Ощущение было знакомым, почти ритуальным. Приглушенный свет лампы, тишина спальни, нарушаемая лишь шелестом страниц ­­— Парвати перелистывала модный журнал — и влажными, сдавленными звуками, доносящимися из пространства между ее бедер. Гермиона, все еще в своей аккуратной школьной форме, была погружена в свою темную службу. Ее «умный язычок» работал виртуозно, отыскивая знакомые точки, заставляя мышцы на смуглых ягодицах над ней то напрягаться, то расслабляться в немом стоне. Каждый ласковый толчок языка глубже, каждый круг, выписанный кончиком вокруг чувствительного бутончика, отзывался в ней самой низким, горячим гулом возбуждения. Она научилась скрывать его, сжимая бедра, но подавить полностью уже не могла. Это стало частью ритуала — ее тайное пламя, разгоравшееся в унизительной темноте.

— Знаешь, тут что-то не так, — голос Парвати, слегка запыхавшийся, прозвучал, прерывая монотонное жужжание ее мыслей.

Гермиона замерла, не отрываясь.

— М-м? — пробормотала она, губами, прижатыми к ее коже.

— Нечестно как-то, — продолжила Парвати, слегка приподняв бедра, давая ей понять, что можно отстраниться. — Я тут... вся открытая. А ты — будто на деловую встречу собралась. Как будто твое тело даже не участвует. Только этот твой хитрый язычок. Несправедливо.

Гермиона отползла назад и села на пятки, смущенно отряхивая колени. Ее форма действительно казалась сейчас абсурдным, ханжеским костюмом на фоне совершенной наготы Парвати.

— Я просто... не думала об этом, — слабо соврала она.

— Подумай теперь, — Парвати перевернулась на бок, подперев голову рукой. Ее взгляд был спокойным, но неумолимым. — В следующий раз раздевайся. Полностью. Иначе... ну, ты поняла.

Угрозы не было. Был простой выбор, который не оставлял выбора. Гермиона кивнула, чувствуя, как под грудью заходится что-то холодное и горячее одновременно.

И вот, в следующий раз, она стояла посреди комнаты, и ее пальцы отказывались слушаться. Пуговицы на блузке казались крошечными, коварными ловушками. Она ощущала на себе взгляд Парвати, которая уже сидела обнаженная на краю своей кровати, ожидая. Каждый сброшенный предмет одежды был маленькой смертью. Наконец, сняв последнюю нитку хлопкового белья, она застыла, скрестив руки на груди, пытаясь укрыть и скромные груди второго размера, и аккуратный, вьющийся треугольник на лобке.

Парвати смотрела не торопясь. Ее глаза скользили по ее стройной фигуре, тонким плечам, изящным изгибам талии и бедер.

— Ну вот, — наконец произнесла она, и в ее голосе прозвучало неподдельное, теплое одобрение. — Вот это уже честно. И знаешь, Гермиона, ты очень милая. Изящная. Тебе правда нечего стыдиться.

Слова, сказанные просто, без насмешки, сняли первый, самый острый слой стыда. Гермиона медленно опустила руки, позволяя воздуху комнаты коснуться всей ее кожи. Она чувствовала себя невероятно уязвимой, но и... замеченной. Принятой.

Ритуал продолжился, но теперь все ощущения удесятерились. Трение ее собственных сосков о ткань покрывала, когда она припадала лицом между ягодиц Парвати. Чувствительность всей кожи, откликающейся на каждый вздох, каждое движение тела под ней. Она вылизывала ее с каким-то отчаянным усердием, будто ее нагота была не условием, а новым инструментом для служения.

Когда она закончила и отвалилась на бок, тяжело дыша, Парвати повернулась к ней. Ее взгляд, скользнув вниз, задержался между бедер Гермионы. На ее губах появилась мягкая, понимающая улыбка.

— Я вижу, тебе это приносит удовольствие. Огромное, — констатировала она. — Ты вся горишь.

Гермиона попыталась сомкнуть ноги, но было поздно. Дрожь возбуждения, влажность — все было явно.

