Сюзи сидела на краю обеденного стола, широко раздвинув ноги. В доме царил привычный ритм: Дэвид уже уехал в офис, Лили затихла где-то в в своей комнате, а Сара...

Сара находилась на своём месте: на коленях, между её ног, с низко склоненной головой и языком, нежно играющим с её клитором. Сюзи откинула голову назад, чувствуя, как по телу пробегает первая дрожь. Вирус превратил сексуальность в вечный, изматывающий голод, и Сюзи, будучи правой рукой Дэвида, привыкла делегировать рутинные задачи. Зачем тратить свои силы на мастурбацию, когда в доме есть бывшая хозяйка, которая теперь работала языком, как опытная лесбиянка?

Сюзи прикрыла глаза, отдаваясь ритмичным движениям языка Сары. Это было идеальное завершение утра: тишина в доме, осознание собственной власти и эта сладко-томная пульсация внизу живота.

Ох, как же всё-таки удачно получилось с Эвелин, — проплыло в её мыслях. Она вспомнила памятный вечер воскресенья, изломанный силуэт бывшей бизнес-леди на простынях и то, как Дэвид наконец-то сбросил с себя остатки морали старого мира. Он раскрылся с ней по-настоящему, перестав быть просто мужчиной, и став тем кто берёт то, что хочет, не спрашивая разрешения. Эвелин превратилась в идеальную, податливую игрушку, из которой Дэвид выжимал всё, что хотел — от яростных стонов до полного, опустошающего бессилия.

Именно так и должна была выглядеть эта новая реальность: сильный мужчина, уверенно забирающий своё, и женщины, чьё единственное предназначение теперь заключалось в том, чтобы обслуживать его желания.

Она даже хотела продлить Эвелин аренду ещё на неделю — Дэвиду определенно нравилось ломать эту высокомерную женщину, но когда она попробовала зайти в приложение TempGuard, система выдала короткое, сухое уведомление: «Объект забронирован». Сюзи тогда немного расстроилась, но в конце-концов это только лишь значило, что Эвелин была востребована. Видимо, у неё действительно хватало соперников и завистников в профессиональной среде еще до пандемии, и теперь эти люди с радостью пользовались возможностью увидеть её в роли бесправной вещи.

Сюзи усмехнулась, чувствуя странное удовлетворение. Если за Эвелин была такая охота, значит, её несомненно ждала «интересная» карьера. Дэвид так и не простил её, а значит и не простила и Сюзи. Она представила, как поизносившуюся Эвелин через пару лет продают в какой-нибудь бордель при стройке. Как та принимает положенные тридцать-сорок мужчин в день. Эти мысли заводили её.

— Поактивнее, Сара, — Сюзи лениво потянулась, чувствуя, как её тело вибрирует от нарастающего удовольствия. Она слегка надавила пальцами на плечи бывшей хозяйки дома, прижимая её лицо плотнее к своей киске. — Я знаю, тебе это нравится, но мы не можем позволить себе провести весь день с твоим языком в моей пизде. Я хочу кончить, да и дом сам себя не уберет.

Ритмичное сопение Сары и приглушенные стоны Сюзи были внезапно прерваны резким, поспешным топотом босых ног по лестнице. Дверь в столовую распахнулась, и в проеме появилась Лили.

— Сюзи! Я придумала, как... — девушка осеклась на полуслове, словно врезавшись в стену.

Она замерла, и её рука, всё ещё сжимавшая смартфон, медленно опустилась. Сцена перед ней была предельно ясной: Сюзи, развалившаяся на столе, и её мать, Сара, уткнувшаяся лицом в промежность другой женщины.

Лили знала, что происходит, конечно, но обычно это были звуки — приглушённые стоны за закрытыми дверями, ритмичный стук изголовья кровати о стену или тихие, покорные ответы матери на резкие приказы Сюзи. Отец всегда отсылал её в комнату, а сама она старалась не сталкиваться с этим лицом к лицу. Лили метала оказаться в постели отца, а не на месте матери.

