Рассказ фанфик на Вселенную цикла "Черная Богиня"

Глава 14

Мы приехали в квартиру Ирины. Ту самую, где пахло борщом и сигаретами, где я впервые целовал её ладонь с красными ногтями, где бархатные наручники стали моими первыми настоящими оковами. Теперь здесь было тихо. Кристина сидела в кресле у окна, закинув ногу на ногу, её розовый жакет тускло поблёскивал в свете настольной лампы. Ее подруги расположились на диване, молчаливые, как судьи перед вынесением приговора.

Ирина, в своем цветастом платье, с алыми губами, встала посреди комнаты. В её руке был кнут.

Не тот театральный, с бахромой и лентами, что показывают в дешёвых фильмах. Настоящий. Короткая, оплетённая кожей рукоять, и длинный, туго сплетённый хвост из нескольких полос чёрной бычьей кожи, который тяжело свисал почти до пола. Он пах кожей, маслом и чем-то ещё — металлом, может быть, или кровью. Я смотрел на этот кнут и чувствовал, как внутри меня всё сжимается в тугой, болезненный узел.

— Ты знаешь, зачем мы здесь, — голос Кристины прозвучал негромко, но в тишине комнаты он резал, как лезвие. — Видео ты видел. Теорию ты услышал. Все мужчины – грешники. Сейчас ты совершишь акт покаяния и станешь ближе к Богине.

Она кивнула Ирине. Та сделала шаг ко мне.

— Сними рубашку, — сказала она. Её голос был спокоен, почти будничен, как у медсестры, которая собирается сделать укол. — И встань на колени.

Я медленно, словно в замедленной съёмке, потянулся к пуговицам. Пальцы не слушались. Ткань прилипла к спине — от страха, от напряжения, от того невыносимого предвкушения, которое уже разливалось по венам горячей, тягучей ртутью. Я стянул рубашку через голову, бросил её на пол и опустился на колени.

Пол был холодным. Ламинат неприятно давил на коленные чашечки. Я выпрямил спину, положил руки на бёдра и поднял голову. Ирина стояла передо мной, кнут в её руке казался продолжением её воли — твёрдой, безжалостной, идеально отточенной.

— Ты просил, — тихо сказала она. — Не словом. Всем своим существом. Ты жаждал этого с первой секунды, как переступил порог моего дома. Не так ли?

— Да, — выдохнул я.

— Тогда не бойся, — она провела свободной рукой по моим волосам — нежно, почти ласково, как мать перед тем, как уложить ребёнка спать. — Я не сделаю тебе ничего, чего ты не сможешь вынести. Боль будет. Но за ней придёт... то, чего ты ждёшь.

Она отошла на два шага назад. Я слышал, как хвост кнута шуршит по полу, когда она перехватывает рукоять удобнее.

— Первый удар — вступительный, — её голос стал суше, профессиональнее. — Ты должен понять, что это такое. Не игра. Не спектакль. Настоящая боль. И только после того, как ты примешь её, мы продолжим.

Я на секунду зажмурился.

Свист.

Я не успел испугаться. Звук разрезаемого воздуха — короткий, резкий, как выстрел — и в следующую секунду мою спину обожгло огнём. Ударило не просто больно — ударило так, что мир перестал существовать. На секунду я потерял связь с телом, с комнатой, с собственным дыханием. Осталась только эта полоса огня, которая горела на коже, пульсировала, жила своей жизнью.

Я не закричал. Выдохнул. Шумно, сквозь зубы, но выдохнул.

— Хорошо, — голос Кристины донёсся откуда-то издалека. — Не кричишь. Терпишь. Уже неплохо.

Ирина не торопилась. Она дала мне время — несколько секунд, чтобы боль улеглась, превратилась из острой вспышки в тупое, горячее пульсирование. Я чувствовал, как по спине течёт что-то тёплое — может быть, кровь, может быть, просто пот.

— Второй, — сказала она.

Я не закрыл глаза на этот раз. Смотрел прямо перед собой, в стену, где танцевали тени от лампы. Свист. Удар. Боль пришла с другой стороны, перекрещиваясь с первой полосой, и я почувствовал, как моё тело выгибается вперёд, как мышцы непроизвольно напрягаются, пытаясь убежать от следующего удара, которого ещё не было.

— Третий.

