Теперь это стало частью её расписания. Такой же неотъемлемой, как лекции по Трансфигурации или вечерние занятия в библиотеке. Только этот «предмет» не был прописан ни в одном учебном плане, а экзамен по нему принимался в полумраке, под сдавленные стоны и влажные звуки. Гермиона Грейнджер теперь обслуживала обеих. Парвати Патил и Лаванду Браун. По отдельности — это был привычный, почти ритуальный акт самоуничижения и освобождения. Вместе — нечто большее. Сложный, трёхголосый механизм, в котором она была не ведущей, а ведомой, не виртуозом, а инструментом.

Сегодня вечером они были вместе. Комната была освещена лишь тусклым светом настольной лампы на столике Лаванды, отбрасывающим тёплые, танцующие тени на стены. На кровати Лаванды, вплотную друг к другу, расположились Парвати и Лаванда. Они стояли на коленях и локтях, их спины были выгнуты, образуя два идеальных, контрастных полукружия. Смуглая, упругая задница Парвати и белая, пышная, мягкая задница Лаванды. Они были выставлены, как два плода на блюде, предлагаемые ей, Гермионе, на дегустацию.

Гермиона стояла на коленях на полу между кроватями. Её взгляд скользил от одного аппетитного изгиба к другому. Чувства были смешанными: привычное приглушённое возбуждение, стыд от собственной готовности и новая, странная зависть к той лёгкости, с которой они, кажется, наслаждались моментом. Парвати обернулась, поймав её взгляд, и кивнула в их сторону. Не было нужды в словах.

Гермиона поднялась на кровать и пристроилась между ними. Она начала с Парвати, потому что это было привычнее, почти как дом. Её язык скользнул по знакомой тропинке, нашёл знакомый бутончик, погрузился в знакомый жар. Парвати тихо застонала, а её рука потянулась в сторону, к Лаванде. Пальцы Парвати вплелись в светлые волосы соседки, и Лаванда повернула голову. Их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе.

Гермиона замерла на секунду, её язык всё ещё внутри Парвати. Это зрелище — две целующиеся девушки, их языки, сплетающиеся так же, как сплетались их тела, — ударило её новой волной ощущений. Это была не просто близость, это была и* близость, от которой она была отстранена, будучи лишь слугой у их ног. Сжимая челюсти от странного, болезненного чувства, она отстранилась от Парвати и переместилась к Лаванде. Она впилась лицом в её мягкие, тёплые ягодицы, чувствуя, как та вздрагивает, но не прерывает поцелуй с Парвати. Вкус Лаванды всё ещё казался чужим, мыльным, но теперь в нём был и оттенок её собственного возбуждения.

Она работала между ними, как метроном: несколько глубоких, настойчивых движений языком в тугой анус Парвати, заставляя её выгибать спину и стонать прямо в рот Лаванде, затем переход к Лаванде, к её мягкой, отзывчивой плоти, вызывая у той сдавленные, довольные звуки, которые растворялись в поцелуе. Она была связующим звеном, источником их наслаждения, но при этом оставалась невидимкой, тёмным, влажным инструментом под ними.

Затем ритм сменился. Парвати плавно перевернулась на спину, её тёмные глаза блестели в полумраке. Она широко развела смуглые бёдра. Лаванда, её губы блестели от поцелуя, с весёлой, нежной улыбкой опустилась между ног Парвати, её светлые волосы рассыпались по её внутренней стороне бёдер. Она принялась лизать её с таким сосредоточенным рвением, что Гермиона на мгновение застыла, глядя на них.

— Не отвлекайся, — прошептала Парвати, не открывая глаз, её голос был хриплым. — Закончи с Лавандой.

Гермиона кивнула и снова уткнулась лицом в ягодицы Лаванды, которые теперь были приподняты. Она вылизывала её анус тщательно, глубоко, чувствуя, как тело Лаванды дёргается и вздрагивает. Это было сюрреалистично. Она была погружена в самый центр этого трио, служа одной, пока та служила другой. Её разум пытался осмыслить это, но отступал, захлёстываемый шквалом физических ощущений.

Парвати кончила. Её крик был глухим, сдавленным, её тело выгнулось дугой, а пальцы нежно запутались в светлых волосах Лаванды. Лаванда, не останавливаясь, довела её до последней судороги, а затем медленно отстранилась, тяжело дыша, с блаженной улыбкой на лице.

Настала пауза, наполненная только тяжёлым дыханием. Затем обе пары глаз устремились на Гермиону. Взгляды были разными: у Парвати — спокойное ожидание; у Лаванды — возбуждённое, но по-прежнему светящееся той же весёлой нежностью.

— Ложись, — сказала Парвати, указывая на свободное место рядом с собой.

Гермиона повиновалась, растянувшись на спине. В следующее мгновение Парвати перекинула ногу через её лицо и опустилась на него, усевшись верхом так, что её влажная, только что доведённая до оргазма киска и тёмное, знакомое колечко ануса оказались прямо над её ртом. Гермиона инстинктивно подняла руки, упёрлась ладонями в смуглые бёдра Парвати и, не задумываясь, погрузила язык в этот сложный, пряный коктейль из её соков и своей же собственной слюны. Вкус был интенсивным, знакомым и незнакомым одновременно.

