Сентябрьский вечер в башне Гриффиндора растекался по комнате густым, золотистым медом. Последние лучи солнца цеплялись за каменные выступы окон, рисовали длинные тени от резных спинок кроватей и дробились в хрустале флаконов на полке у зеркала. Было тихо — редкое состояние для общей спальни, где обычно царил хаос из книг, свитков, разбросанной одежды и девичьих разговоров.

Лаванды не было. Она, по обыкновению, слонялась где-то в общих комнатах или навещала подруг на других факультетах. В комнате оставались только Гермиона Грейнджер и Парвати Патил.

Гермиона лежала на спине, опираясь на подушки, утонув в складках шерстяного пледа цвета бордо. Тяжелый фолиант «Совершенствование трансфигурационных формул: от теории к мастерству» лежал у нее на груди, но буквы уже начинали плясать перед глазами, сливаясь в серые ряды. Она была на пределе — неделя интенсивных занятий, подготовка к презентации для профессора Флитвика и вечное, гложущее чувство, что она должна быть лучше. Ее разум, эта обычно отлаженная машина, гудел от перегрузки, перескакивая с тезисов о взаимозаменяемости трансфигурационных структур на список ингредиентов для зелья на следующей неделе и на тревожные мысли о предстоящих карьерных консультациях. Она закрыла глаза, пытаясь усилием воли унять внутреннюю бурю. Она, Гермиона Грейнджер, лучшая ученица своего курса, не должна была позволять усталости брать верх. Но в тишине комнаты оборона ослабла.

Шум воды из примыкающей ванной, доносившийся сквозь приоткрытую дверь, прекратился. Через мгновение дверь распахнулась, и в комнату ворвалась струя теплого, влажного воздуха, пахнущего дорогим мылом с нотками сандала и жасмина.

Парвати вышла, неся с собой это облако пара. Она была обернута в небольшое, цвета морской волны полотенце, которое охватывало ее лишь от груди до середины бедер. Ее длинные, черные как смоль волосы были влажными. Она что-то напевала себе под нос — какую-то бойкую мелодию.

Гермиона притворилась, что читает, опустив взгляд в книгу, но периферическим зрением следила за ней. Полотенце упало к ногам Парвати легким шелковистым шорохом.

И Гермиона замерла.

Парвати стояла спиной к ней, выбирая белье из комода. Она была полностью обнажена. Лучи заката, словно живые, обожгли ее кожу, превратив ее из теплого карамельного оттенка в сияющее золото. Они текли по изгибу позвоночника и тонкой талии, подчеркивали идеальные округлости ее ягодиц — упругих, словно созревшие персики, которые, казалось, жили своей собственной, ленивой и соблазнительной жизнью. Ее бедра были крутыми, линия талии — осиной, резко врезающейся в этот женственный силуэт. Она наклонилась, и Гермиона увидела, как играют мышцы ее спины, как тень легла в ложбину между лопатками.

Парвати обернулась, держа в руках черные кружевные трусики, и солнечный свет упал на ее грудь. Парвати была невысокой, но сложенной с такой чувственной гармонией, что дух захватывало. Высокая грудь, примерно третьего размера, с небольшими, темными ареолами, казалась невероятно нежной. На лобке, аккуратно подстриженном в изящный треугольник, сверкали капельки влаги.

Гермиона чувствовала, как кровь приливает к ее щекам. Она должна была отвернуться. Это было неприлично, грубо — подглядывать за соседкой по комнате. Она, Гермиона, всегда ставила во главу угла личное пространство и уважение к другим. Но ее глаза, будто завороженные, не отрывались от Парвати. От этой чувственной, животной красоты, которая была так далека от ее собственной внешности, строгой и аскетичной. Она сравнивала: своя грудь, едва второй размер, более скромные бедра, угловатые плечи. Она всегда гордилась своим умом, а не телом.

— Нравится? — прозвучал мягкий, слегка насмешливый голос.

