Теперь, когда Лаванда Браун знала, в воздухе их спальни висела новая, более сложная атмосфера. Необходимость скрываться от неё исчезла, но её присутствие — знающее, иногда пугающее, иногда зачарованное — стало неотъемлемой частью ритуала. Напряжение не ушло, оно преобразилось. Лаванда держала слово и никому не рассказывала. Но её молчание было не пассивным — оно было активным соучастием, за которое, как подразумевалось, она имела право на наблюдение.

И вот, сегодняшний вечер. Воздух был тёплым и неподвижным, пропитанным запахом книг и воска для пола. На кровати Парвати, в лучах закатного света, лежала она сама — обнажённая, расслабленная, смуглая кожа отливала медью. Она лежала на животе, её руки были вытянуты вперёд, а ноги — широко и непринуждённо разведены в стороны, создавая открытое, гостеприимное пространство.

Между этими ногами пристроилась Гермиона Грейнджер. Она лежала на животе между бедер Парвати, её бледная кожа контрастировала с темным покрывалом и смуглыми ногами подруги. Она тоже была полностью обнажённой. Её мир вновь сузился до точки контакта. Кончик её языка скользил по знакомой теперь дорожке, от копчика вниз, к самому центру, где находился крошечный, уже расслабленный и откликающийся на каждое прикосновение бутончик. Она работала методично, почти медитативно. Широкими движениями языка она покрывала всю область, затем сосредотачивалась на анусе, лаская его кругами, прежде чем с лёгким нажимом погрузиться внутрь, ощущая знакомый жар и тесноту. Мысли утекали, как вода сквозь пальцы. Оставались только ощущения: вкус, текстура, отдалённые, довольные стоны Парвати, глухой стук собственного сердца в ушах. Это был её покой. Её тёмная, влажная нирвана.

Дверь из ванной открылась с лёгким скрипом. В комнату вошла Лаванда, закутанная в пушистый розовый халат. Её светлые волосы, только что вымытые, были распущены и влажными прядями лежали на плечах, отдавая сладковатым запахом кондиционера. Она остановилась на пороге, её рука замерла на поясе халата. Она не сказала ни слова. Просто смотрела.

Гермиона почувствовала её присутствие кожей спины ещё до того, как увидела. Её ритм не сбился, но внутри что-то ёкнуло — знакомый, острый укол стыда. «Лаванда. Лаванда Браун видит это. Видит меня». Этот факт, как игла, пронзила её медитативный транс. Лаванда, чей интеллект она всегда считала поверхностным, чьи интересы ограничивались сплетнями, модой и парнями, чьё мнение для Гермионы ровным счётом ничего не значило — теперь была свидетельницей её самого глубокого, самого постыдного падения. Это унижение было иного порядка, чем с Парвати. С Парвати была какая-то извращённая логика, тёмное влечение. Лаванда же была просто... случайностью. Глупой, пустой случайностью, которая по злой иронии судьбы обрела над ней такую чудовищную власть. И от этого осознания, что её, Гермиону Грейнджер, умнейшую ведьму своего поколения, героиню, ту, которая всегда держала всё под контролем, видит в таком положении именно Лаванда — стыд вспыхивал в ней особым, унизительным жжением. И это жжение, парадоксальным образом, подливая масла в огонь её возбуждения, делало его горьким, острым, почти болезненным. Удовольствие от подчинения смешивалось с горечью позора от того, кому она подчинялась косвенно даже сейчас.

Парвати, кажется, была совершенно невозмутима под пристальным взглядом. Она лишь глубже вздохнула и слегка выгнула спину, подставляясь под язык Гермионы ещё явственнее.

Наконец, Парвати издала долгий, дрожащий стон и мягко оттолкнула голову Гермионы рукой.

— Достаточно, — выдохнула она, голос хриплый от наслаждения.

Гермиона отстранилась, перекатилась на бок на кровати, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается её влажного подбородка и губ. Она не смотрела на Лаванду. Стыд, теперь, когда действие прекратилось, накрыл её тяжёлым, давящим покрывалом.

В тишине комнаты раздался голос Лаванды. Он звучал не так, как обычно — не визгливо, а тихо, с оттенком того самого жадного любопытства, которое теперь было приправлено новой, обретённой уверенностью.

— Я... я хочу попробовать, — сказала она. Гермиона медленно подняла на неё взгляд. — Хочу узнать, что в этом такого... особенного.

