадлежало ей — теперь оно было общей собственностью этих теней. Первый вошёл без предупреждения, грубые руки приподняли её бёдра, открывая доступ второму. Третий подошёл спереди, пальцы впились в её челюсть, заставляя открыть рот. Сара не сопротивлялась — её сопротивление растворилось в лихорадочном тумане. Она чувствовала себя пустой, готовой формой, которую заполняли по очереди, не спрашивая разрешения. Они брали по очереди, один за другим, снова и снова. Она будет беременна, нося ребёнка, отца которого никогда не узнает.

Униженная. Низведённая для мокрого отверстия для их семени. Придатка к собственной матки. Инструмента для размножения.

Её тело содрогнулось, когда волна накрыла с головой — беззвучный крик застрял в горле. Пальцы впились в простыню, ноги непроизвольно вытянулись, будто пытаясь убежать от собственного удовольствия. Оргазм прокатился по нервам электрическим разрядом, выжигая всё на своём пути — стыд, гнев, усталость. На мгновение мир сузился до белого шума в ушах и дрожи в кончиках пальцев.

Волны удовольствия откатывали медленно, оставляя после себя странную пустоту. Голова перестала пульсировать. Лихорадка, которая сжимала её виски все эти часы, вдруг отступила, и её затянуло в глубокий сон.

**

Кухонный свет резал глаза на фоне серого рассвета, сочившегося сквозь жалюзи. Сара стояла у столешницы, отвернувшись спиной к раковине, где Дэвид наполнял чайник. Тишина густая стояла — нарушали её только звяканье ложки да бульканье воды. Они не смотрели друг на друга. Кожа Сары под свободным халатом всё ещё оставалась болезненно чувствительной — призрачный отголосок ночного лихорадочного накала. Дэвид двигался скованно, стараясь не смотреть на жену.

— Кофе? — прохрипел надтреснутым голосом, не оборачиваясь.

Сара взяла кружку.

— Давай.

Она уставилась в дверцу шкафа. Воспоминание о лихорадочном сне — безликие руки, жестокая покорность — вспыхнуло в её сознании. Она потрясла головой, отгоняя видение.

Дэвид поставил чайник — слишком резко.

— Лили?

Вопрос повис между ними.

— Всё так же. Но хоть не хуже. — Сара налила кофе; пар поднялся призрачной струйкой. — Воды?

Дэвид нехотя кивнул и подставил свой стакан.

— Ты дала жаропонижающее?

— Да. — Сара налила воду в стакан для Лили; разговор не клеился.

Тишина растянулась — натянутая, хрупкая. Она ощущала присутствие Дэвида за спиной почти физически: жар, исходивший от него, слабый запах застоявшегося пота и лихорадки, въевшийся в его халат. Кожа заколола. Призрачное ощущение грубых рук из сна скользнуло по животу, перехватывая дыхание. Она передёрнула плечами. Не сейчас.

Дэвид прочистил горло — резкий, неприятный звук для неё звук.

— Тост? — он подтолкнул к ней тарелку с двумя бледными, вялыми ломтиками.

— Спасибо.

Сара снова отвернулась. Тишина давила — насыщенная невысказанными обвинениями и призраком её лихорадочной ночной фантазии. Она переступила с ноги на ногу. Внизу живота потеплело.

Телефон Дэвида яростно завибрировал на столешнице. Через секунду зазвенел и телефон Сары в кармане халата — оба вздрогнули. Дэвид схватил свой первым, Сара потянулась за своим; на экранах пылал один и тот же алый баннер:

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ.

Дэвид пробежал текст глазами, хмурясь всё сильнее с каждой строкой.

— …неврологическая дезориентация… сильная усталость… это мы уже знаем.

И вдруг он замер.

— …изменённое либидо?

Сара уставилась на свой экран. Да, так и было написано: изменённое либидо. Дрожь прокатилась по телу, и следом мгновенно вспыхнул жар, не имевший ничего общего с температурой. Призрачные руки из сна вдруг стали пугающе реальными. Это объясняло… многое. Постоянное желание голод, унизительные фантазии, судорожную ночную разрядку. Это была не только она. Это был вирус. Облегчение окатило её.

Дэвид с грохотом швырнул телефон на стол.