Гермиона вздрогнула так, что книга соскользнула с нее на одеяло. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Парвати. Та не спешила прикрываться. Она стояла, положив руку на бедро, и смотрела на Гермиону с такой знакомой, хитрой улыбкой, которая всегда появлялась на ее лице, когда она что-то замышляла.

— Прости, я... я не... — Гермиона запнулась, чувствуя, как пылают ее уши. Ее голос, обычно такой уверенный, звучал фальшиво.

— Не надо извиняться, Гермиона, — Парвати сделала несколько легких шагов в ее сторону. Ее движения были плавными, как у пантеры. Запах сандала стал сильнее. — Я видела, куда ты смотрела. Так что, ответь: нравится?

Она остановилась у самого края Гермиониной кровати. С такого расстояния та могла разглядеть каждую деталь: капли воды на ключицах, вздымание груди, когда Парвати дышала, мягкий изгиб талии. Ее рот пересох.

— Ты... ты очень красивая, Парвати, — выдавила она наконец, и это была чистая правда, даже если и звучала банально.

— Хочешь потрогать? — спросила Парвати просто, как будто предлагала кусочек пирога.

Мозг Гермионы отключился. «Потрогать». Это слово повисло в воздухе, густое и неподъемное. Все ее принципы, вся ее благопристойность взвыли в протесте. Но что-то другое, темное и теплое, что зародилось внизу живота, заставило ее сердце биться чаще.

— Я... не могу, — прошептала она.

— Почему? Боишься? Или считаешь это недостойным старосты? — улыбка Парвати была дразнящей, игривой.

Она медленно, не сводя с Гермионы своих темных, блестящих глаз, взяла ее руку, которая только что держала научный труд. Пальцы Гермионы были холодными и скованными. Парвати поднесла ее ладонь к своей груди и прижала к теплой, удивительно мягкой коже.

Электрический разряд пронзил Гермиону от кончиков пальцев до пят. Это было непохоже ни на что. Кожа под ее ладонью была шелковистой, податливой, но в то же время упругой. Она почувствовала под пальцами маленький, твердый сосок. Ее собственное дыхание стало прерывистым.

— Видишь? Ничего страшного, — прошептала Парвати, наблюдая за ее лицом. — Мне нравится. А тебе?

Гермиона не могла солгать. Не сейчас. Она кивнула, едва заметно. Ей было приятно. Невероятно приятно. Это ощущение перекрывало весь шум в ее голове, все тревоги. Оставалось только это: тепло кожи Парвати, бойкое сердцебиение под ее ладонью и сладкий, тяжелый аромат, плывущий от нее.

— Я разрешу тебе потрогать, — сказала Парвати, все еще удерживая руку Гермионы на своей груди. — Все, что захочешь. Но потом ты сделаешь кое-что для меня. Договорились?

Ее тон был легким, но это была не просьба. Это была сделка. И Гермиона, умнейшая ведьма своего поколения, просто кивнула снова, пойманная в ловушку собственного смущения и внезапно проснувшегося любопытства.

Парвати отпустила ее руку. Теперь Гермиона была свободна. Свободна убрать ее. Свободна отвернуться, схватить книгу и погрузиться в безопасный мир формул. Но она не сделала этого.

Ее рука, будто сама по себе, осталась на груди Парвати. Пальцы слегка сжались, ощущая полную, тяжелую округлость. Затем она подняла вторую руку и прикоснулась к другой груди. Она боялась дышать, боялась спугнуть этот странный, сюрреалистический момент. Она гладила ее ладонями, осторожно, почти благоговейно, затем более смело, круговыми движениями, ощущая, как подушечки пальцев тонут в нежной плоти. Она провела большими пальцами по соскам, и они стали еще тверже. Парвати тихо вздохнула, запрокинув голову немного назад. Ее глаза были прикрыты, на губах играла все та же загадочная улыбка.

Затем Гермиона опустила руки ниже. Обвела тонкую талию Парвати, ощутила резкий изгиб, прежде чем ее ладони легли на крутые бедра. Кожа здесь была еще более гладкой, натянутой. Она позволила рукам скользнуть назад, к ее ягодицам. И тут ее дыхание окончательно перехватило. Они были именно такими, какими казались: умопомрачительными. Упругими, идеальной формы. Она сжала их, и пальцы погрузились в податливую плоть. Чувство было пьянящим, первобытным. В ней что-то пробуждалось — что-то темное, влажное и настойчивое.

