Аннунциата (Нуцца) Алиотта, служанка

Таверна «Пьяная монашка»

С самого рассвета мы с мамой да сестрой крутились в трактире, как белки: полы скребли, столы оттирали, воду таскали, посуду мыли — святой Калоджеро свидетель, рук к полудню уже не чуяли. Наконец мама отпустила нас передохнуть, и я только улеглась в нашей каморке, вытянула ноги да перекрестилась, благодаря Пресвятую Деву за минуту покоя, как в дверь влетел запыхавшийся Пеппе, братик мой. Глаза у него были круглые, будто он самого дьявола повстречал.

— Там важные господа пришли, — прошептал он. — Богато одеты, с оружием. С мамой в зале говорят.

Папку нашего, Дженнаро, я помнила плохо. Когда он помер, я была ещё совсем маленькой, так что в памяти остались больше отдельные кусочки: тяжёлый запах вина, громкий голос за дверью да мама, заслонявшая нас собой. Работал он каменщиком — чинил стены, крыши и лестницы, а иной раз его брали на работы при Дуомо. Руки у него были сильные, всё в белой каменной пыли, только добра от той силы нам было мало. Почти всё, что зарабатывал, он пропивал, а вернувшись домой, бранился и бил маму, бил нас, а мы прятались под лавкой или у соседей и молили Мадонну, чтобы он поскорее уснул.

Помер он так же, как и жил. Выпил с другими работниками прямо на крыше Дуомо, полез куда-то по лесам, оступился и рухнул вниз. Мама только перекрестилась, когда его принесли. Второй раз мама замуж так и не вышла, осталась вдовой. Тем не менее, разные дяди к нам захаживали, но никто не оставался надолго. Вообще, дяди к маме захаживали еще когда тятенька был жив, просто тогда мама строго-настрого велела нам ничего отцу не говорить. Да мы бы и так не сказали, дураки что ли? И я, и сестра, и брат отлично знали, что ему что ни скажешь — заедет в ухо, или в зубы, или еще чего похуже сделает. Соседи конечно шептались, что мамка наша гулящая, шила в мешке не утаишь. Вскоре мы начали подсматривать за ней: в каморке где мы жили укрыться от наших любопытных глаз было трудно. Мы видели как дяди свои письки в мамину письку пихали, и как мама стонала и выла. Я, дуреха, поначалу думала что ей больно, но потом смекнула что наоборот, хорошо очень. Она конечно нас гоняла, чтобы мол мы шли гулять подальше, ей мол надо потолковать о вещах что нам знать не положено. Но мы то в дверную щелку смотрели, то в окно, то за занавеской, то за кустами прятались. И она в конце концов махнула рукой. Святой Иосиф рассудит. Родом мама была из деревни где-то далеко за Сиракузами, все ее родичи были там, папкины же знать не желали, как они говорили, шалаву подзаборную. Рассчитывать мы могли только на себя. Тех денег что маме дяди давали нам как-то хватало, а если еще какая работа подворачивалась, то тогда мы даже сытно кушали.

Мама давно еще объяснила нам, как будто мы глупые сами не знали, что когда дядя в женщину своей пиписькой тычется, женщину может благословить Пресвятая Дева чтобы в животике ребеночек завелся. Два таких ангелочка умерли у мамы вскоре как родились, но малыш Гаспаре выжил. А недавно к нему добавился еще белобрысенький Микко. Его мамка, Маруццей кажись зовут, привела его и дала денег чтобы мама присматривала за ейным сыночком. Сама же она в замке устроилась, у синьора барона. Везет же некоторым!

Но что нужно этим важным господам от мамы? Неужели она чем-то провинилась? Мы сперва сидели тихо, прислушивались. Не было ни шума драки, ни ругани. Тогда Нина перекрестилась и шепнула: «Святая Агата, сохрани нас», — а я велела брату не топать. Мы на цыпочках подкрались к залу, чтобы послушать, о чём эти синьоры толкуют с мамой. Впрочем, наша попытка остаться незамеченными провалилась. Прогневали мы видать святую Агату чем-то, раз она нам не помогла! Стоило нам очутиться у двери, как она сама вдруг распахнулась. Раздался насмешливый голос:

— Чего вы жметесь-то, щенки? Давайте, смелее, идите сюда.

