Утро в Хогвартсе начиналось привычно. Первые лучи солнца били в витражные окна Большого зала, рассыпаясь по длинным дубовым столам радужными бликами. Воздух был наполнен ароматами жареного бекона, свежей выпечки и крепкого чая — запахами нормальности, стабильности, порядка.

За столом Гриффиндора, чуть в стороне от шумной ватаги второкурсников, сидела Гермиона Грейнджер. Но сегодня её внимание было приковано не к фолианту «Продвинутые трансфигурационные матрицы», а к профилю человека, сидящего напротив. Гарри Поттер, её лучший друг, герой. Солнечный луч поймал край его очков и ту непокорную прядь чёрных волос, что всегда спадала на лоб. Он что-то говорил Рону, и его лицо, обычно отягощённое заботой, на секунду осветилось обычной, почти беззаботной улыбкой.

И в груди Гермионы, привычно и знакомо, ёкнуло. Тёплый, сладкий укол. То самое чувство, которое она годами носила в себе, тщательно запечатанное под слоями дружбы, преданности и страха всё разрушить. Она представляла, каково было бы — прикоснуться к этой руке не как к опоре в битве. Поцеловать эти губы, всегда поджатые в решимости или растянутые в редкой улыбке. Да, она хотела его. Как мужчину. Это желание было романтичным, сложным, полным нежности и той страсти, что рождается из общего пролитого пота и слёз. Оно было... правильным. Ожидаемым. И оттого совершенно невозможным. Она не могла рисковать их дружбой. Не могла быть той, кто добавит сложностей в его и без того перегруженную жизнь. Она была его другом, его стратегом, его голосом разума, его... И этот ярлык, который она сама на себя навесила, был прочнее любой брони.

— Гермиона? Ты слушаешь? — Гарри смотрел на неё, слегка прищурившись.

Она вздрогнула, сгоняя со щёк румянец.

— Прости, Гарри, я немного задумалась. Что ты сказал?

Он повторил что-то о предстоящих занятиях, а её взгляд, ускользнув, невольно упал на другой конец стола. Туда, где сидела Парвати Патил, громко смеясь над шуткой Лаванды. Она откинула голову назад, обнажив длинную, смуглую шею, и мантия сдвинулась, на мгновение обрисовав мягкий изгиб её груди.

И в Гермионе, ниже того тёплого укола нежности к Гарри, шевельнулось нечто иное. Грубое. Первичное. Не имеющее ничего общего с романтикой. Это было как удар тока ниже пояса. Внезапное, влажное воспоминание о вкусе, о текстуре, о полном подчинении. Оно не вытеснило чувство к Гарри. Оно существовало параллельно, на другой, более тёмной и глубокой полке её сознания.

Она быстро опустила глаза в тарелку, чувствуя, как её щёки пылают уже по другому поводу. В голове пронеслась сбивчивая, паническая мысль: «Значит, я... би?». Слово казалось чужим, ярлыком из какого-то прогрессивного журнала, который не имел к ней отношения. Она не была «би». Она была Гермионой. А Гермиона... Гермиона была влюблена в Гарри Поттера. А ещё Гермиона, по какой-то необъяснимой, извращённой причине, была одержима задницей своей соседки по комнате и не могла дождаться вечера, чтобы опуститься перед ней на колени.

Двойная жизнь обрела новое, пугающее измерение. Теперь это был не просто конфликт между её публичным и частным «я». Это был раскол внутри её самых интимных желаний.

Так было уже несколько месяцев. Её дни были калейдоскопом противоречивых импульсов. На занятии по Защите от Тёмных Искусств, когда Гарри ловко парировал её наступательное заклинание, и их глаза встречались в азарте схватки, она чувствовала прилив гордости и той самой, запретной нежности. А через час, в библиотеке, увидев, как Парвати наклоняется к нижней полке за книгой, и мантия натягивается на те самые округлости, её захлёстывала волна такого острого, животного возбуждения, что она роняла перо.

Она пыталась анализировать это, как анализировала бы любой сложный магический феномен. Влечение к Гарри было комплексным. Оно было связано с его характером, храбростью, их общей историей, его уязвимостью, которую она одна замечала. Оно было... одухотворённым.