Матери, которая сейчас была не прекращала усердно работать языком, даже услышав её. Сюзи тоже не попыталась прикрыться; напротив, она лишь поглубже запустила пальцы в волосы Сары и повернулась к Лили.

— Не стой с таким видом, будто увидела привидение, милая, — Сюзи повернулась к ней так, будто ничего не произошло. — Видишь же, мы немного заняты. Сейчас, твоя мама закончит со своим маленьким десертом, и мы обсудим твою идею.

Лили не шелохнулась. Она замерла в дверном проеме, словно пригвожденная к месту невидимыми гвоздями, а в её глазах читался какой-то первобытный, голодный восторг. Она видела, как пальцы Сюзи с силой впились в затылок матери, прижимая её лицо к плоти, как влажно блестели губы Сары, и как та, даже заметив присутствие дочери, не смела отстраниться, лишь сильнее сосредоточилась на задаче, стараясь угодить своей госпоже.

— Видишь, Сара? Твой положение это не какой-то секрет, который нужно прятать в темноте, — голос Сюзи стал хриплым, почти надтреснутым от нарастающего удовольствия. — Ты просто наша домашняя пиздолизка. А ведь твоей дочери тоже надо кончать. Будешь и её тоже обслуживать?

Она специально выгнулась, демонстрируя Лили как кончает прямо на лицо Сары. Тело женщины задрожало в финальном, мощном спазме, и она с коротким, победным выдохом обмякла, тяжело опираясь локтями о столешницу. Тишина, наступившая в столовой, была почти осязаемой, нарушаемой лишь сбивчивым дыханием Сары и громким, частым стуком сердца Лили, которая всё ещё не могла отвести взгляд от влажного лица матери.

— Всё, свободна, — Сюзи лениво оттолкнула Сару от своего промежности. — Иди, разрешаю подрочить. Но только не смей использовать овощи, предназначенные для ужина, извращенка. Если я найду ещё один такой огурец...

Сара всхлипнула и отползла подальше. Сюзи рассмеялась и повернулась к Лили.

— Ну что ты там придумала?

Дэвид поудобнее устроился на диване, закинув ногу на ногу и лениво пролистывая ленту новостей на планшете. В гостиной царила та редкая тишина, которая после шести дней на работе была для него главным признаком роскоши. Сегодня было воскресенье: никаких чертежей, никаких звонков из офиса и никакой суеты.

Год назад это всё просто означало, что Сара получит целый свободный день, чтобы мотать ему нервы. Сейчас про это было просто смешно вспоминать. Сюзи перегрызла бы горло кому угодно, попытайся они побеспокоить его без дела во время отдыха.

Дверь в гостиную приоткрылась, и в комнату вплыла Сюзи. В руках она держала стакан с виски. Поставив его на столик рядом с диваном, она так же бесшумно выскользнула за дверь.

То что нужно. Тихо быстро и по делу. И Дэвид был уверен — одно лёгкое движение бровью и женщина бы с радостью провела вечер у его ног. Но сейчас ему ещё не хотелось. Утром они хорошенько потрахались.

Дэвид снова вернулся к планшету. Его поражало, с какой пугающей скоростью мир изменился мир. Еще несколько месяцев назад сама мысль о том, что женщина может быть законной собственностью, вызвала бы скандал в соцсетях и общественное порицание. Теперь же это было такой же обыденностью, как будто так и было надо.

Когда он недавно привел Эвелин в офис, Дэвид наивно полагал, что это будет его маленьким, грязным секретом — тайным триумфом над былой соперницей, который он поделиться ею с парой близких друзей, может быть кем-то из коллег, кто работал с этой стервой раньше. Но реальность оказалась куда более циничной.

Никто не выразил ни капли сочувствия; единственным вопросом, который его интересовал коллеги, был практический: выкупил ли он её на постоянной основе или просто взял в аренду на короткий срок? Некоторые даже настойчиво просили контакты владельца, чтобы «протестировать» Эвелин самом. В итоге всё закончилось тем, что её посадили на весь день в мужском туалете, прикрепив у неё над головой распечатанную старую фотографию с одной из её прежних презентаций и приказав предлагать себя каждому, кто войдёт.