— Изменённое либидо? — в его голосе звенело неверие. Он наконец посмотрел на неё. — И что, чёрт возьми, это вообще значит?

Сара уставилась на нетронутый тост, не встречаясь с ним глазами, и пожала плечами.

— Не знаю, — пробормотала она. — Либидо — это часть нашей биологии. Может, вирус как-то влияет на гормоны или что-то вроде того.

Объяснение звучало научно, но неубедительно — как будто она пыталась доказать это самой себе.

Дэвид коротко рассмеялся — без тени юмора.

— Ну да. Тогда понятно, почему я чувствую себя как подросток с передозом виагры.

Его воспалённые глаза метнулись к ней — неожиданно острые, цепкие, несмотря на болезнь.

— А ты?

Сара резко выпрямилась. Лицо вспыхнуло — смесь ярости и пугающего эха призрачных рук прошлой ночи.

— Это не твоё дело, — отрезала она ледяным тоном. — Даже не смей об этом мечтать, извращенец.

Она взяла стакан воды для Лили и нетронутый кусок тоста; тарелка негромко звякнула.

— Я отнесу ей завтрак.

Дэвид ничего не ответил, но, когда она уже шагнула к двери, кружка с глухим стуком опустилась на столешницу, и кофе выплеснулся через край.

— Конечно, иди, — произнёс он ей в спину. Голос звучал ровно, почти буднично. — А мне нужно работать. Не все же в семье могут заниматься общественно полезным безделье за чужой счёт.

Сара замерла в дверях. Пальцы стиснули стакан. Она не обернулась — просто постояла секунду и вышла.

**

Дэвид сидел в своём «кабинете», уткнувшись в экран, где крутились его чертежи. Пальцы дрожали над клавиатурой — не от температуры (она наконец спала), а от этого проклятого, невыносимого напряжения в каждом мускуле. Голова тоже уже не болела, но вместо этого всё тело будто натянули на невидимую струну — каждое движение отзывалось странной вибрацией под кожей.

Никогда, даже будучи прыщавым школьником он не испытывал ничего подобного. Каждый час, как по часам желание возвращалось с новой силой, а мысли улетали от расчётов и конструкций. Нелепость. Как вообще работать в таких условиях? Дедлайн никуда не делся и висел над его головой как дамоклов меч.

Дэвид ударил кулаком по столу так, что монитор задрожал. Он резко переключил вкладку браузера, пальцы лихорадочно выстукивали поисковый запрос. «Горячая мамочка учит любви приёмного сына» — глупость, но что ещё оставалось делать, когда каждый нерв под кожей казался оголённый провод под напряжением?

Видео загрузилось: рыжеволосая актриса с явно искусственными формами тянула на кровать парня хорошо за двадцать. Пойдёт, нет времени привередничать. Пять минут, использованная салфетка и голова пришла в порядок. На время. Обратно к работе.

Но уже через час всё повторилось вновь. Дэвид стиснул зубы и бросил взгляд на часы —

был едва полдень. Ещё один клип — «Моя сводная сестра застряла в стиральной машине и попросила помочь» — и снова пульсирующая волна напряжения отступила.

День растворился в бесконечном цикле: работа, лихорадочное возбуждение, облегчение и снова работа. Мысли гуляли между роликами «Жена отдаёт долги мужа всеми своими дырами» и «Ненасытная училка принимает зачёт у троих двоечников». Дэвид помассировал пальцами виски.

Пять часов. В доме было тихо. Нужно проверить Лили и поесть.

Дэвид толкнул дверь комнаты Лили плечом и замер на пороге. Сара, сидящая на краю кровати, резко выпрямилась и обернулась. Воздух здесь был густым, тяжёлым, словно комната сама дышала лихорадкой. Лили лежала, запрокинув голову, её обычно аккуратные волосы слиплись на лбу тёмными прядями. Губы, слегка приоткрытые, дрожали с каждым прерывистым вдохом.

— Как она? — Дэвид подошел к кровати, но остановился в двух шагах, опасаясь нарушить хрупкое равновесие болезни.

Сара подняла усталые, покрасневшие глаза.

— Температура под сорок. Давала парацетамол час назад — не помогает. — Голос её сорвался на последнем слове. — Я звонила в скорую... Всё бесполезно. В ленте пишут, что уже были первые смертельные случаи в Европе...

