Двадцать лет — это как хорошее выдержанное вино. Оно не становится моложе, но обретает глубину, сложность и насыщенный, тёплый букет, который невозможно подделать. Жизнь разложила их по своим полочкам, но полки эти стояли в одном большом, шумном, общем шкафу.

Семейный праздник в доме Уизли был именно таким событием — шумным, тёплым, пахнущим жареной индейкой, пастушьим пирогом и магией. Дом, казалось, расширялся сам собой, чтобы вместить всех: Артура и Молли, сияющих от счастья видеть своё разросшееся потомство; Билла и Флёр с их уже почти взрослыми детьми; Чарли, приехавшего с драконьего заповедника с диковинными подарками; Перси, с важным видом поправлявшего очки; Джорджа и Парвати — главных затейников вечера; Рона и Лаванду; и конечно, Гарри и Гермиону с их детьми.

Воздух гудел от смеха, споров о квиддиче, детских криков и взрывов волшебных хлопушек. Гермиона, стоя у камина, ловила себя на мысли, что её сердце переполнено абсолютно простым, немудрёным счастьем. Вот Джеймс, её сын, с упоением слушает рассказы Чарли о венгерской хвостороге. Вот Лили, её дочь, затеяла с «кузенами» какую-то сложную игру с участием домашних пикси и непонятно как оказавшегося в доме садового гнома. Вот Гарри, сняв мантию и засучив рукава рубашки, пытается под руководством Рона наколдовать идеально прожаренную картошку и только дымит себе в лицо. Она улыбнулась. Гарри хорошо готовил, но только без магии. Он поймал её взгляд и подмигнул, и в его зелёных глазах, таких же ярких, как и в шестнадцать, читалась та же любовь и лёгкое смущение от его кулинарных неудач.

Она окинула взглядом комнату. Лаванда, сидя на диване, громко хохотала над какой-то историей, которую рассказывал Джордж, жестикулируя так, что её светлые, всё ещё роскошные, волосы разлетались. Время было к ней благосклонно — её пышная фигура стала ещё более соблазнительной, зрелой, мягкие изгибы подчёркивались элегантным платьем цвета лаванды. Только лёгкие, едва заметные лучики у глаз от смеха указывали на возраст. Рон все так же смотрел на неё с глуповатым обожанием.

Парвати, хозяйничавшая у буфета с напитками, была воплощением экзотической красоты. Её чёрные волосы, уложенные в сложную, но небрежную причёску, блестели, как крыло ворона. Её сари, цвета спелого граната, облегало формы, ставшие за годы ещё более женственными, округлыми — грудь, бёдра, всё дышало уверенностью и спокойной силой. Она ловила взгляд Гермионы через комнату, и уголки её гул слегка дрогнули в едва уловимой, знающей улыбке. Между ними на мгновение пробежала невидимая нить понимания, сплетённая из тысяч тёмных, влажных тайн.

Вечер тянулся, полный тостов, объятий, воспоминаний. Дети, наконец, уснули, уложенные вповалку в специально расширенной гостевой. Мужчины, с бокалами огневиски, устроились у камина, их разговор медленно перетекал от политики к квиддичу, а от квиддича — к глупым историям юности. Гермиона, Лаванда и Парвати оказались за кухонным столом с чашками травяного чая, который Молли настойчиво вручила им «для успокоения нервов».

— Джинни, как обычно, нет. — Заметила Парвати.

— Она на очередной игре заграницей, — пожала плечами Гермиона.

— И с очередным парнем, я полагаю, — усмехнулась Парвати.

— Кто знает? Но вполне вероятно.

— У Джинни есть одна большая любовь — игроки высшей квиддичной лиги. — Захихикала Лаванда под понимающие улыбки подруг.

— Так, девчонки, — сказала Парвати, её голос был тихим, но отчётливым. — На следующей неделе у Джорджа конференция магов-изобретателей в Праге. Он улетает в понедельник.

— А Рон, — подхватила Лаванда, притворно вздыхая, — уезжает со своей командой на выездные матчи в Шотландию. На целых пять дней. Я просто умру от скуки в пустом доме. Дочка гостит у бабушки с дедушкой.