Делать было нечего и мы вошли в зал. А там голая мама стояла на четвереньках, как собачка, на лавке, а сзади в нее тыкал своей писькой высокий темноволосый парень. Его расшитый серебром зеленый дублет был распахнут на груди, мускулистые руки крепко сжимали мамину попу. Я его узнала, это был Никколо, один из дружинников синьора барона. Кажется он ухаживал за Маруццей, той самой служанкой что оставила нам маленького Микеле на воспитание.

Я на секунду залюбовалась мамой. Несмотря на свой возраст, тяжелую жизнь и перенесенные роды, мама еще сохраняла прежнюю красоту. Крепкая, чуть пухловатая, задница, белую кожу которой сейчас мяли сильные пальцы Никколо. Тяжелые, все еще тугие сиськи с длинными коричневыми сосками, качающиеся сейчас взад-вперед при каждом толчке. Длинная, почти метущая пол, черная коса болтающаяся в такт сиськам. Хотела бы и я быть такой же красивой в мамины годы! Я заметила, что на столе стоял кувшин с вином, и судя, по пьяному блеску в черных глазах, мама к нему уже немного приложилась. Увидев нас, мама вскрикнула:

— Дети, не смотрите на меня, нет! - Она конечно знала, что мы не послушаемся. Рядом с ней вдруг оказался долговязый стражник, с коротким мечом на поясе. Одет он был попроще чем Никколо. Кажется Андреа его звали.

— Шлюха, не болтай а соси давай. — Достав свой еще слегка вялый орган, Андреа шлепнул им маме по губам. Та послушно взяла его письку в рот.

— Милые мои Нина, Пеппе и Нуцца! — раздался сбоку приветливый голос. Я резко обернулась. В углу, развалившись на лавке, сидел молодой светловолосый мужчина. Одет он был в добротный тёмный дублет, тонкую белую рубаху и высокие кожаные сапоги. У его бедра висел длинный узкий меч в дорогих ножнах — из тех, какие носят знатные господа. С другого боку — кинжал с богато украшенной рукоятью. Дорогая ткань, золотой перстень с печатью и спокойная привычка занимать больше места, чем ему полагалось, сразу выдавали господина. Христос и Мадонна! Это же сам синьор! Рядом с ним сидело трое, двоих из них я видела только раз: это были слуги с которыми синьор барон недавно соизволил прибыть в Таормину. Третьего же я отлично знала — Маццо, коренастый грек с короткой бородкой, еще один стражник. Он к маме и раньше захаживал. Я склонилась в поклоне.

— Я вас обрадую! — продолжил барон, лучезарно улыбаясь.— Я решил передать откуп этой таверны не Винченцо, кузену моего мажордома, а моему верному слуге Пьетро. — Синьор кивнул в сторону здоровенного блондина в роскошных одеждах, ненамного уступавших его собственному наряду.

— Семейка ди Ризо недавно меня слегка огорчила. Но поскольку торчать здесь с утра до ночи Пьетро не сможет, заведовать таверной будет Катуцца, ваша достойная матушка. — тут он махнул рукой в сторону сладострастно постанывающей мамы, предающейся греху с двумя дружинниками сразу.

— И одно из моих условий: Катуцца должна начать торговать собой в открытую. Вы же и так знаете что ваша мамка — блядь. И все это знают. Чего стесняться? Кстати, говорят что яблоко от яблони не далеко падает. Так что вы, ребятишки, должны помочь любимой мамочке в ее заботах. Вот ты, рыжая!

Мне потребовалось несколько мгновений чтобы осознать, что синьор обращается ко мне. Иисус, Мария и Святой Джузеппе!

— Да, господин! — пискнула я.

— На, выпей! — синьор протянул мне кубок. Я послушно осушила его, по телу пронеслась горячая волна, в голове с непривычки немного закружилось. Я глупо улыбнулась.

— Что Катуцца сейчас делает с Андреа?

— Синьор, мама взяла его писечку в рот и лижет. Наверное Андреа это нравится.