Как потом оказалось, днём она пользовалась большой популярностью.

Дэвид откинулся на спинку дивана, и экран планшета отразил в его зрачках вспышку очередного рекламного баннера. Реклама менялась с какой-то пугающей стремительностью: перед ним сейчас висело вызывающее изображение женщины в железном ошейнике и фартуке на голове тело с подписью: «Она заслуживает лучшего, чтобы заботиться о вас. До конца месяца скидки 20%»

Это была всего лишь реклама кухни.

Некоторые пошли дальше — вслед за дерегуляцией порнографии пару недель назад (в связи с полной бессмысленностью этого занятия в новом мире) началась эпоха тотальной сексуализации. Дэвид вспомнил, как в понедельник, по дороге на работу, он чуть не пропустил поворот, уставившись на рекламный баннер, который год назад вызвал бы коллективный обморок у совета директоров любой корпорации. На нём довольно известная актриса с раздвинутыми призывала «проявить твёрдость перед лицом обстоятельств» и голосовать за кого-то там на выборах. Излишне было говорить, что центром внимания плаката было отнюдь не лицо.

Ютуб, да и остальные сайты, ввели раздел «для взрослых» как полноценную категорию с рекомендациями на главной странице. Но что там интернет, если женщин теперь по сути продавали и покупали, а сами они не видели в этом ничего плохого? У Дэвида на работе на очередном совещании руководство посоветовало юристам, стонавшим от переработок, вместо открытия новых вакансий прекратить валять дурака и купить себе несколько бывших женщин-адвокатов.

Он подозревал, что всё к этому и придёт — полностью убрать половину населения из рабочего процесса было невозможно. Женщины постепенно возвращались на рабочие места — но не как профессионалы, а как помесь живых мастурбаторов и лишённых всякой ответственности за свои действия ИИ-помощников.

Дэвид отложил планшет и уставился в потолок. Он попытался вспомнить, когда в последний раз видел в новостях заголовки о поиске вакцины или протоколах лечения. Кажется, это было в самом начале, когда мир еще пытался бороться с «эпидемией», называя происходящее трагедией. Теперь же первые робкие заявления о разработке лекарства казались каким-то наивным пережитком прошлого, нелепой попыткой вернуть всё к тому, как было. Но правда заключалась в том, что никто больше не искал выхода. Было ощущение, что коллективный вздох облегчения пронёсся по планете: всех всё устраивало. Мужчины получили власть, о которой раньше могли только мечтать, не прилагая к этому никаких усилий, а женщины обрели покой в абсолютном подчинении, избавившись от груза ответственности и амбиций.

На мгновение в его памяти всплыл образ из прошлой жизни: бесконечные споры с Сарой, холодное молчание в спальне, когда между ними лежала пропасть из взаимных обид, и вечное чувство вины перед Лили, которую он пытался защитить от развала семьи. Тогда он считал себя «хорошим человеком», придерживаясь правил этикета и взаимного уважения, которые на деле оказались лишь тонкой ширмой, скрывающей общую неудовлетворенность. Он задал себе вопрос: променял бы он всё это сейчас на ту прежнюю, стерильную и полную трений жизнь?

Ответ пришел мгновенно, с какой-то пугающей ясностью: нет. Ни за что на свете. Он не просто не хотел возвращаться — сама мысль о том, чтобы снова просить разрешения или искать компромисс, вызывала у него почти физическое отвращение.

Дверь в гостиную приоткрылась, и в комнате появилась Лили. Она двигалась почти бесшумно, стараясь не нарушить покой отца. Девушка аккуратно пристроилась на краю дивана, стараясь не задеть Дэвида, и уткнулась в свой планшет, старательно не обращая на него внимания.

Дэвид рассеянно посмотрел на дочь. В мягком свете торшера её профиль казался совсем детским, но в том, как в её позе и в том, как часто она бросала на него короткие, застенчивые взгляды, уже не было ничего от прежней, капризной и колючей Лили.