Дэвид кивнул и присел на краешек кровати.

— Ты весь день была с ней?

Сара покраснела и отвернулась.

— Да.. ну почти. Я... выходила несколько раз, — промямлила она, но тут же встряхнулась и продолжила уже нормальным голосом, — Звонила Клара. Говорит что её мужу хуже. Что он уже не просто бредит, что он стал.... агрессивным. Что он требует...

Телефон Дэвида взорвался резкой, пронзительной трелью, заставив обоих вздрогнуть. На экране пылало то же алое предупреждение: ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ. Сара, не отрывая рук от горячего лба Лили, бросила беглый взгляд на свой лежащий рядом аппарат — её экран тоже вспыхнул кровавым светом.

Дэвид схватил телефон, пальцы скользили по влажному экрану. Он пробежал текст глазами — и его глаза чуть не вылезли из орбит.

— Кхм, Сара... думаю нам лучше поговорить в коридоре...

Женщина, изумлённо смотрящая в свой собственный телефон, слабо кивнула и поднялась со стула.

— Ну это многое объясняет, протянул Дэвид, когда они вышли. Он вло махнул, где всё ещё виднелось сообщение:

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ

СИМПТОМЫ: ВЫСОКАЯ ТЕМПЕРАТУРА (>39, 4°C), ДИЗОРИЕНТАЦИЯ, СИЛЬНАЯ УСТАЛОСТЬ, СИЛЬНАЯ ГИПЕРСЕКСУАЛЬНОСТЬ.

ИЗБЕГАЙТЕ ВСЕХ НЕСУЩЕСТВЕННЫХ КОНТАКТОВ.

БОЛЬНИЦЫ ПЕРЕПОЛНЕНЫ. НАБЛЮДАЙТЕ ЗА СИМПТОМАМИ ДОМА.

ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ ГУБЕРНАТОРА: ВСЕ ПУБЛИЧНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ ЗАКРЫТЫ НА НЕОПРЕДЕЛЁННЫЙ СРОК.

ВСЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ ЗАКРЫТЫ; ДИСТАНЦИОННОЕ ОБУЧЕНИЕ БЕЗ СРОКА.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ — подтверждено, что у детей, не достигших половой зрелости, симптомы не проявляются.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ — Сексуальное облегчение доказано снижает симптомы, !!это не шутка!!. Пожалуйста, подтвердите это на сайте Департамента здравоохранения.

— Да уж... — Сара снова покраснела. Воспоминания о сегодняшней ночи и дне пронеслись у неё перед глазами. Никогда в жизни у неё не было таких фантазий.

Дэвид вдруг нахмурился. Он поднял телефон и полез на сайт местной больницы. Сообщение о том, что «Сексуальное облегчение снижает симптомы» было и здесь.

— Лили... — его голос сорвался, будто он внезапно охрип. — Ты не знаешь, она эти дни?..

— Откуда мне знать?! — окрысилась Сара. — Я уважаю её границы и не лезу в её личную жизнь...

— Что это значит, ты не лезешь в её личную жизнь? — Дэвид резко повернулся к Саре, он бросил взгляд на дверь в комнату дочери и перешёл на шёпот. — Тогда кто, чёрт возьми, должен знать? Почтальон? Учитель физкультуры? Может быть я сам должен пойти к ней и помочь сбросить напряжение?!

Сара замерла. Она чувствовала себя невероятно маленькой, раздавленной под тяжестью усталости, беспомощности и страшной, неоспоримой логики его слов. Вирус терзал ее изнутри, искажая мысли, усиливая ужас. Он был прав. Это был ее долг. Сдавленный звук вырвался из ее горла.

— Я... — Сара не могла встретиться с ним глазами, вместо этого она отвернулась и обхватила свои плечи руками. — Я... я помогу ей. Только... позволь мне что-то взять из своей комнаты, хорошо?

Своя собственная просьба казалась абсурдной и жалкой.

Дэвид с удивлением посмотрел на свою жену. Это было не похоже на неё — Сару, которая могла часами кричать на него, теперь дрожала, словно подросток перед первым свиданием. И эта нелепая просьба... Он кивнул, не зная, что ещё сказать.

— Конечно. А я пока приготовлю ужин.