Они оба смотрели на Гермиону. Та сделала вид, что задумалась, перебирая ручкой чашки.

— Гарри... как раз погрузился в слушания по делу о контрабанде запрещённых артефактов. Днями и ночами будет в архивах или на допросах. Дети уезжают с моими родителями на море... Кажется, у меня тоже освобождается несколько вечеров.

В воздухе повисло многозначительное молчание, нарушаемое лишь далёким смехом мужчин из гостиной.

— Девичник? — предложила Лаванда, и её голубые глаза блеснули тем самым озорным, жадным огоньком, который Гермиона знала так хорошо.

— Девичник, — подтвердила Парвати, и её улыбка стала шире, обнажив белые зубы. —В среду?

— Девичник, — Гермиона кивнула, чувствуя, как знакомое тёплое ожидание разливается у неё внизу живота. Даже здесь, среди семьи, в доме Уизли, мысль об их тайной встрече зажигала в ней ту самую, запретную искру.

***

В гостиной её уже ждали. Картина была настолько привычной, что на мгновение стёрла двадцать лет. Парвати и Лаванда, обнажённые, сидели на глубоком диване цвета старого вина. Парвати, её смуглая кожа казалась ещё более бархатистой в мягком свете, струившемся сквозь французские окна. Её чёрные волосы были распущены по плечам. Тело её, созревшее, стало ещё более соблазнительным — полные бёдра, мягкий изгиб живота, грудь, тяжёлая и величественная. Лаванда, её пышные формы казались ещё мягче, уютнее. Её светлые волосы были убраны в небрежный, но элегантный пучок, открывающий шею. Кожа, ухоженная с помощью лучших зелий из магазина Парвати, сияла персиковым светом. Они пили вино из хрустальных бокалов, их пальцы переплетались на коленях Лаванды.

— Леди Министр почтила нас своим присутствием, — произнесла Парвати, не поворачивая головы. Её голос звучал так же, как и двадцать лет назад — с той же хитрой, знающей ноткой.

— Задержалась на совете по безопасности. Гоблины снова волнуются из-за налогов на драгоценную руду, — ответила Гермиона, её голос в этом пространстве был лишён официальных интонаций.

Лаванда обернулась и окинула её долгим, оценивающим взглядом.

— Знаешь, Герми, несмотря на все эти жутко скучные заседания, ты выглядишь великолепно. Гарри явно не даёт тебе закиснуть.

Гермиона фыркнула, подходя ближе. Она не чувствовала стыда от своей наготы перед ними. Это было её третье, самое истинное лицо — то, что знали только они.

— Гарри даёт мне любовь, покой и головную боль с детьми. А чтобы не «закиснуть»... есть вы.

Она остановилась перед ними. Лаванда с игривой улыбкой поставила бокал, вытянула ногу и поставила пятку на небольшую подушку, лежащую на ковре. Её ступня, изящная, ухоженная, с лаком цвета спелой вишни на ногтях, была направлена вверх.

Никаких команд не прозвучало. Гермиона опустилась на колени на мягкий ковёр. Она прикоснулась к ступне Лаванды, кожа была прохладной и гладкой. Она наклонилась и поцеловала подъём, у основания пальцев. Потом подняла взгляд. Лаванда смотрела на неё с тёплой, снисходительной нежностью, какой-то материнской и в то же время похотливой. Парвати наблюдала сбоку, её тёмные глаза были полуприкрыты, как у кошки на солнце.

Гермиона приподнялась на коленях, навела свои бёдра, ощущая, как влажность уже начинает скапливаться между её ног в предвкушении. Она медленно опустилась на вертикальную ступню. Первый контакт заставил её вздохнуть. Твёрдая кость давила точно на её клитор, уже набухший и чувствительный. Она начала двигаться. Сначала это были лёгкие, пробные покачивания. Её грудь, чуть отяжелевшая за эти годы, мягко колыхалась. Соски, тёмно-розовые и твёрдые, напряглись от прохлады воздуха и от взглядов, прилипших к ней.