Я застонал. Негромко, сдавленно, но застонал. В этом звуке было всё — боль, страх, унижение и одновременно какое-то дикое, первобытное облегчение. Словно каждый удар сдирал с меня не только кожу, но и ту самую шелуху, которой я оброс за годы «нормальной» жизни.

— Смотри на меня, — голос Ирины стал жёстче.

Я поднял глаза. Она стояла, слегка расставив ноги, кнут в опущенной руке. На её лице не было ни жестокости, ни наслаждения — только сосредоточенность мастера, который знает, что делает.

— Ты чувствуешь это? — спросила она.

— Да, — прошептал я.

— Что именно?

— Боль, — я сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. — И... что-то ещё. Словно... словно я становлюсь легче.

— Это освобождение, — Ирина кивнула. — Твоя боль уходит не в пустоту. Она уходит к Ней. Ты кормишь Богиню. Каждый удар — это глоток для Неё. И каждый твой стон — это молитва, на которую Она отвечает.

Она подошла ближе, наклонилась и провела пальцами по моей спине — по горящим, взмокшим полосам. Я вздрогнул от прикосновения, но это уже была не боль. Это было... продолжение. Связь.

— Девочки, — Кристина поднялась с кресла. — Ваша очередь.

Брюнетка и рыжая подошли одновременно. Они встали по бокам от Ирины, и я вдруг понял: это не просто экзекуция. Это ритуал. Посвящение. Каждая из них должна была оставить на мне свой след.

— Ещё десять ударов, — Кристина стояла в стороне, скрестив руки на груди. — По два от каждой из нас. Считай, Денис. Если собьёшься — начнём заново.

Я кивнул. Слова кончились.

Первый удар нанесла брюнетка — резкий, хлёсткий, без предупреждения. Он пришёлся на поясницу, и я вцепился пальцами в собственные бёдра, чтобы не упасть.

— Раз, — выдохнул я.

Второй — рыжая. Бок, ближе к рёбрам. Я зашипел, но сдержался.

— Два.

Третий — снова Ирина. Та же полоса, что и в первый раз, только теперь боль наложилась на уже горящую кожу, и в глазах потемнело.

— Три...

Я сбился на седьмом. К ним присоединилась русая с каре. Она ударила сильнее, чем ожидалось, и цифра вылетела из головы, растворившись в белом шуме.

— Начинаем заново, — спокойно произнесла Кристина. — С первого.

Я сжал зубы так, что захрустела эмаль.

— Раз, — прохрипел я.

Боль больше не была просто болью. Она стала ритмом. Пульсом. Я перестал делить удары на «плохие» и «хорошие» — они просто были. Они текли сквозь меня, и где-то на десятом — или двадцатом, я сбился со счёта окончательно — я вдруг почувствовал странную, почти эйфорическую ясность.

Мир стал чётче. Каждая тень на стене, каждый блик на лакированных туфлях Кристины, каждый вздох девушек — я слышал всё. И чувствовал всё. Свою кровь, стекающую по лопаткам. Своё дыхание, хриплое и рваное. Свою эрекцию, которая была такой же реальной, такой же неоспоримой, как и боль.

— Достаточно, — голос Кристины прозвучал как приговор.

Ирина опустила кнут. Брюнетка и рыжая отошли в стороны.

— Встань, — приказала Кристина.

Я поднялся. Ноги дрожали. Спина горела, как в аду. Но я стоял.

— Подойди к зеркалу.

Я подошёл к старому трюмо в углу комнаты. Повернулся спиной к стеклу и посмотрел через плечо.

Моя спина была испещрена багровыми полосами. Кожа вздулась, кое-где выступила тонкими бисеринками крови. Это было уродливо. Это было больно. И это было... красиво. Как картина. Как клеймо. Как знак принадлежности.

— Теперь ты не просто зритель, Денис, — Кристина подошла сзади, и я почувствовал её дыхание на своём плече. — Теперь ты — участник. Твоя боль засчитана. Богиня приняла твою жертву.

Она коснулась пальцем самой глубокой полосы на моей спине, и я вздрогнул.

— Завтра ты придёшь снова, — сказала она. — И мы продолжим.