— У «писечки» есть и другие названия, - хохотнул барон. — Хуй, член, хер. Да наверняка ты все их слышала. Говори как взрослая, а не мямли. Вот скажи: Никколо ебет Катуццу раком пока та сосет хуй Андреа. — Я послушно повторила:

— Никколо ебет маму, тоесть, Катуццу раком пока та сосет хуй Андреа, господин. — от таких непристойных слов мои веснушчатые щечки зарделись, а внутри стало жарко и приятно. Прости меня, Святая Розалия! Мама же, услышав такое, вздрогнула и даже замерла на мгновение. Нина и Пеппе внимательно изучали недавно вымытый пол под ногами. Дюжий Пьетро тем временем встал, сделал несколько широких шагов, очутившись рядом со мной, и, мягко но твердо взяв за плечи, потянул вниз. Я послушно плюхнулась на колени, подобрав подол.

— Давай Нуцца, покажи как ты хочешь чтобы твоя мамуля стала управляющей. — Писька Пьетро вырвалась на волю и шлепнула по моим губам. Нет, не писька а хуй! Я не колебалась. Мама управляющая — значит еды будет в достатке, мы будем здесь хозяевами, никто не будет меня бить. Ну, разве что мама, но она добрая. И Пьетро может, так значит надо постараться, чтобы он был доволен! Я, вспомнив все что видела, провела язычком по херу, облизала головку, пощекотала волосатые яйца, потом, широко открыв рот, насадилась на твердеющий хуй. Было на вкус чуть солоновато, но терпимо.

— А вы чего ждете, давайте, берите пример со своей младшей сестрицы. Вон она какая шустрая! — Нина поняла намек и присела перед Маццо, сноровисто развязывая завязки на его штанах. Пеппе же лишь растерянно хлопал глазами.

— И ты тоже, паренек — это был второй из новых слуг, смуглый и невысокий, с короткими кучерявыми волосами. Движения его были плавными и уверенными, из-за голенища сапога торчала рукоять ножа. Я, продолжая старательно облизывать член синьора Пьетро, скосила глаза на происходящее. Пеппе открыл было рот, чтобы возразить, но так и не решился хоть что-то сказать. Одним толчком кучерявый заставил моего брата опуститься на пол и, ничтоже сумняшеся, сунул свой хер ему в рот, который тот так и не успел захлопнуть. Святой Микеле, срам то какой!

— Давай, работай ротиком, только за зубками следи, юноша. Меня Лукой зовут, будем знакомы!

Джузеппе испуганно моргнул и подчинился. Это все наверное отвлекло меня от дела, так как Пьетро решил грубо напомнить о себе. Он смахнул с меня чепец, схватил за обе косички и насадил мою голову на свою дубину. Стало трудно дышать, в глазах появились вдруг слезы. Синьор Пьетро же начал насаживать мой бедный ротик размашистыми движениями на свой хер, доставая мне до горла. Слава небесам, он все-таки загонял его в меня только наполовину, если бы попробовал по самые яйца то я бы наверное сблевала или вовсе задохнулась. Чуть покрутив головой, я смогла найти положение поудобней и продержаться пока он наконец не кончил. Первую струю семени синьор спустил мне в рот. Чтож, на вкус оказалось не так ужасно. Мама всегда глотала, я видела, проглотила и я. Пьетро вытащил свой хер из моего рта и продолжил изливаться уже мне на лицо. Я терпеливо ждала, пока теплое семя заливало мой лоб, нос и щеки. Даже облизала губы. Скоро мама будет, будет управляющей! Благодаря мне, ее дочке!

Наконец последняя капля спермы упала мне на носик и я смогла отвернуть голову и оглядеться. Физиономии и брата, и мамы были заляпаны белым. Наверное как и моя, если бы я могла видеть себя со стороны. Неугомонный же Лука, хлопнув напоследок Пеппе по губам своей обмякшей пиписькой, нет хуем, я ведь взрослая! Так вот, проведя хуем по губам, он поднял его под локоток и потянул к маме.

— Катуцца, красавица, поцелуй сыночка! Он ведь ради тебя так старался!