— Если бы мне в школе сказали, — задумчиво начала Лаванда, перебирая пальцами волосы Парвати, — что мою задницу будет вылизывать Министр Магии... Я бы покрутила пальцем у виска и посоветовала сходить к мадам Помфри за успокоительным.

Парвати усмехнулась, пригубив вина.

— Не будь слишком скромна, Лав. Это не просто удача. Это результат дальновидной стратегии. Мы вовремя разглядели потенциал. Вложились в самую перспективную ведьму века. И теперь пожинаем плоды.

Гермиона, раскачиваясь всё интенсивнее, чувствовала, как волна удовольствия нарастает. Стыд был здесь, конечно. Жгучий, острый. Она, женщина, отдающая приказы тысячам, решающая судьбы, стоящая на вершине власти, сейчас скакала на ноге подруги, как какая-то потаскушка в дешёвом борделе. Но этот стыд был неразрывно связан с наслаждением. Он был его частью. Как соль в карамели. Он делал потерю контроля такой сладкой, такой роскошной. С Гарри она могла расслабиться, отдаться любви. Но эта потеря контроля была иной — добровольным падением в грязь, в животную простоту, где не было регалий, только тела и базовые инстинкты.

— Ну что, Грейнджер? — голос Лаванды вернул её к реальности. В нём звучала знакомая, дразнящая нота. — Как ощущения? Приятно чувствовать в свое почтенной министерской пизде ногу простой светской хроникёрши?

Гермиона застонала, её движения стали резче.

— Я... давно уже Поттер... — выдавила она, запрокидывая голову.

— Для меня ты всегда Грейнджер, — мягко, но неумолимо парировала Лаванда. Её глаза сверкали. — Гермиона Грейнджер. Та самая, с умным язычком и вечными нравоучениями. Так тебе нравится? Нога Лаванды в пизде Гермионы Грейнджер?

Это было слишком. Этот вопрос, это напоминание о том, кто она есть на самом деле в этом треугольнике, сорвало последние преграды. Она забыла обо всём. О Министерстве, о детях, о Гарри. Была только эта точка трения, эти насмешливо-нежные глаза Лаванды и одобряющий взгляд Парвати. Она ускорилась до предела, её бёдра двигались с отчаянной, животной силой. Грудь прыгала в такт, соски чертили в воздухе круги. Звуки, вырывавшиеся из её горла, были хриплыми, низкими, абсолютно неприличными.

— Да! — её крик прозвучал почти как рык. — Да, чёрт возьми, нравится! Кончаю!

Оргазм нахлынул сокрушительной волной. Её тело свело судорогой, она замерла, впиваясь пальцами в собственные бёдра, а потом обмякла, вся дрожа, чувствуя, как тёплые струйки стекают по ноге Лаванды. В голове, затуманенной экстазом, пронеслась ясная, абсурдная мысль: «Протокол встречи с послом Франции. Нужно не забыть. И я только что кончила на ногу Лаванды Браун». Ирония ситуации была такой громадной, что из её груди вырвался короткий, истерический смешок, смешанный с последними судорогами наслаждения.

Она не ждала. Ещё отдаваясь последним спазмам, она сползла с ноги и опустилась на колени. Она наклонилась к влажной, блестящей ступне Лаванды и прижалась к ней губами. Первый вкус был шоком — интенсивная, знакомая горечь её собственных выделений, смешанная со сладковатым привкусом лосьона для тела Лаванды. Она вылизывала тщательно, методично, как архивариус, разбирающий древний манускрипт. Она прошлась языком по каждой линии, высунула его, чтобы собрать капли с тонкой косточки щиколотки, засунула между пальцев. Унижение было полным, огненным. И оно зажигало в ней новую, тлеющую искру глубоко внутри. Она была собакой, вылизывающей следы своего позора. И ей это нравилось.

Пока она занималась этим, Парвати и Лаванда отложили бокалы. Они повернулись друг к другу, их поцелуй был медленным, глубоким погружением. В нём была нежность двадцати лет дружбы, понимание, общая тайна. Их руки ласкали знакомые изгибы — Парвати провела пальцами по округлому бедру Лаванды, Лаванда погрузила руку в чёрные волосы Парвати.