— Хорошая девочка, — прошептала Парвати, открыв глаза. В них плясали огоньки. — Теперь иди сюда.

Она отошла к своей кровати и легла на живот, повернув голову в сторону Гермионы. Ее тело растянулось на покрывале. Закатный свет теперь окаймлял ее силуэт золотым огнем, подчеркивая каждую выпуклость и впадину.

— Погладь мои ноги, — сказала она. — Они устали.

Гермиона подошла, чувствуя себя одновременно служанкой и посвященной в таинство. Она села на край кровати Парвати и положила руки на ее икры. Она начала массировать их, поднимаясь выше, к коленям, затем к бедрам. Ее пальцы дрожали. Она гладила ягодицы Парвати снова, теперь уже открыто, с позволения, скользя по шелковистым склонам, ощущая под ладонями легкую дрожь, пробегавшую по ее телу.

— А теперь... — голос Парвати был томным, полным скрытого смысла. — Поцелуй их.

Гермиона замерла.

— Что?

— Мои ноги. Поцелуй мои пальцы на ногах. И ступни. — Она сказала это так же просто, как просила передать соль за обеденным столом.

Жар стыда и возбуждения охватил Гермиону с новой силой. Это было уже слишком. Это было унизительно.

— Ты обещала, — напомнила Парвати мягко, не оборачиваясь. — Сделка есть сделка. Или лучшая ученица Гриффиндора не держит слово?

Это был удар ниже пояса. Сжав зубы, чувствуя, как слезы выступают на глазах, Гермиона наклонилась.

Ступни Парвати были маленькими, изящными, с аккуратными пальцами, покрытыми лаком темно-бордового цвета. Они пахли тем же мылом, смешанным с чистым, теплым запахом кожи. Гермиона закрыла глаза, преодолевая последний барьер. Она коснулась губами ее мизинца, затем следующего пальца. Кожа была мягкой. Она провела губами по подъему ее ступни, чувствуя под собой тонкие косточки. И по мере того как она это делала, с ней начало твориться что-то странное. Чувство унижения не ушло, но к нему добавилось другое — острое, запретное наслаждение от собственной покорности. От того, что она, всегда контролирующая ситуацию, отдавала контроль.

— Хорошо, — прозвучал голос Парвати сверху, и в нем Гермиона уловила одобрение, которое заставило ее сжаться внутри от чего-то, что было далеко от отвращения. — А теперь... следующая часть.

Она приподняла бедра, слегка раздвинула ноги и посмотрела на Гермиону через плечо. Ее темные глаза были теперь серьезными, лишенными насмешки.

— Вылижи мне задницу, Гермиона. Хорошенько.

Слово «задница» ударило по Гермионе, как пощечина. Весь воздух вышел из легких. Она замерла, превратившись в статую из льда и огня. Ее разум взревел в ужасе. Нет. Никогда. Это уже слишком. Это за гранью.

Но ее тело... ее тело отозвалось иначе. Между ног вспыхнул такой острый спазм желания, что она чуть не вскрикнула. И в глубине души, в той самой тьме, которую она боялась признать, прорвалась наконец правда.

Ей нравилась задница Парвати. Она всегда, всегда находила ее умопомрачительно красивой. Это была запретная, постыдная мысль, которую она гнала прочь, топя в учебниках и логических построениях. Но сейчас, здесь, когда Парвати лежала перед ней обнаженная, а она уже прошла путь от прикосновений до поцелуев ног, эта мысль вырвалась на свободу и предстала в своем истинном виде: это было не просто восхищение. Это было вожделение. Ей хотелось прикоснуться к ней там. Не просто руками. Приблизиться. Покориться ей.

И она обещала.

Это было последнее, самое слабое прикрытие, которое она накинула на бушующее внутри пламя стыда и жажды.