Он всегда хотел для неё самого лучшего. Раньше это означало престижный университет, карьеру, возможность выбора и независимость. Но теперь, глядя на неё, он задался вопросом: а что такое «лучшее» в мире, где правила игры изменились навсегда?

Теперь лучшим для неё было бы не образование, а правильное место в иерархии. Быть покорной, желанной и защищенной — разве не в этом сейчас заключалось истинное благополучие женщины?

Лили сидела в своей школьной форме, но что-то в её облике было не так. Присмотревшись, он понял: это была всё та же привычная форма, но кто-то очень умело и безжалостно её перекроил. Жакет теперь плотно облегал тело, агрессивно подчеркивая изгиб талии. Юбка стала настолько короткой, что едва прикрывала попу, открывая вид на молодые, подтянутые ноги, а вырез блузки стал глубже и очевиднее, откровенно намекая на то, что скрывалось под тонкой тканью.

Дэвид невольно вспомнил те вкладки, которые он обнаружил в истории браузера Лили несколько дней назад. Там не было привычного для подростка хаоса из учебников, соцсетей и модных трендов. Вместо этого её история был заполнена статьями о «правильном» сексуальном обслуживании, руководствами по сексуальным практикам и статьями, где женщины обсуждали блаженство полного отказа от собственной воли.

Его не покидало ощущение странного любопытства: зачем именно она это изучала? Было ли это жадным поиском ответов или методичным планированием своего будущего? В глубине души он понимал, что не имеет права её винить. В этом новом, перекроенном мире Лили была одна; у неё не было мужчины, который направил бы её, задал рамки и дал бы ей то чувство защищенности, которое теперь стало единственным источником женского счастья. Вирус в крови Лили работал безошибочно: её инстинкты теперь кричали о необходимости принадлежать кому-то сильному, и самым естественным объектом этого влечения стал её отец.

Девушка почувствовала его взгляд и медленно, почти неосознанно, сменила позу. Она чуть отклонилась назад, выгибая спину так, чтобы ткань перекроенного жакета натянулась на груди, а короткая юбка задралась ещё выше, обнажая кружево белья. Это не было случайным движением; это была тихая, но несомненная просьба о внимании.

Взгляд Дэвида скользил по её телу. Лили была красива, но это слово теперь казалось слишком бледным, слишком общим. Она была соблазнительна. Перед ним сидела уже не та девочка, с которой он когда-то читал сказки перед сном; перед ним была созревшая молодая женщина, чьи инстинкты, подстегнутые вирусом, теперь работали в единственном направлении.

Внизу живота знакомо и тяжело запульсировало возбуждение. В голове всплыли обрывки подкаста, который он слушал на прошлой неделе, пока ехал в офис. Ведущий рассуждал о «психологической стабилизации» через сексуальные отношения. Согласно этой теории, единственный способ сохранить рассудок женщины в условиях пандемии — это закрепить её принадлежность конкретному мужчине через глубокий, доминирующий сексуальный контакт. Якобы без этого «якоря» женская психика, раздираемая вирусом, начинала медленно разрушаться, превращая женщину в пустую оболочку, жаждущую любого, кто окажется рядом.

И что в этом такого? Она не выходила из дома больше месяца, запертая в четырех стенах. Скрывать её дальше было не просто бессмысленно, но и опасно. Разве он мог допустить, чтобы какая-то случайная встреча или минутная слабость Лили привели её в руки чужого мужчины? Мысль о том, что кто-то другой мог бы «заклеймить» его дочь, вызвала в нём вспышку собственнического гнева. Нет, он не собирался дарить её кому-то. Она принадлежала ему по праву крови, по праву опекунства и по праву нового мирового порядка.

Дэвид снова посмотрел на Лили. Восемнадцать лет — тот самый возраст, когда девичья нежность встречается с пробудившейся, жадной женственностью. Она была свежей, как первый весенний цветок, нежной, с кожей, которая, казалось, светилась в полумраке гостиной. но самое главное: в её глазах не было страха или сомнения, только бесконечное, почти физически ощутимое желание быть признанной, принятой и, наконец, присвоенной.