Не отрываясь от губ Лаванды, Парвати жестом подозвала Гермиону. Та, закончив свою работу, подползла на коленях. Парвати широко раздвинула смуглые бедра. Гермиона без колебаний погрузила лицо в зрелую, пышную вульву, от которой уже тянуло тёплым, пряным ароматом. Она начала лизать её длинными движениями, забираясь глубоко, чувствуя, как подруга вздрагивает и тихо стонет в поцелуе с Лавандой.

— Наша уважаемый министр, — прошептала Парвати, отрываясь на секунду, её губы блестели, — прекрасно знает, как работать с... электоратом. Электорат доволен. Я буду за неё голосовать. Не задумываясь.

Потом они переместились на кровать. Здесь не было спешки, только исследование. Лаванда устроилась на спине, а Гермиона, расположившись между её ног, погрузила язык в её мягкие, светлые складки, в то время как Парвати ласкала языком её грудь, сосала тяжёлые соски, заставляя её выгибаться и тихо стонать. Потом они поменялись. Гермиона легла на спину, а Парвати устроилась у неё между ног, её чёрные волосы рассыпались по бёдрам Гермионы, в то время как Лаванда, пристроившись сбоку, целовала её, играя с сосками, заставляя Гермиону кричать от переизбытка ощущений.

Они знали всё. Значимые точки, ритмы, тихие слова, которые сводили с ума. Здесь не было неловкости или неуверенности. Только отлаженный, безупречный механизм взаимного удовольствия. Они кончали по очереди, давая друг другу сосредоточиться на каждой, потом сводили всё воедино, запуская цепную реакцию оргазмов, которые сотрясали большое ложе. Потом лежали, переплетённые конечностями, тяжело дыша, их кожа была липкой от пота.

— Всё-таки, — голос Гермионы прозвучал в тишине, разбитой только их дыханием. Она лежала на спине, Лаванда прижималась к её боку, а голова Парвати покоилась на её животе. — Это ведь... технически, измена. Да?

Парвати рассмеялась, её смех заставил живот Гермионы колебаться.

— О, моя дорогая, слишком умная министр. Если бы наши драгоценные мужья оказались сейчас здесь... — она сделала паузу для драматизма. — Думаю, сначала они бы просто онемели. Полная тишина. Шок. Минута, может, две. А потом... — она повернула голову и посмотрела на Гермиону, её глаза блестели. — Потом, я уверена на сто процентов, они бы возбудились так, что пуговицы с ширинок полетели бы. Особенно мой Джордж. У него, знаешь ли, очень живое воображение и здоровое отношение ко всему необычному.

Лаванда фыркнула, её грудь прижалась к плечу Гермионы.

— Рон? Боже. Он бы покраснел, как варёный омар. Пробормотал бы что-то вроде «ну вы даёте, девчонки» или «это же неприлично!». А потом пялился бы на нас украдкой до конца своих дней, мечтая, чтобы его тоже пригласили в эту... игру.

Гермиона улыбнулась, глядя на узор из теней на потолке.

— Пожалуй, ты права. Но всё равно... — она повернула голову и посмотрела на них обеих, и в её глазах светилась та самая, знакомая им с юности, искорка. — Я была очень, очень плохой девочкой. И мой муж просто обязан меня за это как следует наказать.

Все трое рассмеялись — глубоким, грудным, довольным смехом взрослых женщин, у которых есть всё, чего можно желать. И есть это — тёмная, сладкая, вечно юная тайна, которая связывала их крепче любого брачного обета. Это был их личный, ни на что не похожий алтарь. Их «девичник». И, ловя их смех и чувствуя тепло их тел, Гермиона понимала, что это, возможно, и есть самая честная часть её невероятно сложной, прекрасной жизни.