Она не сказала ни слова. Не кивнула. Она просто, движимая каким-то гипнотическим импульсом, снова опустилась между расставленных ног Парвати. Ее сердце колотилось так, что она слышала его в висках. Она положила дрожащие руки на ягодицы Парвати, на эти самые объекты своих тайных фантазий. Кожа под ее ладонями была горячей, шелковистой. Она осторожно раздвинула их.

И увидела. Темно-розовую, интимную складку между смуглых полушарий. Анус, маленький, сморщенный, беззащитный и невероятно соблазнительный в своей откровенности. Запах стал сильнее, смесь ее естественного аромата и влаги.

Гермиона задержала дыхание. Вечность прошла в одну секунду. Потом она наклонилась и коснулась ее самым кончиком языка.

Первое прикосновение языка к самой интимной, табуированной части тела другой девушки было для Гермионы Грейнджер погружением в иную реальность. Там, в этой темноте и жаре, не существовало ни её гордости, ни её амбиций, ни бесконечных списков дел. Существовал только чистый, нефильтрованный сенсорный опыт.

Она начала медленно, почти робко, проводя тёплым языком по линии между ягодицами Парвати, от копчика вниз. Кожа была невероятно гладкой и горячей, с лёгким солоноватым привкусом. Парвати вздрогнула, и её ягодицы на мгновение напряглись в её руках, а затем расслабились, словно отдаваясь на волю происходящего. Этот звук — тихий, сдавленный вздох — стал для Гермионы разрешением продолжать.

Она сделала это снова. И снова. Каждое движение стирало ещё один слой её привычной собранности. Её разум, этот вечный двигатель, наконец замолчал. Не осталось формул, тревог, мыслей о будущем. Было только это: текстура кожи под её языком, прерывистое дыхание Парвати, тяжёлый, пряный аромат её тела, смешанный с запахом мыла. И странное, глубокое удовлетворение от самого акта.

Затем Гермиона сосредоточилась на крошечном, сморщенном бутончике её ануса. Она обвела его кончиком языка, сначала лёгкими, едва ощутимыми кругами, ощущая, как он отзывается, слегка сжимаясь. Парвати застонала, вдавив лицо в подушку, и её бёдра слегка приподнялись, инстинктивно подставляясь под ласку.

— Да... вот так... — прошептала Парвати, и её голос, глухой от наслаждения и ткани подушки, прозвучал как одобрение и как приказ одновременно.

Воодушевлённая, Гермиона надавила сильнее. Она ввела плоть языка глубже, раздвигая напряжённые мышцы, и проникла внутрь на сантиметр. Ощущение невероятной тесноты и жара охватило её язык. Парвати вскрикнула, её тело выгнулось, а пальцы впились в простыни.

— Используй свой знаменитый умный язычок, Гермиона, — сдавленно пробормотала Парвати. — Дай ему работу.

Слова, грубые и поощряющие, подстегнули Гермиону. Она забыла о стыде, о принуждении, о самой себе. Теперь ею двигало что-то иное — первобытное желание угодить, исследовать, погрузиться в эту тёмную, запретную глубину и потеряться в ней. Она ввела язык глубже, двигая им, исследуя внутреннюю, невероятно горячую и гладкую поверхность. Вкус был интенсивным, пряным, совершенно уникальным. Это не было отвратительно. Это было... интимно. Невероятно интимно. Она чувствовала каждую микроскопическую складку, каждое непроизвольное движение мышц подруги. Она лизала и проникала, снова и снова, упиваясь влажностью, которую создавал её собственный рот, и отвечающими судорогами тела Парвати.

Время потеряло всякий смысл. Гермиона была в трансе, полностью поглощённая процессом. Её руки лежали на ягодицах Парвати, раздвигая их, чтобы получить лучший доступ. Её собственное тело отзывалось на это тёмным, влажным ответом где-то глубоко внутри. Она слышала, как Парвати тяжело дышит, как бормочет что-то на хинди, как её пальцы бессильно разжимаются и снова сжимаются на простыне.

Наконец, Парвати выдохнула прерывисто, её голос был хриплым:

— Достаточно... Все, Гермиона, хватит.