Стоящая раком мама, которую Никколо еще продолжал трахать, взвизгнула в ужасе:

— Нет, ты что?! — Но Пеппе с радостью подчинился грязному приказу, быстро найдя своими губами мамины и жадно впившись в них. Мама, после небольшой паузы, ему ответила и они засосались, размазывая по лицам друг друга чужое семя. По маминому телу прошла дрожь, она кончила. Никколо, крепко ухватившись за ее зад, притянул маму к себе, его движения замедлились. Наконец он отпустил ее и отодвинулся, из маминой щелки закапало что-то белое. Лука ощупал штаны Пеппе.

— Ого-го мальчик, вижу тебе понравилось, у тебя колом стоит! Чего терпишь, вот же блядь стоит, пизда мясистая, вся течет, прямо перед тобой, давай, воспользуйся ей!

Мама попыталась было дернуться, но поймала внезапно ставший ледяным взгляд барона и замерла. Лука же, сдернув с юноши штаны, подтолкнул Пеппе к оттопыренной заднице его собственной матери.

— Сыночек, нет, не надо...- слабо прошептала Катуцца. Но сыночек ее и не думал слушать. Дрожащими от волнения руками Пеппе направил свой хуечек в заветную щелку. Нина, видя что делает брат, взмахнула в отчаянии рукой и закусила губу. Я же просто наблюдала. И вот Пеппе вошел в маму, сделал несколько судорожных толчков и, не выдержав, излился внутрь, добавив свое семя к кончине Никколо.

— Эх, какой-ты быстрый-то. — раздался глумливый голос барона. — Ничего, это же твой первый раз, так ведь? — Джузеппе судорожно кивнул. — Эй, Катуцца, ложись-ка на стол. Парни, помогите ей!

У мамы в уголке глаза стояла слеза, а губы подрагивали. Однако я заметила в ее черных как смоль глазах искорки похоти и вожделения. Матерь Божья! Ей похоже понравился тяжкий грех кровосмешения! Когда же я сама подумала как это было ужасно, неправильно, постыдно, у меня в середке как будто костер полыхнул. Постыдно и поэтому так сладко!

— Давай парниша, выеби свою мать еще разочек, чтобы прочувствовала. Первый раз ты и пяти мгновений не продержался, но ничего, я вижу что у тебя опять стоит. Молодость!

Разум Пеппе похоже полностью захватила похоть. Как в тумане он шагнул к маме. Та лишь призывно улыбнулась, развела свои сильные ноги, раскрывая перед сыном свою заросшую густым черным волосом щель, и сама ввела его член в себя. Святая Лючия, какая стыдоба!

— Сыночек, давай же, выеби свою шлюху-мать как приказал синьор! — Того и уговаривать не надо было. Мама обхватила ногами тощую задницу Пеппе, помогая ему засадить поглубже и положила его руки, которые он не знал куда деть, на свои большие полные молока груди. Из ее сосков брызнули струйки. Пеппе не замедлил втянуть в рот мамин левый сосочек, жадно высасывая молочко.

— Эй, сынок, не жадничай, оставь хоть что-то братику и Микеле! — шутливо оттолкнула его мама. Тот же, ничего не слыша, продолжал яростно ее сношать, в тоже время то играясь с грудями, то целуя маму в измазанные спермой полные губы, то, как ребенок, начинал пить материнское молоко.

— Сыночек, родненький, давай, быстрее, еще быстрее, хорошо то как — стонала мама и наконец кончила, почти одновременно с Пеппе, залившим ее лоно второй порцией своего семени.

— Вот же блядская семейка! Молодцы, такие мне и нужны в управляющие! — барон аж вскочил с лавки.

— Эй, девки, Нуцца и Нина, хотите мне свою невинность продать? Я щедр, золотой тарен заплачу!

Только я хотела закричать что конечно да, как вдруг наша грешная матушка обрела голос:

— Синьор, умоляю вас, не трогайте Нуццу хотя бы! Я, Джузеппе, Нина, мы все уже погрязли в похоти и грехе, но пусть Нуцца останется чиста! Прошу вас!

Барон с сомнением поглядел на мою заляпанную спермой мордочку, и хмыкнул:

— Пускай пока останется. Но, сладкая моя Нуцца, твой золотой тарен ждет, не упусти сокровище! А ты, Нина? Хотя я думаю что тебе и продать то нечего, а?

