Тишину в спальне Гриффиндора нарушало лишь прерывистое дыхание Парвати, вдавливаемое в подушку, и влажные, смачные звуки, доносящиеся из пространства между ее смуглых бедер. Воздух пах сандалом, жасмином, потом и чем-то пряным, животным – возбуждением, которое, казалось, стало осязаемым, как пыль в луче заходящего солнца.

Гермиона Грейнджер, полностью обнаженная, с гладкой, бледной, лишенной всякой растительности кожей, была в своей стихии. Ее мир сузился до точки контакта. Кончика языка с горячей, бархатистой кожей. Плоти языка с невероятно тесным, обжигающим внутренним пространством. Каждое круговое движение, каждый настойчивый толчок глубже был отточенным жестом, частью знакомого, почти медитативного ритуала. Мысли – эти вечно жужжащие, беспокойные пчелы в улье ее сознания – затихли. Осталось только чувство. Освобождение. И влажный, нарастающий жар в ее собственной промежности, приятно давящий на складку покрывала, на котором она лежала между раздвинутых ног Парвати.

Она была так погружена в процесс, так отдалена от реальности стен, кроватей и расписаний, что не услышала поворота ключа в замке. Не уловила скрип двери.

Резкий, громкий, душераздирающий вскрик пробил ее транссовое состояние, как ледоруб.

— О Мерлин! Гермиона?!

Голос был высоким, пронзительным, знакомым. Голос Лаванды Браун.

Мир Гермионы взорвался осколками ледяного ужаса. Ее тело, секунду назад расслабленное и увлеченное работой, свела судорога. Язык онемел и замер глубоко внутри Парвати. Она не могла дышать. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она была поймана. Застукана. Уличена в самом немыслимом, самом похабном, самом невозможном для нее действии. И не кем-нибудь, а Лавандой Браун. Легкомысленной, болтливой, недалекой Лавандой, которая обожала сплетни.

Парвати, однако, отреагировала с поразительным, почти пугающим спокойствием. Ее тело лишь слегка вздрогнуло под Гермионой. Она медленно повернула голову, уткнутую в подушку.

— Лаванда, — произнесла она, и ее голос был лишь слегка хриплым. — Неожиданный визит.

Гермиона оторвалась, отпрянув назад. Она осталась сидеть на коленях, обнаженная, не делая попыток прикрыться — паралич стыда сковал ее. Ее взгляд, полный животного ужаса, метнулся к двери.

Лаванда стояла на пороге, замершая. Ее обычно румяное, оживленное лицо было бледным. Голубые глаза были вытаращены. Рот приоткрыт в беззвучном крике. В руке она сжимала сумочку. Ее взгляд прыгал с полностью обнаженной, влажной задницы Парвати на обнаженную, съежившуюся Гермиону, и обратно.

— Я... я забыла... свою новую палетку теней... — выдавила она, и слова звучали как бессвязный бред.

— Заходи, не стой в дверях, — сказала Парвати все тем же спокойным тоном. — Ты же нас смущаешь.

Гермиона не всхлипнула. Она замерла, превратившись в статую из стыда и паники. Горячий прилив залил ее лицо, шею, грудь. Но слез не было. Была только леденящая, парализующая ясность: всё кончено.

Лаванда не двинулась с места. Она смотрела. И в ее потрясенном взгляде постепенно, сквозь пелену шока, начало пробиваться дикое, ненасытное любопытство. Она видела нечто, что переворачивало с ног на голову весь ее мир.

— Я... не могу поверить, — прошептала Лаванда. — Это... это правда ты, Гермиона?

Этот вопрос, заданный с такой наивной искренностью, пронзил Гермиону. Она опустила голову, не в силах выдержать этот взгляд. Она хотела исчезнуть. Все, что она строила – репутация, уважение – все рухнуло.

Парвати наблюдала. Затем она перевернулась на бок, подперев голову рукой, и ее оценивающий взгляд переключился на ошеломленную блондинку.