Тяжелый, пульсирующий жар в паху стал почти невыносимым. Дэвид поднялся с дивана, и подошёл к дочери. Лили не вздрогнула, не попыталась прикрыться или отстраниться; напротив, она медленно, с какой-то животной грацией перенесла вес тела на один бок. Это движение заставило короткую юбку окончательно съехать вверх. Она замерла в этой позе и бросила короткий взгляд на отца. Казалось, девушка забыла как дышать.

Его ладони коснулись её плеч. Он почувствовал, как Лили вздрогнула — не от страха, а от того самого электрического разряда, который прошивает тело, когда ожидание наконец сменяется действием. Его руки скользнули ниже, ощупывая изгибы её бедер, обтянутых слишком тесной тканью перекроенной формы. Она не пыталась отстраниться или прикрыться; напротив, по её коже пробежала мелкая, почти видимая дрожь, напоминающая трепет крыльев пойманной птицы.

— Папа...

Голос сорвался на едва слышный шепот, в котором смешались остатки детской робости и новая, хищная жажда. Дэвид не ответил. Он медленно опустился перед ней на колени, сокращая расстояние до минимума. Его пальцы крепко, но бережно обхватили её подбородок, заставляя девушку смотреть прямо в свои глаза.

Её взгляд был затуманенным от возбуждения. Она смотрела на него не как дочь, а как грешница, перед которой внезапно открыли двери в рай. Секунды растянулись, превратившись в вязкий мед, пока между ними вибрировало напряжение, которое, казалось, можно было коснуться пальцем.

С тихим, надрывным стоном Лили подалась вперед и, словно сорвавшись с цепи, впилась в его губы. Этот поцелуй не был робким или осторожным, это был акт капитуляции и подчинения, смесь отчаянного голода и абсолютного доверия. Дэвид почувствовал, как её тело, до этого напряженное, как струна, вдруг обмякло в его руках, полностью отдаваясь на его волю.

Дэвид разорвал поцелуй, Лили замерла у него в руках, её губы припухли, а в глазах застыл немой вопрос. В этот момент не было нужды в словах — всё, что требовалось сказать, уже было понятно в том, как она прижималась к нему. Он смотрел на неё, на её пугающую молодость, её чистоту, и на сжигающую её жажду. Не говоря ни слова, он подхватил её на руки.

Лили всхлипнула от неожиданности, но тут же обвила его шею руками. Дэвид чувствовал, как она дрожит, и эта дрожь передавалась ему, подстегивая его собственное желание. С дочерью на руках он вылетел из комнаты и взбежал по лестнице, ведущей на второй этаж.

По пути он чуть не сбил Сюзи, проворно отскочившую в сторону. Дэвид едва заметил её присутствие, но Сюзи, застывшая у самого верха лестницы, успела увидеть всё: и лихорадочный блеск в глазах отца, и то, как Лили прижималась к его плечу. Сюзи проводила их взглядом, и на её губах заиграла торжествующая улыбка.

Наконец-то.

Дэвид ворвался в комнату Лили и с силой бросил её на кровать. Он хотел взять её именно здесь, где висели старые фотографии с друзьями, на полках теснились учебники, а на столе лежали раскрытые тетради. Её комната. Ей прошлое.

Он не стал тратить время на нежности; вместо этого он начал срывать с себя одежду, каждое его движение было продиктованным тем первобытным голодом, что сейчас горел у него внутри.

Лили не отставала. Её ловкие пальцы быстро справились с пуговицами жакета, и тот с упал на пол. Следом отправилась блузка, обнажая молодую, упругую грудь с розовыми соском, которые уже затвердели от предвкушения. Лифчика на ней не было. Когда она стянула короткую юбку и трусики, её тело предстало перед ним в полной наготе — безупречное, сияющее в мягком свете комнаты, созданное для того, чтобы принадлежать ему.

Но когда перед лицом девушки выпрыгнул напряжённый член, она вдруг опомнилась. Ну конечно. Она же готовилась. Смотрела. Читала. Сколько тренировалась! И всё забыла после одного поцелуя. А ведь везде говорилось, что правильная девушка должна начать с минета!

