Рассказ фанфик на Вселенную цикла "Черная Богиня"

Глава 15

Как так вышло, что я стал мазохистом? Меня избили кнутом — и я позволил им это. Более того: где-то на десятом ударе, когда боль перестала быть просто болью, а превратилась в пульсирующий, почти музыкальный ритм, я поймал себя на том, что... наслаждаюсь. Несмотря на жжение в спине, несмотря на стыд, который разъедал внутренности, как кислота. Вопреки всему, чему меня учили: что мужчина должен быть сильным, что боль нужно терпеть, но не искать её, что унижение — это конец, а не начало.

Как, как, чёрт возьми, такое возможно?

Я сидел на краю кровати, сняв рубашку, и разглядывал себя. Повязки, которые аккуратно наложила Ирина, белели на спине, как стерильные знаки какого-то нового, непонятного мне культа. Под ними кожа горела, но это было уже не то дикое, выворачивающее наизнанку пламя. Теперь — ровное, глухое, почти уютное тепло. Как от костра, на котором тебя только что чуть не сожгли, но успели вытащить.

Как им удалось так ловко взломать меня?

Я перебирал в голове последние недели, как программист просматривает чужой код в поисках уязвимости. Первая встреча в баре. Её ледяной взгляд. Мой дурацкий вопрос про снег. Туалет. Видео на телефон. Поездка в «Панамере». Розовый жакет. Красные ногти на моём лице. Поцелуй туфли. Кнут.

Они не угрожали. Не ломали грубой силой. Они просто подводили меня к краю — шаг за шагом, сцена за сценой, — и каждый раз, когда я хотел отступить, они дарили мне что-то, отчего шаг вперёд казался единственно правильным. Боль, смешанная с лаской. Унижение, приправленное заботой. И этот странный, пьянящий коктейль из страха и облегчения, когда они, наконец, говорили: «Хороший мальчик».

Они настоящие хакеры. Хакеры человеческих душ.

Я, как айтишник, не мог не восхищаться ими. Не как жертва — как профессионал. Как математик, который смотрит на формулы Софьи Ковалевской и ловит себя на зависти: «Как она до этого додумалась?». Как физик, перечитывающий труды Марии Склодовской-Кюри, и чувствует трепет перед гением, который переписал законы мироздания. Они не просто манипулировали мной — они создали новую реальность, где боль стала языком, а подчинение — свободой.

И самое страшное было не в том, что они сломали меня.

Самое страшное было в том, что, ложась спать, я с улыбкой прижимал ладонь к повязке на спине и чувствовал: я хочу вернуться.

И это желание было сильнее любого довода рассудка.

***

Я проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Шторы я забыл задернуть — вчера было не до того. Первая мысль, как только сознание вернулось из липкого, тревожного забытья: спина. Я осторожно, словно боясь разбудить зверя, приподнялся на локтях. Повязки на месте, под ними — тупая, ноющая боль, которая уже не жгла, а ровно пульсировала, как фоновый шум в наушниках.

Я сел на край кровати, спустил ноги на холодный пол. В комнате пахло йодом и чем-то ещё — лекарственной мазью, которую Ирина втирала в края ран. Этот запах въелся в простыни, в подушку, в мою собственную кожу. Я встал, подошёл к зеркалу, повернулся спиной. Повязки белели на лопатках, как стерильные нашивки нового, непонятного подразделения, в которое меня зачислили якобы без моего согласия. Но ведь я согласился. В том-то и дело.

Сколько времени? Я глянул на телефон — половина девятого утра. Восемь вечера — встреча у Ирины. Целый день впереди. Целый день, чтобы переварить вчерашнее, осмыслить, убежать... или не убежать.

Я включил компьютер, открыл рабочий чат в мессенджере. Пальцы замерли над клавиатурой. Босс — мужик жёсткий, но справедливый, терпеть не мог, когда кто-то «сачкует». Но сегодня я не мог. Не мог сидеть в открытом офисе, где коллеги будут заглядывать через плечо, спрашивать, почему я морщусь, когда сажусь на стул.

«Сергей, — написал я, стараясь, чтобы текст выглядел максимально буднично. — Сильно прихватило спину, сегодня поработаю удалённо. Все задачи в силе, отчитаюсь к вечеру».

Ответ пришёл через минуту: «Ок. Но к трём результат по проекту «Альфа» должен быть у меня на столе. Не подведи».

Я выдохнул. Три часа дня. Семь часов до встречи с ними. Время есть.

Кофе я пил стоя — садиться было больно. Желудок скручивало от голода, но есть не хотелось. Всё во рту казалось безвкусным, серым, как утро за окном. Я механически намазал масло на хлеб, прожевал, запил вторым стаканом кофе — и сел за ноутбук.

Работа не шла.

Цифры расплывались перед глазами, строки кода превращались в бессмысленные руны. Я смотрел на экран, а видел другое: кнут в руке Ирины, розовый жакет Кристины, её поцелуй в лоб. «Хороший мальчик». Эти слова били сильнее любого удара.