Влечение к Парвати... нет, даже не к Парвати. К её заднице. К акту служения. Это было примитивно. Физиологично. Оно не требовало разговоров по душам, общих интересов или даже взаимности, хотя одобрение Парвати было важной частью ритуала. Оно было о потере контроля. О выключении того самого сложного, думающего мозга, который постоянно анализировал чувства к Гарри, просчитывал риски, строил планы. С Парвати она не думала. Она чувствовала. И в этом чувствовании было освобождение от самой себя, от груза своей же «правильности».

Она стала проводить ещё больше времени с Гарри и Роном. Отчасти — чтобы убежать от навязчивых мыслей. Отчасти — чтобы доказать себе, что она всё ещё та Гермиона, которая способна на нормальные чувства. Она вгрызалась в их домашние задания с удвоенной яростью, читала нотации, спорила. Она ловила на себе его взгляд и надеялась, что он увидит в её глазах что-то большее, чем дружескую преданность. И в то же время её преследовали извращённые фантазии.

А что, если бы Гарри увидел?

Картина возникала сама собой, жгучая и унизительная. Их спальня. Она, обнажённая, на коленях между ног такой же обнажённой Парвати, её лицо прижато к самому интимному месту. И Гарри в дверях. Не Рон с его предсказуемым тупым возбуждением, а именно Гарри. Его зелёные глаза, обычно полные доверия к ней, расширяются от шока, от непонимания, от... отвращения? Разочарования? Он видел в ней воительницу, равную. А увидел бы это — рабыню своих самых низменных инстинктов, служащую прихоти легкомысленной девчонки.

Стыд от этой мысли был всепоглощающим. Но, как ни парадоксально, именно участие Гарри в фантазии делало её невыносимо возбуждающей. Позор был острее. Унижение — слаще. Её тело откликалось на эту мысль так же бурно, как на сам акт. Видимо, её тайная, извращённая натура жаждала быть уличенной в своём падении именно тем, чьё мнение значило для неё больше всех.

***

Лекция профессора Флитвика по чарам была в самом разгаре. Гермиона сидела в первом ряду, стараясь сосредоточиться на тонкостях невербального заклинания. Рядом с ней сидел Гарри. Она чувствовала тепло его плеча в паре дюймов от своего. Слышала, как он перебирает страницы учебника. Видела его руку, лежащую на парте — сильную, со шрамом.

Она уговаривала себя: «Вот оно. Нормальное влечение. Здоровое. Он рядом. Думай о нём».

Но её взгляд, будто против её воли, снова и снова скользил через зал, к тому месту, где сидела Парвати. Ее мантия была расстегнута и открывала тёмно-синюю юбку, которая, когда она сидела, задиралась чуть выше колен. И когда Парвати сменила позу, слегка откинувшись и положив ногу на ногу, ткань натянулась, безжалостно обрисовывая округлость её бедра и ягодицы.

И этого было достаточно.

Концентрация рухнула. Голос Флитвика превратился в далёкий гул. Тепло плеча Гарри перестало существовать. Перед её внутренним взором, поверх строк учебника, поплыл откровенный образ.

Она видит не класс, а размытый край матраса. Чувствует густой, пряный запах Парвати, а не пыль и старый пергамент. Её язык движется. Медленно, плавно скользит по горячей, гладкой коже между ягодиц. Она знает каждую микроскопическую неровность, каждую реакцию. Кончик языка находит знакомый, тугой бутончик, кружит вокруг него, заставляя сжиматься, а затем — мягко, но настойчиво — входит внутрь. Теснота. Жар. Полное погружение.

Гермиона сглотнула, чувствуя, как по всему её телу пробежала дрожь. Между бёдер стало тепло и влажно. Она отчаянно сжала ноги, пытаясь подавить физическую реакцию. «Нет. Думай о Гарри. О его руке. О его улыбке». Но мысленный фильм был сильнее. Ярче. В нём не было нежности. Был только животный акт подчинения.

Она слышит не Флитвика, а сдавленный стон Парвати. Чувствует, как та чуть приподнимает бёдра, подставляясь под её язык ещё глубже. Она работает. Её «умный язычок», предмет её гордости в другом контексте, теперь занят самой грязной, самой унизительной и самой пьянящей работой на свете. И она мастерски с ней справляется.

— Мисс Грейнджер! — писклявый возглас профессора пронзил туман. — Не могли бы вы продемонстрировать правильное движение запястья? У вас, я уверен, получается идеально!