***

Солнце давно скрылось за горизонтом, окрасив на прощание небо над Лондоном в оттенки сирени и золота. В доме Поттеров царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных часов в гостиной. Дети, Джеймс и Лили, сладко спали наверху после полного событий дня. В воздухе витал нежный аромат жареной рыбы с лимоном и розмарином — запах, который Гермиона научилась создавать без помощи магии, просто потому что Гарри любил, когда она готовит «по-маггловски» иногда.

Она стояла у окна кухни, глядя на огни города, и её лицо, обычно собранное, было расслабленным, почти мягким. На ней был простой шёлковый халат, под которым не было ничего. Она чувствовала лёгкую, приятную усталость в мышцах — не от заседаний, а от той тайной встречи днём, воспоминания о которой всё ещё теплились где-то глубоко, как приятный, стыдный румянец на душе. Ощущения от ступни Лаванды, вкус Парвати, их смех — всё это было упаковано в отдельный, тщательно запечатанный ящик в её сознании, который не мешал остальной жизни, а, парадоксальным образом, делал её полнее.

Ключ повернулся в замке. Гермиона обернулась, и улыбка сама собой растянула её губы. В дверях стоял Гарри, слегка помятый после долгого дня в Визенгамоте, с папкой под мышкой и той самой усталой, но тёплой улыбкой, которая была предназначена только для дома и для неё.

— Я дома, — сказал он просто, сбрасывая мантию на вешалку, которая ловила её сама.

— Я вижу, — отозвалась Гермиона, подходя. Она поцеловала его в щёку, потом в губы — долгим, нежным поцелуем, в котором была вся их история. — Трудный день?

— Бесконечные дебаты, — вздохнул он, обнимая её за талию и прижимая к себе. Его запах — пергамент, лондонский воздух, одеколон и что-то неуловимо своё, гарриевское — всегда успокаивал её. — Диггори может говорить часами, не переводя дух. А ужин пахнет божественно.

Они ужинали при свечах в маленькой столовой. Говорили о детях, о новостях от Рона и Джорджа, о смешном случае с совой в Министерстве. Было тепло, уютно, по-домашнему. Это был фундамент. Тот самый, прочный и нерушимый, на котором стояло всё остальное.

Когда остатки десерта исчезли, а свечи догорели почти до основания, Гермиона поднялась и протянула Гарри руку.

— Пойдём наверх.

В их спальне, в мягком свете ночников, Гермиона остановилась посреди комнаты и повернулась к нему лицом. Её глаза в полумраке казались огромными и очень серьёзными.

— Гарри, — сказала она тихо, её голос был ровным, но в нём звучала та самая, знакомая ему, нота. — Сегодня я была очень, очень плохой девочкой.

Он замер, его зелёные глаза внимательно изучали её лицо. Они давно уже нашли этот код, этот способ общения. Он не спрашивал «что ты сделала?». Это было не важно. Важно было то, что происходило сейчас.

— Ох? — произнёс он, и в его голосе зазвучала лёгкая, понимающая хрипотца. — И что же с этим делать, миссис Поттер?

— Ты должен меня наказать, — чётко произнесла Гермиона. Её сердце забилось чуть быстрее от предвкушения. Это была другая сдача. Добровольная, доверительная, абсолютно безопасная. — Как член Визенгамота. Как мой муж.

Она медленно, не отрывая от него взгляда, развязала пояс халата и дала ему соскользнуть с плеч. Ткань упала на ковёр беззвучным шёлковым облаком. Она стояла перед ним обнажённая, её зрелое, знакомое ему до мелочей тело было освещено мягким светом. Затем она повернулась, подошла к краю их большой кровати, и, уперлась руками в матрас, прогнула спину. Её округлые ягодицы были выставлены для него.

Гарри молча смотрел на неё несколько секунд. Воздух в комнате казался гуще. Потом он подошёл. Его рука, сильная, с твёрдыми ладонями от постоянных тренировок, легла на её левую ягодицу — сначала просто ладонью, тёплой и тяжёлой. Гермиона вздохнула. Потом он отвёл руку и нанёс первый шлепок.