— Я... это неконтролируемо, — пробормотала она, глядя в пол.

— Я хочу, чтобы ты кончила, — сказала Парвати прямо, ее голос был низким и чуть хриплым от только что испытанного наслаждения. — Ты заслужила. Но... — она сделала театральную паузу. — Только если ты сделаешь одну вещь. Избавься от этого.

Ее палец легким движением указал на лобок Гермионы.

Ледяной ужас смешался с пьянящим жаром в жилах Гермионы.

— Нет, — выдохнула она. — Это... вульгарно. Так делают только... — в ее голове всплыли образы из неприличных журналов, которые иногда находили в мужских общежитиях.

— Так делают женщины, которые не боятся своего тела, — поправила ее Парвати. — Чисто, аккуратно, по-взрослому. Или тебе нравится оставаться маленькой девочкой с кудряшками, когда твой язык делает со мной такие взрослые вещи?

Фраза ударила в самую точку. Гермиона сглотнула ком в горле. Ее плоть пульсировала, требуя, умоляя о разрешении, которое держала в своих руках Парвати. Это было невыносимо.

Не говоря ни слова, Гермиона потянулась к палочке на тумбочке. Ее рука дрожала, но воля была стальной. Она не произносила заклинание вслух. Просто четкая мысленная форма, безупречное движение запястья. Легкое серебристое сияние, похожее на лунный свет, скользнуло по ее коже, сопровождаемое странным, щекочущим ощущением полного исчезновения.

Она посмотрела вниз. Теперь там была абсолютно гладкая, бледная кожа. Ничего, что могло бы скрыть или приукрасить. Чистая, уязвимая. Чувство было шокирующим и освобождающим одновременно.

Парвати улыбнулась — широко, одобрительно, и в ее глазах вспыхнул азарт.

— Прекрасно. Теперь иди сюда.

Она спустилась с кровати и села на самый ее край. Ее ноги, смуглые и гладкие, стояли на прохладном деревянном полу. Затем она выпрямила правую ногу вперед, так что она легла на пол прямой, упругой линией, от таза до кончиков пальцев. Левая осталась согнутой, ступней на полу.

— Можешь использовать мою ногу. Если, конечно, хочешь.

Предложение, произнесенное спокойным тоном, повисло в воздухе самым непристойным образом. Кончить, потершись о голую ногу. Это было примитивно до оскорбления. Гермиона стояла, охваченная вихрем стыда и всепоглощающего, влажного желания.

— Гермиона, — голос Парвати был мягким, но в нем звучала непреклонность. — Ты же хочешь?

И да. Она хотела. Отчаянно.

С глухим, сдавленным всхлипом Гермиона опустилась на колени на пол, лицом к вытянутой ноге. Она оказалась над ней, ее колени по обе стороны от смуглого бедра. Она замерла, глядя на гладкую кожу, на которую сейчас должна была опуститься самая интимная часть ее тела. Затем, зажмурившись, она медленно опустила таз.

Первое прикосновение было шоком от контраста: ее пылающая, нестерпимо чувствительная плоть коснулась прохладной, твердой поверхности голени. Она вздрогнула и издала короткий, хриплый звук. Это было неудобно. Угол был странным, нога лежала слишком низко. Она приподнялась на коленях выше и снова опустилась, уже найдя более устойчивое положение, сильнее прижавшись.

На этот раз волна ощущений прокатилась по ней, затуманивая зрение. Она инстинктивно подняла взгляд. Ее глаза встретились с грудью Парвати — полной, высокой, с темными, набухшими сосками, которые, казалось, дразнили ее. Затем она подняла взгляд еще выше и увидела лицо Парвати. Та смотрела на нее пристально, с глубоким, почти научным интересом и легкой, одобряющей улыбкой. Этот взгляд, спокойный и веселый, стал последней каплей.