Она замолчала, и в комнате повисла тишина. Я стоял, чувствуя, как по спине течёт что-то тёплое и липкое — кровь смешивалась с потом, стекая по рёбрам. Рубашка, брошенная на пол, теперь казалась единственным спасением, но я знал: надеть её сейчас — значит приклеить ткань к ранам.

— Садись, — вдруг сказала Ирина, и её голос смягчился.

Я непонимающе моргнул. Только что она держала кнут, а теперь...

— Не стой столбом, — она подошла к шкафу и достала чистую белую аптечку. — Сядь на стул. Спиной к свету.

Я сел. Дрожь не унималась. Ирина открыла аптечку, достала вату, пузырёк с коричневой жидкостью, стерильные салфетки.

— Это будет щипать, — предупредила она. — Но иначе загноится. А мне не нужен больной раб.

Она начала обрабатывать мою спину. Прикосновения её пальцев — нежных, тёплых, с идеальными ногтями, теперь уже без маникюра, просто ухоженных — были противоположностью тому, что я только что пережил. Боль от йода жгла, но её руки гладили, успокаивали, врачевали. Я замер, боясь дышать, чтобы не нарушить это странное, почти нежное таинство.

Кристина подошла ближе, наблюдая за процедурой.

— Ты хорошо держался, — сказала она, и в её голосе не было привычной насмешки. — Не закричал. Не сломался. Это... достойно уважения.

Я не знал, что ответить. Говорить было больно — не физически, а как-то иначе. Словно эти слова, брошенные ею, были тяжелее любого удара кнутом.

Рыжая с каре принесла чистое, влажное полотенце и молча протянула Ирине. Та аккуратно, почти ласково, промокнула края ран, убирая излишки крови.

— Теперь посиди так, — велела она. — Пусть подсохнет

Я сидел. Спина горела, но жжение уже не было просто болью — в нём смешивались стыд, унижение, странная благодарность и ещё что-то, для чего у меня не было названия.

Через десять минут Ирина наложила на раны стерильные салфетки и закрепила их тонкими полосками пластыря.

— Надень рубашку, — сказала она. — Только аккуратно. Не три.

Я натянул рубашку. Ткань коснулась спины, и я замер, привыкая к новому, глухому ощущению — не боли, а присутствия. Словно на мне теперь была не просто одежда, а повязки, пропитанные её заботой. Её властью.

— Иди сюда, — Кристина подозвала меня к дивану. Я подошёл. Она похлопала по месту рядом. — Садись.

Я сел. Осторожно, стараясь не касаться спинки.

— Выпей, — она протянула мне бокал с тёмным вином.

Я взял. Сделал глоток. Тёплая, терпкая жидкость обожгла горло.

— Тебе больно, — сказала Кристина, глядя на меня в упор. — Ты сейчас ненавидишь нас. И себя. Но ты также чувствуешь... что-то ещё. Правда?

Я молча кивнул.

— Это нормально. Это означает, что процесс идёт. Ты ещё не готов, Денис. Но ты уже близко.

Она взяла бокал из моих рук, поставила на столик и вдруг наклонилась и поцеловала меня в лоб. Легко, почти невесомо, как мать целует сына перед сном.

— Отдыхай сегодня, — сказала она. — Ничего не делай. Просто лежи. Мы позаботились о твоей спине.

— А завтра? — спросил я хрипло.

— Завтра — новая боль, — улыбнулась она. — Но сегодня — покой.

Ирина подошла и протянула мне ключ от своей квартиры.

— Завтра в восемь вечера, — сказала она. — Но если будет плохо — позвони. Я приеду.

Я взял ключ. Впервые за всё время — не как приказ, а как обещание.

Я вышел из подъезда. Ночь была прохладной, но спину почти не саднило — повязки делали своё дело. Я сел в машину, завёл двигатель и долго сидел, глядя на тёмное небо через лобовое стекло. В голове гудело. Сердце билось ровно.

Они ударили меня. Они обработали мои раны. Они дали мне вино. Они поцеловали меня в лоб.

Качели качнулись вверх.

Я знал, что завтра они качнутся вниз.

Но сегодня — сегодня я был нужен им. Защищён. Приручён.

Я нажал на газ и поехал домой. Спина ныла, но это была привычная, почти уютная боль. Как напоминание. Как обещание.

Я принадлежал им, эти красивым девушкам. И, чёрт возьми, это было лучшее чувство за последние годы.