— Хочешь посмотреть поближе? — спросила Парвати, и в ее голосе зазвучала игривая нотка. — Раз уж ты все равно здесь. Гермиона очень... старательная. Было бы жаль прерывать.

Предложение повисло в воздухе. Лаванда ахнула, ее щеки залились румянцем. Она снова посмотрела на Гермиону, и в ее взгляде любопытство боролось со страхом.

— П-посмотреть?

— Присаживайся, — кивнула Парвати в сторону пространства рядом с кроватью. — Только тихо. Не мешай ей.

Это был приказ, одетый в форму предложения.

Гермиона подняла на Парвати лицо, пылающее стыдом. В ее глазах читалась безмолвная мольба. Нет.

Но Парвати смотрела на нее, и в ее темных глазах не было жалости. Была власть и азарт экспериментатора.

— Гермиона, — сказала она мягко, но так, что мурашки побежали по спине у Грейнджер. — Мы тебя ждем. Продолжай. Или... — пауза, — ты хочешь, чтобы Лаванда ушла и рассказала всем? Я, конечно, могу ее... уговорить молчать. Но тебе будет спокойнее, если она увидит все до конца и поймет, что это... наша общая тайна.

Ловушка захлопнулась. Теперь отказ означал риск публичного скандала. Парвати намеренно делала Лаванду соучастницей. «Уговорить молчать» звучало как угроза, и Лаванда, похоже, поняла это, потому что побледнела еще сильнее.

Гермиона смотрела на Парвати, потом на испуганную, но завороженную Лаванду. Стыд достигал космических масштабов. Но под этим грузом, в самых глубинах, шевельнулось нечто темное. Адреналин от экстремального риска. Запретность, возведенная в абсолют. И мысль: «А что, если это последний раз? И она... она будет смотреть».

Лаванда, словно в трансе, сделала шаг вперед. Она механически сбросила сумочку на свою кровать и опустилась на стул. Она сидела в нескольких футах. Ее дыхание было частым.

— Гермиона, — мягко, но неумолимо повторила Парвати. — Продолжай. Покажи ей, на что ты способна.

Эти слова, произнесенные при свидетеле, стали новой пыткой. Но они же сработали. Ее тело, ее «умный язычок», ее темный, выдрессированный навык – оказались сильнее паники. Это было ее единственная сила в этом унижении.

Гермиона опустила голову, разрывая мучительный зрительный контакт, и словно движимая чужой волей, наклонилась к телу Парвати.

Теперь все было иначе. Каждое движение было пронзительным. Она чувствовала на себе горящий взгляд Лаванды. Слышала ее сдавленные вдохи. Ее язык стал деревянным.

— Расслабься, Гермиона, — прошептала Парвати, ее рука легла на затылок Грейнджер, властно направляя. — Делай, как умеешь. Покажи Лаванде свое мастерство.

Прикосновение, команда – сработали. Они вернули ее в колею подчинения. Она закрыла глаза и углубилась в работу. Сначала скованно. Но постепенно знакомые ощущения взяли верх. Она обвела анус, надавила, вошла глубже. Звуки стали громче. Теперь к стонам Парвати добавился шипящий вдох Лаванды.

Это было невыносимо. И пьяняще. Унижение сплеталось с возбуждением в тугой узел внизу живота. Она делала это перед Лавандой. Чтобы та видела ее падение. Ее покорность.

Она работала с отчаянной интенсивностью. Парвати закинула голову назад и стонала, не смущаясь присутствием третьего лица. Лаванда не издавала звуков, но Гермиона кожей спины чувствовала ее взгляд – горячий, прилипчивый.

Наконец, Парвати мягко оттолкнула голову Гермионы.

— Достаточно. Хорошая девочка.

Гермиона отползла и села на пол, поджав ноги. Теперь, когда действие прекратилось, на нее обрушился весь ужас происшедшего, умноженный на присутствие Лаванды. Слез не было. Был холодный, тошнотворный стыд, заполняющий ее изнутри, как тяжелый металл.