Звук был громким, сочным в тишине комнаты. Ощущение — резкое, жгучее, заставляющее всё тело вздрогнуть. Не боль, а скорее интенсивный сигнал, пробуждающий каждую нервную клетку.

— За что? — спросил Гарри, его голос был низким, почти суровым.

— За... за непослушание, — выдохнула Гермиона, её щёки горели, но между ног уже начинала разливаться знакомая, тёплая влажность.

Второй шлепок пришёлся на другую ягодицу. Третий, четвёртый... Он отшлёпал её, чередуя стороны, и с каждым ударом жар в её коже и внизу живота нарастал. Она тихо постанывала, её пальцы впивались в покрывало. Это было унизительно. Это был детский, примитивный акт наказания. И в этом была вся суть — сбросить с себя всё: министра, мать, стратега. Стать просто женщиной.

— Этого недостаточно для такой отъявленной нарушительницы, — сказал Гарри, и она услышала, как его дыхание стало тяжелее. Он отошёл к комоду, где в верхнем ящике лежали... их игрушки. Он вернулся со стеком, мягким, гибким, кожаным, который бил звонко.

Гермиона сглотнула, увидев его в его руке. Её сердце заколотилось сильнее.

— Да, — прошептала она. — Проучи меня как следует.

Первый удар стека был другим. Это был не хлопок, а резкий, жгучий удар, который будто обжигал кожу. Она вскрикнула. Боль была острой, яркой, и она тут же трансформировалась в волну жгучего возбуждения. Второй удар, третий... Он наносил их методично, покрывая всю поверхность её ягодиц, иногда попадая по верхней части бёдер. Каждый удар заставлял её вздрагивать, стонать, её ягодицы начинали гореть, кожа под его пристальным взглядом краснела, покрываясь алым, горячим румянцем.

— Хватит? — спросил он, его голос был хриплым от возбуждения.

— Нет... ещё... пока не покраснела как следует... — пробормотала она, и её собственный голос был ей почти незнаком — сдавленный, полный похоти и покорности.

Он продолжил. Боль смешивалась с наслаждением, становясь одним целым. Мысли улетучивались. Оставалось только это: жжение кожи, звуки ударов, его тяжёлое дыхание за её спиной и липкая, нарастающая волна между её собственных ног. Она была наказана. Унижена. И это было невыносимо приятно.

Наконец, он остановился. Его ладонь легла на её пылающую, горячую кожу.

— Теперь ты готова принять своё наказание до конца? — спросил он.

— Да, — простонал она. — Пожалуйста...

Она услышала, как он открывает флакон со смазкой — специальной, с лёгким обезболивающим и расслабляющим компонентом, который она сама когда-то подобрала после долгого изучения. Холодная капля упала прямо на её анус, и она вздрогнула. Его пальцы, покрытые скользкой субстанцией, начали осторожно массировать тугой бугорок, готовя его. Ощущения были сюрреалистичными: жгучая, пульсирующая боль от порки и нежные, настойчивые прикосновения к самому интимному месту. Постепенно кольцо мышц начало расслабляться под его пальцами.

— Расслабься, — прошептал он, и в его голосе сейчас была уже не суровость, а та самая, знакомая нежность, окрашенная тёмным желанием.

Она почувствовала, как его головка, широкая и твёрдая, упирается в неё. Он надавил. Было тесно, чувство растяжения и заполнения. Она застонала, но не от боли — смазка и её собственное возбуждение делали своё дело. Это было чувство проникновения, но в самое запретное, самое «неправильное» место. И в этом была вся её суть — искать наслаждение там, где его, по мнению многих, быть не должно.

Он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, давая ей привыкнуть. Ощущения были невероятно интенсивными — каждое движение отзывалось эхом в её распоротой плоти и глубоко внутри. Она стонала, её стоны были уже не стонов от боли, а стонами похоти. Её руки, всё ещё упёртые в матрас, дрожали.

— Накажи меня... сильнее... — выдохнула она, и её голос сорвался на высокую, жалобную ноту.