Она вздрогнула, как пойманная на месте преступления. Весь класс смотрел на неё. Гарри обернулся, его лицо выражало лёгкое удивление её замешательством. А Парвати... смотрела прямо на неё. И в её тёмных глазах не было вопроса. Там было знание. И тёплая, влажная усмешка. Я знаю, о чём ты думала. И мне это нравится.

Гермиона почувствовала, как горит не только лицо, но и вся кожа под одеждой. Стыд был огненным. Стыд перед Гарри, перед классом, перед самой собой. Но и возбуждение не отступило. Оно пульсировало в ней, смутное и настойчивое.

— К-конечно, профессор, — её голос прозвучал хрипло.

Она встала, сделала безупречное движение палочкой. Механически. Её разум был далеко. Флитвик захлопал. Гарри кивнул одобрительно. Она села, чувствуя себя абсолютной лицемеркой. Отличница, влюблённая в героя, и тайная рабыня извращённого фетиша — всё в одном лице.

***

Их спальня. Сумерки. Парвати ждала её, уже обнажённая, но сегодня она не сидела на кровати. Она стояла у окна, спиной к комнате, её силуэт чётко вырисовывался на фоне багрового заката. Вид её спины, тонкой талии и тех самых, идеальных ягодиц, заставил сердце Гермионы бешено заколотиться.

— Ты сегодня витала в облаках, — сказала Парвати, не оборачиваясь. Её голос был спокоен. — И смотрела то на своего героя, то на меня. Разрывалась, да?

Гермиона, сбрасывая одежду, замерла. Никогда ещё Парвати не затрагивала тему Гарри. Это было вторжение в ту, «другую» часть её жизни.

— Не... не говори о нём, — тихо, но резко произнесла Гермиона.

Парвати наконец обернулась. Её лицо было серьёзным.

— Почему? Он же часть тебя. Та самая, правильная часть. — Она сделала несколько шагов вперёд, её обнажённое тело казалось в сумерках скульптурным, нереальным. — А я — другая. Тёмная. Грязная. Та, что позволяет тебе не быть правильной.

Она подошла вплотную. Гермиона стояла перед ней, тоже обнажённая, чувствуя себя уязвимой как никогда.

— Тебе нравится он. А меня... меня ты хочешь. Это разные вещи, Гермиона. И не надо это путать.

Слова были шокирующе точны. Они разрезали её замешательство, как скальпель. Да. Так оно и было. Гарри — объект нежной, сложной, запретной любви. Парвати — объект грубого, конкретного, всепоглощающего желания. И одно не отменяло другое. Одно даже... подпитывало другое, создавая невыносимое внутреннее напряжение.

— Ложись, — мягко приказала Парвати, кивнув на кровать. — На спину.

Это было ново. Гермиона, сбитая с толку, повиновалась. Она легла на прохладное покрывало, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. Парвати встала на колени на кровати, а затем перелегла через неё, так, что её смуглые ягодицы оказались прямо над лицом Гермионы. Её вес, её тепло, её близость были подавляющими.

— Сегодня ты будешь лизать, глядя на меня, — сказала Парвати, глядя через плечо. Её глаза были тёмными, неумолимыми. — Хочешь отключить мозг? Отключи. Но твои глаза будут открыты. И ты будешь видеть, кто над тобой. Кто позволяет тебе это делать. Кто твоя тёмная отдушина.

И она опустилась ниже.

Гермиона закрыла глаза на секунду, погружаясь в знакомые ощущения. Вкус, запах, жар. Но затем она заставила себя открыть их. Она видела снизу изгиб спины Парвати, её напряжённые плечи, тень между её бёдер. Она видела, как та приподнимается и опускается в такт движениям её языка. Это было невыносимо откровенно. Унизительно. И невероятно возбуждающе. В этом был вызов. Признание: да, это я. Та самая Гермиона. И да, я делаю это. И мне это нужно.

Она работала языком, и её мысли наконец утихли. Не из-за бегства от себя, а из-за полного принятия этого момента. Парадоксальным образом, глядя прямо в лицо своему «греху», она обрела в нём странное, искажённое умиротворение. Здесь не было места романтике. Здесь было только это: тёмное, влажное служение и освобождающая правда о той части себя, которую она никогда не осмелилась бы показать зелёным глазам своего лучшего друга.