— Синьор, вы правы, мне нечего вам продать, - под парой белых разводов на щеках моей старшей сестренки проступил румянец.

— Ума не приложу как вы смогли о том догадаться, но мессир Винченцо, охальник, недавно затащил меня к себе и пригрозил что если я не дамся то он всех нас выгонит на улицу. Ну и лишил меня моего сокровища, чтоб святой Пьетро ему, поганцу, никогда двери в рай не отпер!

— Ха, все как я думал шлюха, хвалю за честность. Значит мне и тарена на тебя тратить не надо! Иди-ка сюда, чего ворота в конюшню запертыми держать ежели лошадь уже украли!

Синьор развернул Нину, наклонил, положил животом на стол и задрал платье.

— Шалава, да ты уже вся течешь! - Барон приспустил штаны и вошел в сестру. Та судорожно впилась ногтями в край деревянного стола и сладострастно застонала. А потом, войдя во вкус, и вовсе стала подмахивать толчкам барона. Баронская перевязь с мечом при этом сползла вниз и клинок забавно бился о пол при каждом движении. Меня же позвал Маццо, поднимать его хер на новые подвиги. С этим я справилась легко, в отличие от синьора Пьетро он не пихал мне его в горло, удовольствовавшись моим язычком.

— Учись у мамки твоей, потаскуха. Ты хоть для такой пигалицы сосешь и неплохо, с душой, но Катуцца хуесоска поумелей, опыт сказывается. — как бы похвалил меня грек.

Когда же барон изволил спустить в Нину, Маццо отпустил меня и поспешил занять место своего господина. Пьетро тем временем уселся на лавку и усадил маму на свой хуй. Лука же достал откуда-то пузырек с маслом, смазал свой и вдруг засадил мое маме сзади, противоестественно, содомским образом. Мама взвыла, но синьор Пьетро заткнул ей рот поцелуйчиком. Я такого еще не видела, мне было страшно за маму. Но та вошла во вкус, два члена заполняли ее дырочки, она стонала, то обнимала Пьетро, то играла с грудями, то сжимала соски, брызгая молочком на своего любовника. Мне показалось что она успела кончить раза два, прежде чем они залили своей кончиной обе ее дырки. Вредный Лука после этого еще поймал забившегося в угол бедного Пеппе и заставил его тщательно вылизать мамину щелку от четырех порций семени. Хотя братику, кажется понравилось, он выглядел как кот съевший миску сметаны. Белые капли на его безусом лице лишь добавляли сходства. Я же отсосала Никколо, а потом и самому господину барону. Я девочка толковая, старательная и быстро учусь!

Наконец гости утомились. Слава Пречистой Деве, а то у меня уже челюсть заболела.

— Девки, вы молодцы. Пеппе, ты тоже. Катуцца, я слово держу, ты теперь госпожа управляющая «Пьяной монашки». — Убедившись, что барон договорил и изволил отвернуться, Пьетро быстро вставил свои два денари:

— Лоренцо знаете? Одноглазого, Циклопом, его еще кличут? Так вот, он будет у вас сидеть с утра до ночи, еда и вино для него за ваш счет. Но ежели чего кто рыпнется, по пьяни или просто, Циклоп не подведет, вышвырнет на улицу в два счета.

В это охотно верилось, Лоренцо, хоть и старик седой, ростом был почти в канну, плечи в дверь с трудом пролазили. Кулачищи — как хлебные караваи. Глаз ему выбили в бытность его меченосцем в кондотте его светлости герцога Гандийского. В городе Лоренцо отлично знали и связываться с ним дураков было мало.

— Если же совсем худо — дуйте в замок. Синьора не беспокойте, спросите меня, Никколо или Луку. Да хоть Маццо с Андреа. Наши парни быстро прибудут, кровь самым борзым пустят. Понятно?

И закрутилась для нас новая жизнь. Мама теперь всем распоряжалась, старик Якопе, повар, попытался ее было уму-разуму научить, но мама быстро объяснила ему где его место так, что тот уковылял обратно к себе на кухню.