Гермиона отстранилась, как лунатик, которого резко разбудили. Она отползла назад и села на пол, тяжело дыша. Её подбородок и губы были мокрыми. Она смотрела на покрасневшую, блестящую от слюны кожу между ягодиц Парвати, не в силах оторвать взгляд. Реальность медленно, словно ледяная вода, начала возвращаться к ней.

Парвати не торопилась. Она медленно, с томной грацией, перевернулась на бок, а затем села. Её лицо было распухшим от наслаждения, глаза сияли влажным, удовлетворённым блеском. Она смотрела на Гермиону, и в её взгляде не было ни насмешки, ни превосходства. Была какая-то странная нежность и... признательность.

— Ну что? — спросила она тихо, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. — Понравилось?

Гермиона не сразу нашла в себе силы ответить. Она всё ещё была там, в той темноте и жаре, с её вкусом на языке. Но вопрос требовал ответа. Она облизала губы, всё ещё ощущая её, и кивнула. Сначала еле заметно, а потом увереннее.

— Да, — прошептала она. Это был не просто ответ. Это было признание. Самому себе в первую очередь.

Парвати улыбнулась широкой, сияющей, почти что детской улыбкой.

— Боги, Гермиона... У тебя просто талант. Я никогда... — она покачала головой, словно не находя слов. — Такого умелого языка я ещё не встречала. Твой «умный язычок», — она усмехнулась, — он и тут оказался на высоте.

Гермиона почувствовала, как по щекам разливается новый румянец, но на этот раз в нём была и капля странной, извращённой гордости. Гордости за то, что она смогла, что она хорошо это сделала.

Парвати потянулась, и её тело выгнулось в красивую, ленивую дугу. Она сползла с кровати и начала неспешно одеваться, напевая ту же самую веселую мелодию, как будто только что вернулась с прогулки, а не пережила нечто подобное.

— Значит, повторим? — бросила она через плечо, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки лёгкого вызова, но теперь приправленные глубоким, общим секретом. — Когда захочешь — дай знать. Я, пожалуй, не откажусь от такой... искусной помощи.

Она вышла в общую гостиную, оставив Гермиону одну в тишине спальни.

Гермиона сидела на полу, обняв колени, и пыталась собрать осколки своего «я» воедино. Мысли неслись, натыкаясь друг на друга. «Я только что вылизала задницу Парвати Патил. Я, Гермиона Грейнджер, вставила свой язык ей в анус. И мне это понравилось. Боже, мне это так понравилось».

И почему? Ответ, ужасный и освобождающий одновременно, пришёл сам собой, когда она попыталась проанализировать свои ощущения.

Когда её язык погружался в ту тёмную, табуированную глубину, весь шум в её голове — тревоги, амбиции, планы — стихал. Затихал полностью. Не оставалось ничего, кроме чистого ощущения. В эти моменты она была не Гермионой Грейнджер, самой умной ведьмой. Она была просто существом, исполняющим примитивную функцию. И в этой потере себя, в этом отказе от контроля, было дикое, пьянящее освобождение. Это был единственный способ по-настоящему выключить свой беспокойный, вечно работающий разум.

Кроме того, был контраст. Между её острым, аналитическим умом и её гордостью, разбитой в прах простой физиологией. И то, что объектом была Парвати, красивая, беспечная, не обременённая сложными демонами. Лизать её — было как причащаться к этой лёгкости, к этой бездумной, чувственной красоте, которую Гермиона в себе отрицала.

«Повторим?»

Слово висело в воздухе, как обещание и как приговор. Она знала ответ. Уже знала, ещё до того, как он оформился в мысль. В глубине души ответ был «да».

Мир перевернулся. И она, к своему ужасу и смутному, тёмному восхищению, не хотела, чтобы он возвращался в прежнее положение. Этот вечер положил начало её двойной жизни. Жизни, в которой днём она была безупречной Гермионой Грейнджер, а вечером могла на время стать кем-то другим — кем-то, кто находит покой и странное, извращённое наслаждение в самом немыслимом подчинении.