Гермиона начала двигаться. Сначала робко, просто потираясь о гладкую кожу. Но с каждым движением нужда росла, становясь всепоглощающей. Она наклонилась вперед, и ее бедра заходили в более широком, животном ритме. Трение стало интенсивнее, она искала и находила нужные точки, давя на них всем весом, вращая тазом. Ее дыхание превратилось в серию громких, прерывистых всхлипов. Она не отрывала взгляда от Парвати, черпая в ее спокойном, властном присутствии разрешение на это абсолютное падение.

Ощущение собиралось в тугой, раскаленный шар где-то в глубине. Мир сузился до точки трения и до темных глаз, наблюдавших за ней.

— Да, вот так, — прошептала Парвати, и ее слова стали спусковым крючком.

Оргазм накатил с сокрушительной, грубой силой. Гермиона вскрикнула — глухо, отчаянно, ее тело выгнулось в неестественной, судорожной дуге. Спазмы наслаждения сотрясали ее, заставляя бешено, конвульсивно тереться о неподвижную ногу. Белый свет взорвался у нее за веками, поглотив все мысли, весь стыд, оставив только чистое, ослепительное потрясение. Казалось, это длилось вечность.

Когда сознание медленно возвращалось, она все еще сидела на коленях, вся дрожа, прислонившись лбом к бедру Парвати. Между ее бедрами и смуглой кожей голени была липкая, теплая влага. Следы ее экстаза.

Парвати не двигалась несколько секунд, давая ей прийти в себя. Потом она медленно вытащила ногу из-под Гермионы и поднял ее, согнув в колене, чтобы разглядеть. Кожа от колена до щиколотки была покрыта блестящим, прозрачным слоем.

— Посмотри, как ты наследила, — сказала она беззлобно, даже с оттенком гордости, как хозяин, наблюдающий за хорошо выполненной, но грязной работой питомца. — Теперь прибери. Начисто.

Гермиона, все еще в эйфории и опустошении после оргазма, смотрела на блестящую кожу. Стыд нахлынул новой, жгучей волной. Но глубоко внутри, под ним, шевельнулось нечто другое. Искра. Тлеющее возбуждение от этого нового, практичного унижения. Она должна была вылизать свои же соки.

Молча, движимая инерцией покорности, Гермиона переменила позу. Она опустилась на четвереньки перед ногой Парвати, затем наклонила голову. Ее собственная спина и задница при этом выгнулись, поднявшись вверх в уязвимой позе. Первое прикосновение языка к собственной влаге на чужой коже было шоком. Вкус был знакомым, но в этом контексте — невероятно похабным. Она принялась лизать, методично, как существо, лишенное гордости, проводя языком по всей длине голени, собирая каждую каплю. Кожа под ее языком была прохладной и гладкой. Унижение было полным, огненным. И да, это снова зажгло в ней тлеющий уголек. Ее только что удовлетворенная плоть отозвалась слабым, предательским сжатием.

Именно это и сводило ее с ума. Динамика. Легкомысленная, живущая сегодняшним днем Парвати, которая могла забыть о домашнем задании, но никогда — о новом оттенке лака для ногтей, так легко и непринужденно доминировала над ней, Гермионой Грейнджер — воплощением дисциплины, ума и амбиций. Она правила не через силу или угрозы, а через простые условия и через знание темных, влажных тайн тела Гермионы, которые та сама себе не решалась признать. В этом извращенном переворачивании всего ее мировоззрения, в разрушении естественного, с ее точки зрения, порядка, где умная командует беспечной, заключалась черная, запретная магия. Магия, перед которой все ее заклинания, вся ее гордость были бессильны.

Когда кожа на ноге снова стала чистой, Гермиона отползла, не в силах поднять глаза.

— Можешь одеваться, — сказала Парвати, и в ее голосе прозвучала почти материнская мягкость. — Спасибо. Ты была великолепна.

Гермиона, не глядя, нащупала свою одежду. Ткань белья натерла нежную, гладкую кожу между ног, болезненно напоминая обо всем, что произошло. Она чувствовала себя опустошенной, развращенной, униженной до самого основания. И в самой глубине, под тяжелым свинцовым пластом стыда, пульсировала одна четкая, неоспоримая истина: она будет ждать следующего раза.