Вечером, когда мама впервые распоряжалась в «Пьяной монашке» как хозяйка, она встречала посетителей в новом красном платье. Не знаю откуда она его взяла, раньше я его у мамы не видела, но платье было совсем бесстыжим. Ее тяжелые груди почти вываливались из низкого лифа, а соски были хорошо видны сквозь тонкую ткань. Более того, наперекор всем приличиям, сбоку у этого платья был разрез через которые постоянно сверкали голые ножки, прости нас святой Калоджеро за срам. Мне сразу вдруг захотелось такую же обновку.

Мама порхала между столами с мисками и кувшинами. Сначала один, расхрабрившись, шлепнул ее по попе. Она лишь рассмеялась и поощрительно вильнула задницей. Затем кто-то пожамкал ее грудь, еще один провел шаловливой ручкой по голой ноге через разрез платья. Наконец Коррадо, рыбак, зажал ее в углу. Мама обняла его, прильнула к нему всем своим фигуристым телом и что-то прошептала на ушко. Наверное цену, так как Коррадо сразу полез в кошель. Сверкнули монеты и она повела его прочь из зала. Их исчезновение не осталось незамеченным. Так что когда рыбак с мамой вернулись, в зале раздалось улюлюканье и поздравления. Наглый Коррадо еще и приподнял подол маминой юбки, показав всем белые потеки на ноге. Мама лишь хихикнула и медленно поправила юбку, без стеснения встретившись своим шлюшьим взглядом со взорами зрителей. За Коррадо последовал Козимо, за Козимо Микеле, за Микеле Симон...

Тем временем, дядя Бальдассаре, пекарь, проводив сальным взглядом маму с Симоном, подозвал меня и доверительно прошептал:

— Дочка, я монетку уронил, серебряную, под стол. А кости мои старые, годы уже не те, спина болит сгибаться в три погибели. А ты молодая, ловкая, может поможешь старику?

Я кивнула и полезла. Помочь старику — дело богоугодное! Оказавшись же под столом я обнаружила, что старый греховодник вывалил из штанов свой стручок, а в руке крутит монетку, двойной грошик. Я намек поняла, подползла и стала старательно сосать. Долго трудиться не пришлось, вскоре дядя Бальдассаре кончил в мой ротик. Все проглотив — мне же меньше убираться потом — я выхватила монетку из его пальцев и вылезла наружу.

— Дядя, я нашла вашу монетку! Вот она. Но она такая красивая, блестящая, можно я ее себе оставлю?

— Можно, дочка! — расслабленно выдохнул Бальдассаре.

Не обошлось и без драки. Дядя Маттео, брат нашего покойного папашки, смотрел как его невестку-шлюху лапают и водят в спальню. Глаза его постепенно наливались кровью, наконец он не выдержал, вылакал одним глотком целый кувшин вина, вскочил и как заорал:

— Ты блядь поганая, Катуцца! Ни людей, ни Господа не стыдишься! Видел бы тебя сейчас мой брат Дженнаро, между прочим муж твой законный венчанный, царствие ему небесное — уебал бы тебя шлюху по твоей похабной морде до смерти! Всю семью позоришь, губы в кончине, малофья по ногам стекает, одета так, что котам мартовским стыдно!

Я на всякий случай быстро облизала свои губешки, вдруг на них осталась малофья дяди Бальдассаре. Ишь, вспомнил. Все эти годы дяде Маттео плевать на нас было, за родню не признавал, нос воротил, ни слова доброго, ни помощи от него. А сейчас орет, командует, жить учит. Да, в том что папа Дженнаро нас бы уебал бы Маттео прав был, сколько лет прошло как Дженнаро помер, а я до сих пор помню как он нас бил. И кулаками, и поленьям и всем что под руку подвернется. Каждый раз как напьется уебывал, а напивался он считай каждый божий день.

Тут Маттео злобно оскалился и уже занёс кулак для удара. Но ударить не успел. За его спиной словно из-под земли вырос Лоренцо. Огромная рука сомкнулась у Маттео поперёк груди, другая намертво перехватила локоть. Не успел тот и выругаться, как Лоренцо легко, будто нашкодившего котёнка, оторвал его от пола, пронёс через всю таверну и вышвырнул за дверь, придав скорости смачным пинком. Полюбовавшись на то как Маттео, подвывая, уполз за угол, Лоренцо вернулся к своей похлебке из нута с луком. Больше недовольных и грубых не было.