Парвати, перевернувшись на бок, улыбнулась.

— Ну что ж, — сказала она. — Практика — лучший способ познания.

Лаванда, не колеблясь, развязала пояс халата и стряхнула его с плеч. Ткань упала к её ногам. Она предстала перед ними полностью обнажённой, её пышное, белоснежное тело казалось ещё более ярким под светом ламп. Её грудь была крупной, бёдра — широкими, а ягодицы — очень округлыми и полными. На лобке вился аккуратный треугольник волос цвета спелой пшеницы. Её кожа, ещё тёплая от душа, казалась персиковой и мягкой.

Она подошла к своему туалетному столику, повернулась к ним спиной, крепко уперлась ладонями в столешницу и широко расставила ноги, намеренно выпятив ягодицы.

— Ну, Грейнджер, — бросила она через плечо, и в её голосе звенела неприкрытая, почти детская надменность. — Покажи, на что способен твой умный язычок.

Гермиону охватила ледяная волна отторжения. «Нет. Не её. Только не её». Это была Лаванда Браун. Та самая, чьи глупые комментарии на уроках она с трудом терпела, чьё легкомыслие её раздражало, чья пустота была для неё очевидной. Прикасаться к Парвати было одно дело — там была странная, извращённая страсть. Но лизать Лаванду? Это было не падением, а прыжком в бездну абсолютного, бессмысленного унижения. Это означало признать, что её тёмная потребность в подчинении настолько сильна, что она готова опуститься до служения даже тому, кого презирает.

Но она была в ловушке. Лаванда знала. Лаванда держала слово. Отказ сейчас был бы слабостью, признанием, что её смущает именно личность Лаванды, а не сам акт. И это дало бы Лаванде ещё больше власти. А ещё... ещё под толщей ужаса и отвращения, пульсировало то самое тёмное, предательское любопытство. Каково это? Каково будет лизать ее? Унизиться не перед той, кого она втайне желала, а перед той, кого открыто не уважала? Мысль была настолько порочной, что от неё перехватывало дыхание и внизу живота, предательски, сжималось.

Медленно, как автомат, Гермиона сползла с кровати Парвати. Её ноги были ватными. Она подошла к стоящей у столика Лаванде. Запах сладкого геля для душа смешивался с более тёплым, телесным ароматом. Кожа Лаванды, когда Гермиона опустилась на колени и положила на её ягодицы дрожащие руки, была тёплой, почти горячей после душа, и невероятно мягкой, податливой. Совсем не такой, как упругая, смуглая плоть Парвати. Она раздвинула эти белые, пышные полушария. Вид был откровенным, розовым. Гермиона почувствовала приступ тошноты от стыда. «Я делаю это. Я, Гермиона Грейнджер, лижу задницу Лаванды Браун».

Она наклонилась и коснулась языком. Вкус был мыльным, чуть сладковатым. Текстура — иная, более мягкая. Она начала, механически, без души. Лаванда вздрогнула.

— Ох... — простонала она. — Вот это да...

По мере того как Гермиона продолжала, углубляя ласки, вводя язык, её мысли начали тонуть в омуте ощущений и самоуничижения. Каждое движение языка было признанием её полного поражения. Она не просто удовлетворяла свою тёмную страсть. Она доказывала самой себе, что не имеет предела, что её гордость — пустой звук, что она может быть использована кем угодно, даже Лавандой Браун. И в этом осознании было странное, опустошающее освобождение. Она лизала, всё глубже, и мысль «это Лаванда» начала отдаляться, заменяясь чисто физическим опытом. Но где-то на заднем плане, как фоновый шум, горел стыд, делая каждый стон, каждый сдавленный вздох Лаванды ещё более унизительными.

— Да, боже... вот так... — бормотала Лаванда, её голос стал сиплым. — Наконец-то твой язык... занят чем-то полезным... а не читает мне нравоучения...

Читает нравоучения. Фраза вонзилась в Гермиону, как нож. Да, она читала им нравоучения. И Гарри, и Рону, и этой легкомысленной Лаванде. Она была голосом разума, моральным компасом. А теперь её язык, инструмент её красноречия и ума, был глубоко в заднице Лаванды, и она наслаждалась этим. Унижение было полным, сокрушительным. И от этого сокрушения её собственное возбуждение, влажное и настойчивое, достигло такого накала, что она застонала сама, её тело задрожало. Она лизала с яростью, с отчаянием, будто пытаясь заглушить внутренний крик.