В комнате повисла гнетущая тишина.

Первой нарушила молчание Лаванда.

— Я... я никогда... не могла представить...

— Заткнись, Лаванда, — спокойно сказала Парвати, садясь. Она не стала прикрываться. — Никаких восторгов. Пока.

Она повернулась к Гермионе, все еще сидевшей на полу.

— Гермиона. Посмотри на меня.

Та медленно подняла голову. Ее лицо было алым от стыда, но сухим. Глаза – огромные, полные шока и самоотречения.

— Ты справилась великолепно, — сказала Парвати тихо. — В экстремальных условиях. Я тобой горжусь.

Эти слова не утешали. Они глубже вгоняли ее в трясину.

— О-она всем расскажет, — выдавила Гермиона, голос был хриплым, но твердым. Не плач. Констатация.

— Она не расскажет, — уверенно парировала Парвати. — У меня есть способы ее убедить. — Она повернулась к Лаванде. — Ну что, Лаванда? Понравилось шоу?

Лаванда вздрогнула.

— Я... не знаю... это было... я в шоке...

— Да, вижу, — сухо сказала Парвати. — И теперь выбор. Ты можешь уйти и попытаться рассказать. Но, во-первых, тебе никто не поверит. Гермиона Грейнджер? Да ты сошла с ума. Я, кстати, буду все отрицать. А во-вторых... — Парвати наклонилась вперед. — Если хоть один слушок дойдет до меня... всем будет интересно узнать, чьи кружевные трусики с монограммой «Л.Б». я нашла в тумбочке у Дина Томаса. И не только трусики. Твой почерк, милая, очень узнаваем.

Лицо Лаванды побелело.

— Ты не посмеешь...

— Посмею, — легко парировала Парвати. — И расскажу твоему милому Рону, для начала. Он, я думаю, будет в восторге. Выбор?

Выбора не было. Лаванда сглотнула и кивнула.

— Я никому не скажу. Клянусь.

— Помни об этом, — бросила Парвати. — А теперь можешь идти. Или... — она сделала паузу, и в ее голосе снова зазвучала хитрая нотка, — ты можешь остаться. На второе отделение.

Лаванда замерла.

— Второе отделение?

Парвати улыбнулась, и ее взгляд скользнул к Гермионе.

— Гермиона, — голос стал мягким, ласковым, что звучало страшнее угрозы. — Подойди сюда.

Гермиона, повинуясь, поднялась и сделала несколько шагов. Она оставалась обнаженной. Холодный воздух комнаты касался ее кожи, но она почти не чувствовала этого.

— Ты возбуждена, — констатировала Парвати, ее взгляд скользнул вниз. — Я чувствовала, как ты дрожишь. Вижу это сейчас. Хочешь кончить?

Вопрос, заданный так прямо, при Лаванде, заставил Гермиону содрогнуться. Жар хлынул ей в лицо. Ее тело предательски отозвалось. Между ног все сжалось в тугой, влажный комок. Она кивнула, едва заметно.

— Я так и думала, — удовлетворенно произнесла Парвати. — Но сегодня ты сделаешь это сама. А мы посмотрим.

Гермиона подняла на нее глаза, полные ужаса.

— Нет... я не могу...

— Можешь, — настаивала Парвати. — Встань на колени. Вот здесь, на ковер. И сделай это. Покажи нам. Покажи Лаванде, на что способна Гермиона Грейнджер, когда ее никто не видит. Только теперь – ее увидят.

Это было за гранью. Мастурбировать. Самостоятельно. Посреди комнаты, на коленях, перед двумя однокурсницами.

— Я не могу, — повторила она, но в голосе уже не было силы.

— Ты можешь, ты хочешь— повторила Парвати, и в ее глазах вспыхнула сталь.

Лаванда ахнула, прикрыв рот рукой.