**

Понедельник Лили провела в подушках и полумраке — сладкий побег от школы, одобренный родителями. Она притворялась спящей, когда в комнату заглядывал отец, а между его редкими визитами скроллила соцсети под одеялом. Горло не болело, а именно это её больше всего не нравилось в простуде — получился идеальный больничный. В телефоне мелькали мемы про пандемию, но кто всерьёз верит новостям?

Но уже ко второй половине дня ей стало хуже. От обеда она отказалась совсем не для конспирации — есть действительно не хотелось. Её одолевал жар. Мысли путались.

Ночь не принесла облегчения.

Лили утонула в лихорадочном сне, где её тело больше не принадлежало ей. В полубреду она ощущала прикосновения — грубые, настойчивые, проникающие под простыню, будто ткань истлела под их напором. Она представляла себе лица, но они расплывались, как мокрые чернила: то это был её школьный тренер по плаванию с его широкими ладонями, то актёр из сериала, которого она лайкала в инстаграме, то вовсе безликая тень, прижимающая её к матрасу и сжимающие руки у неё на горле.

Но если ночь была бредом — то следующий день превратился в ад. Лили лежала, сжимая простыню между пальцев, пока мать меняла ей холодный компресс на лбу. Каждое движение Сары — лёгкий наклон вперёд, случайное касание руки — заставляло кожу Лили гореть, будто под ней пульсировал электрический ток. Она была девственницей, но не дурой: девушка понимала, чего хочет её тело. Но весь день рядом сидела мать. Она умела трогать себя — украдкой в душе или под одеялом, когда дом затихал — но делать это на глазах у матери? Это было немыслимо.

Лили затаила дыхание, услышав, как скрипнул стул. Сара вышла, осторожно прикрыв дверь. Мгновение — и её пальцы уже скользнули под одеяло, к горячей, пульсирующей промежности. Она прикусила губу, представляя, как кто-то застаёт её — тренер, сосед, отец — и не останавливает. Рука двигалась быстрее, но тут за дверью раздались шаги, и она судорожно дёрнулась, убирая руку. Дверь открылась — покрасневшая мать вернулась с бутылкой воды. Чуть не застонавшая от разочарования Лили притворилась спящей, но сквозь ресницы видела: щёки матери неестественно розовые, а дыхание слишком частое.

Постепенно болезнь брала свое. С каждым часом её становилось всё хуже и хуже. Слабость была такая, что тяжело было даже поднять руку. Наконец, Лили забылась тяжелым, горячечным, лихорадочным сном, в котором мелькали чужие руки и картинки из когда-то увиденного в сети порно и манги — призрачные тентакли обвивали её, мешали дышать, разрывали одежду и забирались прямо внутрь неё.

Она не слышала, как вошел её отец, не слышала и их спор за дверью.

Рука потрясла ее за плечо.

— Лили? Солнышко, проснись, — хриплый голос матери вырвал её из забытья.

Сара стояла на пороге, сжимая в кулаке маленький розовый вибратор. Она никогда не чувствовала себя такой глупо. В голове крутились обрывки мыслей: Что я делаю? Это неправильно. Но если не я, то кто? Больницы переполнены. Это медицинская необходимость.

Внутри неё бушевал хаос — стыд, страх, материнский долг и это проклятое, пульсирующее тепло внизу живота, которое не исчезало, несмотря на три оргазма за последний час. Лили лежала перед ней, влажная от пота, с полуприкрытыми глазами — взгляд её был мутный, словно она смотрела сквозь толщу воды. Она медленно моргнула, глядя на мать мутными глазами, словно пытаясь понять — реальность перед ней или ещё один лихорадочный сон.

Сара сглотнула комок в горле. Вибратор в её руке показался тяжёлым, как гиря. Она присела на край кровати.

— Доченька, послушай... — голос Сары сорвался на полуслове. — Тебе... нужно помочь себе. Там... внизу.

Лили медленно моргнула. Её веки казались свинцовыми.

— Что? — прошептала она хрипло.

Сара закусила губу. Комната вдруг показалась ей слишком маленькой, воздух — густым и липким. Её собственные пальцы дрожали, когда она потянула одеяло вниз, обнажая бледные, влажные от пота бёдра Лили. Дыхание дочери стало прерывистым, но она не сопротивлялась — только закрыла глаза ещё плотнее, словно пытаясь исчезнуть. Сара всхлипнула, но продолжила.