Она подалась вперёд и её губы, всё ещё влажные и припухшие, поймали его член. Первое прикосновение было осторожным — короткий поцелуй, но уже через секунду она прижалась к нему, обхватывая ствол плотными, жадными губами. Лили так боготворила его плоть, что, казалось, от этого зависело её выживание. Её язык, ловкий и горячий, выводил круги вокруг головки, а затем она глубоко заглотила его, стараясь обхватить его до самого основания, прикрывая глаза от восторга.

Дэвид задохнулся, когда почувствовал, как влажное, обжигающее тепло её рта сомкнулось вокруг него. Он ожидал покорности, наивности, возможно, даже некой страха, но эта Лили — жадная, сексуальная, горящая от возбуждения — застала его врасплох.

Она мечтала об этом неделями...

Дэвид больше не мог сдерживаться; терпение, которое он культивировал годами в роли заботливого отца, выгорело дотла, оставив после себя лишь первобытный голод. Одним резким движением он перехватил её за плечи и с силой толкнул на спину, впечатывая в мягкий матрас. Лили даже не успела выдохнуть, как он навалился на неё всем своим весом. В голове всё плыло, мысли смешались в один сплошной гул возбуждения, где оставалось только одно четкое понимание: она принадлежит ему.

Он вошёл в неё одним резким, мощным толчком, не тратя больше времени на прелюдии. Лили вскрикнула — не от боли, а от внезапности и той сокрушительной полноты, с которой он заполнил её. Дэвид двигался в ней с яростью человека, который слишком долго сдерживал нарастающий шторм, вбивая её в матрас с каждым новым ударом, словно забивая гвоздь в фундамент их нового, извращённого мира.

— Ах! Ты! Маленькая! Шлюшка! — выдыхал он сквозь зубы с каждым толчком. — Давно мечтала об этом?!

— Да! — вскричала Лили, и её голос, надломленный и хриплый, утонул в её крике. — Да, папа! Я так хотела... так ждала!

— Папочка! — Дэвид вошёл в неё особенно сильно. Дэвид больше не слышал собственных мыслей, только бешеный стук сердца и хриплое дыхание дочери. Он едва понимал, что говорит. — Ты будешь звать меня «папочка»!

Лили ответила на этот приказ не словами, а всем своим телом. Она с силой обхватила его талию ногами, вгоняя его глубже в себя, подаваясь навстречу так, чтобы не осталось ни миллиметра свободного пространства между ними. Её пальцы впились в его спину, и этом отчаянном жесте было всё: и признание его абсолютной власти, и её бесконечное согласие на любое условие, которое он мог выдвинуть.

— Да, папочка! — она вспомнила крики Сюзи, которые иногда подслушивала за стенкой. — Выеби меня! Пожалуйста!

Ритм стал невыносимо частым, Дэвид чувствовал, как внутри него закипает раскалённый свинец, который больше невозможно было сдерживать. С последним, глубоким толчком, мощная волна оргазма накрыла его, выбивая воздух из легких и заставляя мир вокруг окончательно рассыпаться на тысячи белых искр. Он замер, изливаясь глубоко внутрь дочери.

Прошла, наверное, минута. Тяжело дыша, он медленно сполз с Лили и завалился на спину, чувствуя, как мышцы становятся ватными, а сердце, всё ещё колотящееся в груди, постепенно замедляет свой бешеный бег.

Он сделал это. В самом деле сделал.

Дэвид лежал, глядя в потолок. Воздух казался густым и наэлектризованным, пропитанным запахом секса. Он чувствовал себя так, словно только что переступил невидимую черту, за которой старый мир с его правилами и приличиями окончательно рассыпался в прах. Дэвид лежал неподвижно, ощущая странную смесь триумфа и пустоты, когда почувствовал, как дочь соскользнула с кровати. Он приподнялся на локтях, щурясь от мягкого света, и увидел, как дочь возвращается к нему.

Лили опустилась перед ним на колени. Она не пыталась прикрыть наготу или отвести взгляд; напротив, она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде, читалась абсолютная, кристально чистая преданность. В её руках, чуть дрожащих от пережитого экстаза, был зажат предмет из черной кожи с маленьким стальным кольцом.