Это сломило последнее сопротивление. Гермиона медленно опустилась на колени на мягкий ковер. Она сидела на пятках, опустив руки. Ее обнаженное тело казалось хрупким и беззащитным под пристальными взглядами.

— Давай, Гермиона, — мягко сказала Парвати, устроившись поудобнее. Лаванда замерла.

Дрожа, Гермиона подняла правую руку к груди. Левую опустила вниз. Первое прикосновение собственных пальцев к соску заставило ее вздрогнуть. Прикосновение к клитору – тихо вскрикнуть. Это было невыносимо.

— Начинай, — скомандовала Парвати. — Не торопись.

Гермиона закрыла глаза, пытаясь отключиться. Но это было невозможно. Она чувствовала на себе два пары глаз. Она начала. Медленно, неуверенно. Правая рука сжимала и поглаживала грудь, крутила сосок. Левая скользила по влажным губам, находила клитор и начинала тереть его.

— Громче, — прошептала Парвати. — Не прячь звуки.

Гермиона издала сдавленный стон, и ее движения стали увереннее. Стыд горел в ней адским пламенем. Но по мере того как ощущения нарастали, стыд начал преломляться. Он становился частью возбуждения. Острой приправой. Ее унижение было публичным. И от этого ее тело реагировало с невероятной силой.

Она открыла глаза. Видела расплывчатые силуэты. Видела, как Лаванда, закусив губу, не отрывает от нее взгляда. Видела, как Парвати наблюдает с легкой улыбкой.

— Да, вот так, — прошептала Парвати. — Ты красивая, когда теряешь контроль. Покажи нам.

Эти слова стали спусковым крючком. Гермиона забыла об осторожности. Ее пальцы задвигались быстрее, настойчивее. Она сильнее сжимала грудь, теперь уже откровенно мастурбируя. Ее дыхание превратилось в серию громких, прерывистых стонов. Она кончала на глазах у других. И это знание доводило ее до исступления.

Оргазм нахлынул как взрыв. Глухой, протяжный крик вырвался из ее горла. Ее тело выгнулось, свело судорогой наслаждения. Она продолжала тереть клитор, продлевая спазмы, пока они медленно не пошли на спад.

Она опустилась вперед, опершись на руки, тяжело дыша. Мир медленно возвращался. И с ним вернулся стыд. Жгучий, всепоглощающий. Она только что кончила на глазах у Лаванды Браун.

В комнате царила оглушительная тишина. Потом Лаванда тихо кашлянула.

— Я... я пойду, — прошептала она, поднимаясь.

— Иди, — сказала Парвати. — И помни про обещание.

Лаванда кивнула, схватила сумочку и выбежала из комнаты.

Тишина снова сгустилась – тяжелая, пропитанная последствиями.

Парвати спустилась с кровати и подошла к Гермионе, все еще сидевшей на коленях.

— Встань, — мягко сказала она.

Гермиона не двинулась. Она была пустой.

Парвати наклонилась, взяла ее за подбородок.

— Ты была великолепна, — сказала она, и в ее голосе прозвучала искренняя гордость. — Сегодня ты переступила через себя. Теперь это наша тайна втроем. Это связывает нас. Никто не поймет этого, кроме нас.

Она помогла Гермионе подняться, довела до кровати, уложила. Накрыла одеялом.

— Спи. Завтра ты все та же Гермиона Грейнджер для всех. А для нас... ты наша темная тайна. И это прекрасно.

Она погасила свет.

Гермиона лежала в темноте. Стыд горел в ней холодным пеплом. Но сквозь пепел пробивались другие ощущения. Пустота после мощнейшего оргазма. И странное чувство... принадлежности. Она была частью чего-то темного, запретного, связывающего. Это было ужасно. Порочно. И почему-то, в самой глубине, это чувство было единственным, что казалось сейчас настоящим. Все остальное – плоская, выцветшая картинка по сравнению с этой жгучей, постыдной, невероятно живой реальностью.