— Мама... — голос Лили сорвался на хрипом, когда холодный силикон коснулся её горячей кожи. Она инстинктивно сжала бёдра, но сил сопротивляться не было — только дрожь в коленях и прерывистое дыхание, вырывающееся сквозь сжатые зубы.

— Не волнуйся, доченька. Мама сейчас поможет тебе, — прошептала Сара едва слышно.

Вибратор коснулся горошины между её ног, и Лили вскинулась, как от удара током. Казалось, каждый нерв в её теле сконцентрировался в этом одном месте, превратившись в сверхчувствительную точку наслаждения. Губы её задрожали, из них вырвался стон — сначала негромкий, но когда мать начала двигать пальцами, этот звук начал становится всё громче и громче.

Лили впилась пальцами в простыню, её ноги напряглись, будто она вот-вот прыгнет с обрыва. Каждый нерв в её теле горел — вибратор скользил по её клитору с невыносимой медлительностью, и каждый миллиметр этого движения заставлял её выгибаться на кровати. Губы Лили дрожали, издавая прерывистые стоны, но она не могла сдержаться — тело требовало большего, а болезнь стирала все границы стыда. Её бёдра подались вперёд в такт движениям матери, ноги сами собой раздвинулись шире, как будто её тело действовало помимо её воли.

Сара чувствовала, как её собственные пальцы дрожат — не от страха, а от чего-то гораздо более первобытного. Вибратор жужжал в её руке, а Лили уже не лежала пассивно — её бёдра двигались навстречу движениям матери всё сильнее и сильнее. «Откуда она вообще знает эти движения?» — мелькнуло у Сары, но мысль тут же растворилась, когда дочь выгнула спину, впиваясь пятками в матрас.

В следующий миг Лили закричала.

**

Дэвид сидел на кухне, покусывая сухую губу и поглядывая то на кипящую кастрюлю с лапшой, то на экран телефона. Новостная лента пестрела одинаковыми заголовками: «Пандемия распространяется: число заболевших растёт», «Больницы на грани коллапса», «Эксперты предупреждают о новых симптомах». Он машинально скроллил вниз, не вникая в детали — всё это уже видел однажды. Лапша безучастно побулькивала.

Машинально он перешёл на другую закладку — порно было открыто и на телефоне тоже. «Грудастая мамочка учит свою падчерицу расслабляться». Он было хотел смахнуть ролик, как сверху раздался дикий, животный вопль. Телефон чуть не выпал из его пальцев.

Это был не крик боли. Что-то другое. Что-то первобытное. Настоящее. Он уставился на замерший кадр видео — актриса, играющая мачеху, с искусственно растрепанными светлыми волосами, наклонившаяся над гораздо более молодой девушкой, раскинутой на кровати. Его палец завис над кнопкой воспроизведения. Наверху воцарилась тишина. Густая. Гнетущая.

Он сжал телефон в кулаке. В животе застыл тугой узел. Этот крик... он не был похож на крик Сары. Слишком высокий. Слишком отчаянный. Лили? Мысль ударила его почти что физически. Ему нужно отвлечься. Нужно было не думать о том, что означал этот крик. Нужно было... что-то другое.

Дэвид снова поднял телефон, пальцы скользнули по экрану. Видео запустилось — две загорелые блондинки с силиконовой грудью и одинаковыми улыбками изображали страсть на экране. Одна, играющая мачеху, щипала сосок второй женщины, та закатывала глаза с преувеличенным стоном. Фальшь сквозила в каждом жесте: слишком отрепетированные движения, слишком громкие звуки, слишком идеальные тела. Они были опытными. Профессиональными. Ничего общего с тем первобытным воплем, что прозвучал сверху. Он судорожно выключил видео и швырнул телефон на стол.

Тишина давила, густая и удушающая. Он не мог здесь оставаться. Не мог слушать эту пустоту наверху. Не мог притворяться, что порно — это что-то иное, кроме как жалкая пародия, неспособная заглушить память об этом крике.

Отвлечься. Ему нужно было что-то физическое, что-то реальное. Вода. Душ. Немедленно.

Дэвид поднялся на ватных ногах и побрёл к лестнице. Ванна была на втором этаже. Он не взглянул на дверь комнаты Лили, проходя мимо. Не посмел.