Наконец, Лаванда выпрямилась.

— Достаточно... хватит...

Гермиона отползла, опустив голову. Её губы горели.

Лаванда повернулась к ней, лицо раскрасневшееся, глаза блестящие.

— Ну, Грейнджер, ты и вправду великолепно это делаешь. Мне... понравилось.

Она протянула руку, помогая Гермионе подняться. Та встала, чувствуя себя абсолютно обнажённой не только телом, но и душой перед этой девушкой.

— Ты заслужила награду, — заявила Лаванда, и в её тоне была прямолинейная власть. — Шире ноги.

Гермиона повиновалась, расставив ноги, чувствуя, как воздух остужает влажность между её бёдер. Лаванда шагнула вперёд. Её взгляд был пристальным. Она протянула руку и уверенно, без тени сомнения, прикоснулась пальцами прямо к разбухшему, мокрому клитору Гермионы.

Гермиона вскрикнула от неожиданности и стыда. «Нет. Только не её пальцы. Не её прикосновения». Лаванда Браун теперь касалась самого интимного места Гермионы. И делала это с удивительной уверенностью. Каждое движение её пальцев было ударом по хрупким остаткам гордости Гермионы. «Я возбуждаюсь от пальцев Лаванды Браун». Мысль была настолько чудовищной, что её разум на мгновение отключился, оставив только шок и нарастающую волну чисто физического ощущения. Она не могла оторвать взгляда от лица Лаванды, от её голубых глаз, в которых читалось торжество и жадное любопытство.

— Вот так, — прошептала Лаванда, двигая пальцами. — Расслабься, умница. Кончи для меня. Покажи, как кончает та, кто всегда всё контролирует.

Эти слова стали последней каплей. Контроль. Да, она всегда всё контролировала. А сейчас контроль был в чужих, легкомысленных руках. И она, подчиняясь, теряла его с головокружительной скоростью. Стыд, возбуждение, шок и странная, извращённая благодарность за это освобождение от самой себя смешались в невыносимый коктейль. Её стоны стали громче, неузнаваемыми. Она кончила бурно, судорожно, её тело выгнулось, и она чуть не упала, если бы не крепкая, неожиданно сильная хватка Лаванды, которая придержала её за локоть. Оргазм был ослепительным и горьким одновременно, пронизанным осознанием того, чьи именно пальцы его вызвали.

Когда спазмы отступили, Гермиона стояла, опустив голову, тяжело дыша, не в силах поднять глаз.

Лаванда медленно вытащила руку. Её пальцы и ладонь блестели, покрытые её соками. Лаванда разглядела их с тем же любопытством, с каким могла бы разглядывать новый лак, а затем протянула руку к Гермионе.

— Вот, — сказала она просто. — Прибери за собой.

Гермиона взглянула на протянутую руку. Это была кульминация всего её унижения. Её собственная влага на руке той, чьё мнение ничего не стоило. И она должна была вылизать это. Она взяла тёплую, влажную руку Лаванды и, чувствуя, как жар стыда прожигает её насквозь, принялась вылизывать. Она делала это тщательно, молча, вкушая собственную похоть, смешанную с горечью полного поражения. И даже сейчас, в самой глубине, её тело, преданное и развращённое, отзывалось на этот акт самоуничижения тлеющим огоньком.

Когда она закончила, Лаванда широко улыбнулась.

— Отлично. Думаю, мы будем повторять это. С тобой... очень интересно.

Гермиона молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала себя опустошённой, вывернутой наизнанку. Её ноги, казалось, были налиты свинцом, когда она, не глядя ни на кого, повернулась и поплелась к своей кровати. Она упала на спину на прохладные простыни, уставившись в тёмный полог. Тело горело от стыда, но в нём ещё пульсировали остатки дикого, недавнего наслаждения. Она хотела только одного — закрыть глаза и раствориться во сне, убежать от осознания того, что только что произошло.

Но побега не случилось. Краем глаза она увидела движение. Лаванда подошла к кровати Парвати. Не было слов, только лёгкий, понимающий взгляд. Парвати лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на подругу с той самой мягкой, знающей улыбкой, которая иногда появлялась у неё в самые неожиданные моменты. Лаванда скользнула на кровать рядом с Парвати.