Но у неё не было времени анализировать вкусы. Потому что в тот же миг Лаванда пристроилась над ней, упёршись коленями в матрас по обе стороны от её левого бедра. Правую ногу Гермионы Лаванда обхватила руками и отвела в сторону и вверх, широко разводя бедра Гермионы. Она опустила таз, и Гермиона почувствовала, как влажные, мягкие губы Лаванды и бугорок её клитора прижались к её собственной, гладкой, лишённой волос и невероятно чувствительной промежности. Лаванда и Парвати оказались лицом друг к другу, разделённые лишь лежащим между ними телом Гермионы.

— Я всегда хотела попробовать это с тобой, Гермиона, — прошептала Лаванда. — Увидеть тебя вот так... без всех этих мыслей в твоей голове.

И она начала двигаться. Медленно, нежно, потираясь о неё. Это была прямая, интимная связь. Гермиона вздрогнула, её крик был приглушён плотью Парвати. Она не могла видеть Лаванду — её взгляд был устремлен вверх, в смуглые бёдра и низ живота Парвати, её язык был занят работой. Но она чувствовала Лаванду всем телом.

Это было приятно. Трение её клитора о клитор Лаванды, мягкость их соприкасающихся губ, тепло и влага — всё это вызывало острую, непосредственную волну наслаждения.

Это было стыдно. Потому что это делала Лаванда, пока она, Гермиона, вылизывала Парвати. Потому что она была полностью подчинена, зажата между ними, объект их совместного внимания.

Это было унизительно. Её интеллект, её храбрость, её принципы — всё это стиралось в этом тройном переплетении тел, в котором она была центром, но не имела контроля.

И это было невероятно близко. Она чувствовала каждое движение Лаванды, каждый её вдох, передававшийся через их соприкасающиеся тела. А над ней, время от времени, Парвати и Лаванда, не прерывая своих действий, наклонялись друг к другу и встречались в коротких, нежных поцелуях. Эти поцелуи над ней, в то время как она обслуживала одну и принимала ласки другой, были самым сокрушительным проявлением её положения. Она была ложем, связующим звеном этой близости.

Возбуждение, смешанное со всем этим коктейлем эмоций, росло внутри неё, как пожар. Она забыла о стыде, о мыслях. Её тело начало отвечать на ритм, заданный Лавандой, её собственные бёдра начали непроизвольно приподниматься навстречу. Она стонала, её звуки были приглушены плотью Парвати, но они были. Лаванда ускорялась, её движения становились более настойчивыми, но по-прежнему сохраняли какую-то игривую мягкость. Гермиона чувствовала, как её собственные мускулы напрягаются, как волна нарастает где-то глубоко внизу.

— Да, вот так, — ласково прошептала Лаванда где-то над ней, и её голос звучал одобрительно, почти восхищённо. — Кончай, Гермиона. Просто чувствуй.

И Гермиона кончила. Это была глубокая, судорожная волна, которая вырвалась из неё с тихим, сдавленным воплем, поглощённым телом Парвати. Мысль пронзила её в самый пик: «Я кончаю от киски Лаванды, пока лижу Парвати». Это осознание добавило в оргазм новую, мучительную ноту — стыда, унижения и дикого, пьянящего возбуждения от самого этого факта. Её тело выгнулось, и она впилась пальцами в бёдра Парвати.

Через мгновение она почувствовала, как тело Лаванды над ней затрепетало, услышала её сдавленный, счастливый вздох. Лаванда тоже достигла оргазма, продолжая тереться о неё в нежных, конвульсивных толчках. А затем, спустя ещё несколько секунд, с новой серией стонов кончила и Парвати, её внутренние мышцы сжались вокруг языка Гермионы в последней судороге.

Тогда всё замерло. Лаванда аккуратно сползла с неё и рухнула рядом, тяжело и счастливо дыша. Парвати медленно поднялась с её лица и опустилась на кровать с другой стороны. Три обнажённых тела лежали рядом в тишине, нарушаемой только успокаивающимся дыханием.

Гермиона лежала, уставившись в потолок. Её разум, этот вечный аналитик, пытался собрать воедино обломки произошедшего. Мысли не складывались в логическую цепь. Они были обрывками ощущений, эмоций, образов. Стыд был где-то там, на периферии, но он казался приглушённым, придавленным тяжестью физического удовлетворения и той странной, мирной усталости, что наполняла её. Рядом с ней Лаванда перевернулась на бок и положила руку ей на живот — лёгким, почти дружеским жестом. Парвати с другой стороны провела пальцами по её влажным, спутанным волосам.

В этой тишине, в этих простых, нежных прикосновениях, не было насмешки. Было лишь усталое, общее удовлетворение и молчаливое признание того, что их тайный мир стал ещё сложнее, ещё глубже. А Гермиона, не в силах и не желая больше ничего анализировать, просто закрыла глаза, позволив тёплому, тёмному покою окутать её, унося прочь все вопросы, на которые у неё, возможно, и не должно было быть ответов.