Ошейник.

— Папа, — она тут же поправилась, — папочка! Пожалуйста. Я — твоя.

Дэвид молчал, всматриваясь в такое знакомое лицо дочери. Он смотрел на Лили — на её припухшие губы, на сияющую кожу, на этот преданный взгляд — и осознавал, что прежняя девочка, с её подростковыми обидами и мечтами о колледже, окончательно исчезла. Та, старая Лили, была слишком хрупкой, слишком наивной и совершенно не приспособленной к этому новому миру. Теперь всё зависело от него. Больше, чем когда либо.

Дэвид медленно протянул руку и взял ошейник, который Лили с благоговением сжимала в пальцах. Кожа была холодной и гладкой, а стальное кольцо сверкнуло, когда он перехватил ремешок. Глядя в её преданные глаза, он почувствовал, как внутри него окончательно кристаллизуется новая мысль.

Лили не должна стать просто очередной игрушкой, очередным живым мастурбатором, чья единственная цель — снимать напряжение мужчин. Нет. Он сделает из неё нечто большее. Лили станет его главным шедевром, идеальным воплощением покорности, где каждая мышца, каждый вдох и каждый стон будут подчинены его воле.

Он застегнул ошейник на шее дочери, чувствуя, как пульсирует жилка на её горле. Когда он это сделал, Лили резко вдохнула, и мелко задрожала. Дэвид заметил, как её бедра судорожно сжались, а из горла вырвался тихий, надрывный стон — она была настолько возбуждена этим, что почти что кончила просто от окончательной потери своей свободы.

Она будет идеальной. И начнёт завтра. Даже возьмёт отгул. А сегодня...

— Подними меня, — он притянул её ближе, к своему члену. — Хочу взять тебя раком.

Сара сидела на холодном полу коридора, плотно прижавшись спиной к закрытой двери комнаты дочери. С той стороны доносились хлёсткие шлепки по плоти, сдавленные стоны Лили, переходящие в восторженный визг, и тяжёлый, властный голос Дэвида, отдающий приказы. Каждый такой звук прошивал Сару насквозь.

По её щекам катились слёзы — горькие, но приносящие странное, извращённое облегчение. Сара знала, что происходит за этой дверью. Это было грязно. Отвратительно. Возбуждающе. Её дрожащие пальцы судорожно двигались между ног, её казалось под ней уже натекла целая лужа. Сара кончила уже дважды, и каждый раз этот оргазм был пропитан чувством глубокого, невыносимого унижения.

Сюзи, поднявшаяся снизу, молча остановилась перед ней. Сара подняла глаза на свою госпожу.

— Лили, — она всхлипнула, — она же его родная дочь! Это неправильно!

— Ну ты и дура, — Сюзи только фыркнула, упирая руки в бока. — Лили достаточно взрослая женщина, чтобы принадлежать мужчине. А значит и должна принадлежать. Дэвиду, разумеется. Это только ты, старая, тут никому не нужна, а у неё знаешь какая тугая пиздёнка? Ну да ты сама слышишь.

Сюзи развернулась и пошла вниз, но прямо перед лестницей остановилась и обернулась.

— Я приготовлю ужин. Сиди, слушай, развлекайся. Считай, что у тебя сегодня выходной.

Сара ещё раз всхлипнула, но её рука только ускорилась. Она заставила себя впустить внутрь три пальца, глубоко и резко, стараясь синхронизировать свои движения со звуками, которые доносились из-за двери. Каждый хриплый стон Лили, каждый удар плоти о плоть отзывался в её собственном теле электрическим разрядом. Она чувствовала себя лишней, ненужной, заменённой собственной дочерью, и именно это доводило её до исступления. В какой-то момент за дверью раздался громкий, надрывный крик — Лили кончила, выкрикивая имя отца в экстазе, и Сара, содрогаясь всем телом, догнала её, выгибаясь всем телом.

Третий раз. Но она знала, что этот и оргазм будет сегодня не последним.