Гарри ускорился. Его движения стали увереннее, глубже, грубее. Каждый толчок заставлял её тело подаваться вперёд. И тогда она опустила одну руку вниз, между своих собственных ног. Её пальцы нашли её клитор, разбухший и невероятно чувствительный от всего пережитого. Она начала тереть его, в такт его толчкам. Это был контраст — грубое, глубокое проникновение сзади и её собственные, точные ласки спереди. Мир сузился до этих двух точек. Она ничего не контролировала. Она лишь принимала и отвечала.

— Да... вот так... — бормотал Гарри, его руки сжимали её бёдра, его дыхание было горячим на её спине. — Ты... моя плохая... хорошая... девчонка...

Его слова, смесь нежности и владения, довели её до края. Она чувствовала, как его ритм сбивается, как он вот-вот сорвётся. И она сама была на грани. Спазмы начали пробегать по её животу, её пальцы на клиторе двигались быстрее, почти судорожно.

— Кончаю! — закричала она, и её голос прозвучал хрипло и отчаянно. Оргазм накрыл её, смешав боль от порки, интенсивность анального проникновения и острый пик клиторальной стимуляции в один ослепительный, оглушительный взрыв. Её тело затряслось, и в этот же момент Гарри, сдавленно застонав, вытащил член и обдал её спину и пылающие ягодицы горячими струями спермы.

Они оба рухнули на кровать, тяжело дыша. Гарри лег рядом, обняв её за талию, прижимаясь к её влажной, липкой спине. Его губы коснулись её плеча.

Прошло несколько минут в тишине, пока их пульс не пришёл в норму. Гермиона лежала, глядя в стену, чувствуя приятную, глубокую расслабленность во всём теле. Жжение на ягодицах было теперь просто тёплым, напоминающим пульсацию.

— Всё в порядке? — тихо спросил Гарри, его пальцы нежно провели по её боку.

Она повернула голову и улыбнулась ему — мягкой, любящей, абсолютно счастливой улыбкой.

— Всё прекрасно. Больше чем прекрасно.

Он притянул её к себе, и она перевернулась, прижавшись лицом к его груди. Они лежали так, слушая биение друг друга.

«Мне нравится секс с Гарри», думала Гермиона, закрывая глаза. «Он никогда не бывает скучным. Он учится, экспериментирует, слушает меня, придумывает что-то свое. Он любит меня всю — и ту, что читает лекции, и ту, что просит его выпороть её».

А затем, более тихой, но не менее ясной мыслью: «И мне нравится то, что происходит с Парвати и Лавандой. Это другая комната. Другая часть меня. Там я не жена и не мать. Там я любовница, игрушка, слуга. Тёмное alter ego, которому позволено существовать. Это не угрожает тому, что у нас с Гарри».

Она была тем, кто контролировал всё в своей внешней жизни: карьеру, расписание семьи, политические интриги. И, возможно, именно поэтому в сексе ей так отчаянно хотелось отпустить этот контроль. Отдаться. Быть наказанной, использованной, подчинённой. Это был её способ уравновесить весы. Освободить разум от бесконечного анализа и просто чувствовать. Даже если эти чувства были стыдными, порочными, немыслимыми для той Гермионы Грейнджер, которую знал мир.

Она обняла Гарри крепче.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что? — он поцеловал её в макушку.

— За всё. Просто за всё.

Она была счастлива. У неё была карьера, о которой она мечтала. Любящий муж, понимающий её с полуслова и полувзгляда. Прекрасные, здоровые дети. И эта сложная, многогранная, иногда пугающая своей интенсивностью сексуальная жизнь, которая удовлетворяла каждую грань её сложной натуры.

Гарри уже начинал засыпать, его дыхание становилось ровным. Гермиона лежала с открытыми глазами, чувствуя лёгкое, приятное жжение на ягодицах и глубокое, умиротворённое удовлетворение внутри. Она думала о завтрашнем дне: о совещании, о звонке родителям и детям. И где-то на заднем плане, как далёкая, сладкая мелодия, звучало обещание следующего «девичника». У неё было всё. И она ни на что на свете не променяла бы ни одну из частей этой своей полной, безумной, прекрасной жизни.

Конец.