К трем часам я не сделал ничего. Совсем. Работа по «Альфе» даже не была начата.

Я метался по квартире, садился, вставал, снова садился. Боль в спине напоминала о себе при каждом неловком движении, но эта боль была привычной, почти родной. Мне нужно было понять. Понять, что со мной происходит. Почему я позволил им это. Почему мне это понравилось.

Я открыл браузер. Ввёл в поиск: «почему нравится боль», «причины мазохизма», «БДСМ психология». Страницы загружались одна за другой. Формулы, графики, сухие тексты про эндорфины и дофамин, про выброс адреналина, который мозг переучивает воспринимать как удовольствие. Всё правильно. Всё логично. Всё — как в учебнике.

Но это не объясняло главного. Не объясняло того, почему я, зная всё это, всё равно хотел вернуться.

А потом я наткнулся на него.

Леопольд фон Захер-Мазох.

Имя, которое стало нарицательным. Писатель, живший в XIX веке, чья фамилия дала название целому феномену. Я нашёл его главный роман — «Венера в мехах». Начал читать.

И не смог оторваться.

Северин, герой книги, был мной. Он рассуждал так же, страдал так же, хотел того же. Его готовность стать рабом прекрасной, жестокой женщины, его жажда унижения, его восторг от боли — всё это было моим, выписанным чужими словами, но моими, до последней запятой.

«Женщина, как природа, создана быть тираном мужчины, — прочитал я. — Мужчина, который первым покорился ей, должен быть её рабом».

Я закрыл ноутбук. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, это не просто «сбой в программе». Это — целая философия. История. Судьба, которую описали задолго до того, как я родился.

Время летело незаметно. Я читал статьи, форумы, свидетельства людей, которые жили так годами. Некоторые писали, что это — освобождение. Что добровольное подчинение снимает груз ответственности, делает жизнь проще и чище. Другие — что это болезнь, зависимость, с которой нужно бороться. Третьи — что это просто игра, сексуальная фантазия, которую не стоит выносить за пределы спальни.

Четвёртых не было. Четвёртые молчали.

Потому что четвёртые уже стояли на коленях и не собирались вставать.

Когда я поднял глаза на часы, стрелка показывала без пятнадцати четыре.

— Чёрт! — вырвалось у меня.

Я схватил телефон. Пропущенные вызовы — три штуки. Все от Сергея Ивановича. Сообщение: «Ты где, мать твою?! Фича должна быть в продакшене!»

Я набрал номер. Трубку сняли после первого гудка.

— Денис, ты совсем охренел? — голос босса был тихим, а это всегда хуже крика. — Я тебя прикрывал, говорил, что ты заболел, а ты... Чем ты там занимался, пока я за тебя отдувался?

— Сергей, я... — слова застряли в горле. Что я мог сказать? «Простите, меня вчера выпороли четыре женщины, и теперь я не могу сосредоточиться»?

— Знаешь что, — перебил он. — Таску сдашь завтра утром. Лично. К восьми. В моём кабинете. Если опоздаешь или не сделаешь — напишешь заявление по собственному. Всё понял?

— Да, — выдавил я. — Всё понял.

Трубка захлопнулась.

Я откинулся на спинку стула, забыв про боль, и замер. Вот и ещё один дедлайн. Ещё одна грань, за которой — крах. Работа, карьера, нормальная жизнь — всё это висело на волоске. А я сидел и думал не о фиче. Я думал о ней. О них. О восьми вечера.

Я снова открыл ноутбук. Не для работы — для поиска. Нашёл ещё несколько статей, ещё одну книгу — «Психология сексуальных девиаций» Крафт-Эбинга. Пролистал, отметил закладками. Узнал, что мазохизм официально исключили из списка психических расстройств ещё в девяностых, что это считается «сексуальной вариативностью», что миллионы людей по всему миру живут так и не считают себя больными.

Я смотрел на цифры, на графики, на исследования — и понимал, что они меня не успокаивают. Они только подтверждают: я не один. Но одиночество — это не проблема. Проблема — в том, что я хочу вернуться. Что я предвкушаю встречу, как подросток первое свидание. Что внутри меня, где-то глубоко, за слоями страха и стыда, пульсирует тёмное, жадное, нетерпеливое «скорее бы».

Я закрыл все вкладки, кроме одной. Таймер на телефоне показывал 16:47. До встречи — три часа тринадцать минут.

Я встал, прошёл в ванную, включил воду. Снял рубашку, посмотрел на повязки. Аккуратно, стараясь не намочить, обмыл тело. Вода была тёплой, почти горячей, и пар окутывал меня, как невидимое облако.

Из зеркала на меня смотрел незнакомец. Усталый, бледный, с затравленными глазами. Но в глубине этих глаз, там, где обычно живёт страх, теперь тлел маленький, но упрямый огонёк.

Я не знал, что это — надежда или безумие.

Но я знал, что ровно в восемь вечера открою дверь Ирины своим ключом.

Не потому, что меня заставили.

Потому что я сам этого хотел.

И это «сам» было самым страшным, что я когда-либо в себе обнаруживал.