Гермиона застыла, забыв дышать. Она видела, как Лаванда наклонилась и поцеловала Парвати. Это был не грубый, властный поцелуй, а нежный, медленный, полный какой-то интимной нежности, которую Гермиона никогда не видела между ними. Парвати ответила ей, её рука поднялась, чтобы коснуться светлых, влажных волос Лаванды. Они переплелись в медленном, грациозном танце, их тела — смуглое и персиково-белое — контрастировали друг с другом так эстетично, что на мгновение даже Гермиона, с её внутренним хаосом, отметила эту почти художественную красоту. Лаванда опустила голову, её губы коснулись шеи Парвати, затем скользнули ниже, к её груди. Парвати закинула голову назад, её глаза закрылись, а пальцы вплелись в светлые пряди.

«У них это не в первый раз» — пронеслось в голове у Гермионы с странной, отстранённой ясностью. Слишком уверенные движения, слишком глубокое понимание без слов, та лёгкость, с которой они касались друг друга. Они были любовницами. Или, по крайней мере, время от времени становились ими. Эта тайна, оказывается, была шире, чем её собственная, тёмная роль в ней. Она была лишь частью чего-то большего.

Гермиона лежала неподвижно, наблюдая, как Лаванда ласкает грудь Парвати, как её рука скользит между её смуглых бёдер. Она видела, как Парвати в ответ перекатывает Лаванду на спину и начинает целовать её живот, её бёдра, опускаясь всё ниже к тому самому светлому треугольнику. Лаванда тихо стонала, её руки блуждали по тёмным волосам Парвати.

И тогда, совершенно неосознанно, рука Гермионы сама потянулась к её собственной груди. Пальцы коснулись твёрдого, чувствительного соска, и она вздрогнула. Она не думала об этом. Её тело просто откликалось на зрелище. Она наблюдала за двумя красивыми девушками, занятыми любовью, и её собственная, только что утолённая, но не успокоенная плоть снова проснулась. Её пальцы начали двигаться сами собой — сжимая грудь, щипля сосок, а затем другая рука опустилась вниз, к её всё ещё влажной, разгорячённой промежности. Она не мастурбировала в привычном смысле. Она просто прикасалась, следуя за ритмом, который задавали там, на другой кровати, следуя за нарастающей интенсивностью их дыхания, за сдавленными стонами, которые теперь наполняли комнату уже не из-за неё.

Она ласкала себя, глядя, как Парвати уткнулась лицом между бёдер Лаванды, как та извивалась на простынях. Стыд всё ещё тлел где-то на задворках сознания, но он был оттеснён чем-то другим — чисто физическим откликом, волной жара, которая поднималась от её пальцев, скользящих по клитору, вверх по всему телу. Она не думала о том, что это неправильно. Она просто чувствовала. Чувствовала себя частью этого тёмного, красивого, запретного ритуала, даже будучи лишь наблюдателем.

Когда стоны Лаванды стали громче, переходя в срывающийся крик, а тело Парвати напряглось в последнем, настойчивом движении языка, Гермиона почувствовала, как и в ней самой всё сжимается. Волна нарастала стремительно, подпитываемая визуальным спектаклем и её собственными ласками. Она не сдерживалась. Её собственный короткий, сдавленный крик вырвался почти одновременно с финальными всхлипами Лаванды. Оргазм прокатился по ней быстрой, яркой вспышкой, менее бурный, чем предыдущий, но более глубокий, пронизанный странным чувством... приобщённости.

Когда всё стихло, в комнате воцарилась густая, тяжёлая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием троих девушек. Гермиона лежала, уставившись в потолок, её рука всё ещё лежала на лобке. Стыд вернулся, тихий и всепроникающий. Она только что кончила, наблюдая за тем, как занимаются сексом её однокурсницы.

Но под этим стыдом, как тёплый ручей подо льдом, текло иное ощущение. Сексуальное удовлетворение, от которого всё тело было расслабленным и тяжёлым. И смутное, неоформленное чувство, будто она прикоснулась к ещё одной грани той большой тайны, которая теперь связывала их втроём. Она была не просто их слугой или игрушкой. Она была свидетелем. И в каком-то извращённом смысле — соучастницей чего-то большего, чем просто её личное унижение. Это знание не приносило радости. Но оно приносило странное, тёмное спокойствие. Её изоляция в этом грехе была не абсолютной. Она была частью чего-то, пусть и уродливого, но общего. И в эту ночь, лежа в темноте и слушая, как Лаванда и Парвати шепчутся и тихо смеются на одной кровати, это было ее единственным утешением.