Спали мы теперь уже не в одной крошечной каморке вповалку, а в своих комнатах, почти как господа. Заперев таверну я отправилась было к себе, как вдруг заметила Пеппе, осторожно пробирающегося по полутемному коридору в комнату к маме. Тихо, на цыпочках, я последовала за ним.

— Мама, синьоры мне приказали и я....

— Ничего страшного мой мальчик, мой сыночек любимый, все хорошо, давай иди ко мне....

— Мамочка что ты делаешь? Я же извиниться только....

— Сыночек, у тебя уже стоит, тебе же больно, ложись и не думай ни о чем мамочка все сама сделает...

Дверь была лишь прикрыта, стараясь остаться в тени я заглянула в комнату. Джузеппе лежал на кровати, а на нем скакала голая мама.

— Да, давай любимый мой, можешь меня за сиськи взять или за жопу, можешь так лежать, мамочка все сделает, мамочка уже кончает...

— Мама, я тоже уже...

— Давай, сыночек, накачай мою блядскую пизденку, кончай в маму, не останавливаясь, мама уже всеееееееее......

Со стоном мама упала на Джузеппе. Чуть отдышавшись, она смачно поцеловала сына.

— Спасибо сынок, после всего маме это было нужно.

— Но мамуля, мы же с тобой...Так же нельзя! А если у нас будет ребеночек?

— Пеппе, мальчик мой! Ты же сам видел какая я шалава! Чье-то семя обязательно во мне укоренится, я же еще плодна. Может я уже сейчас в тягости, и у меня в животе кто-то растет. Но если нет, что же плохого в том, что дитя будет от тебя, любимый мой сыночек, а не от какого-то пьяного мужика. Да я святой Агате молиться буду, свечку поставлю, чтобы твое, а не кого-то чужого семя во мне принесло росток! Ой, Пеппе, что ты делаешь?! Не надо! Ох, продолжай, да!

Пеппе, растроганный похвалой, ловко пролез между маминых ножек и начал тщательно вылизывать ее щелку, может даже не щелку а, как сама мама сказала, «блядскую пизденку», жадно глотая вытекающую оттуда свою и чужую сперму. Мама же, раскинув ноги, ласково трепала сыночка по стриженной головушке, порой направляя его действия. Оставив любовников вдвоем я пошла спать. Одна.

На следующий день от посетителей не было отбоя. Слухи в таком городке как наш расходятся мгновенно. В этот день отличился Филипп, молодой ученик кузнеца. Он и раньше-то на Нину томно поглядывал. Так вот, сначала Тото, приятель Филиппа, усадил маму к себе на колени и полез лапать ее сиськи под платье. Одна мамина грудь от такого обращения вообще вывалилась на свободу. Тото, охальник, заржал как конь, ухватил сиську пальцами и стал наминать, пока молоко не брызнуло ему прямо в рот. Мама же сидела, обнимала Тото, в губы целовала, стыд прикрыть не пыталась — а чего? И приятно, и серебряный грош ей Тото сунул. Так Филиппу наверное надоело смотреть на это похабство, поймал он Нину, обнял за талию, поцеловал и сунул ей между сисек монету. Я тогда не разглядела какую, а Нина потом сказал что целого серебряного дуката, тоесть шести грошей, не пожалел кавалер. Нина на маму посмотрела, а та лишь улыбнулась и кивнула. Тото ей как раз вино на голую грудь лил из кувшина, лил и потом слизывал. Вздохнула Нина и пошла с Филиппом в спальню.

Оказалось что и ко мне не только дядя Бальдассаре неравнодушен. Каждый день я то под столом, то за стойкой, а порой и в комнатах отсасывала хуев пять, а то и больше. Но большего не позволяла, себя блюла, помнила о золотом тарене что синьор обещал. Через неделю, после воскресной службы и исповеди, к нам вдруг зашел сам преподобный дон Лоренцо, архипресвитер. Мы испугались было, но его преподобие был не очень строг. По отечески отчитав нас за блуд и разврат, он сказал, что больше всего переживает за душу юного Джузеппе. Мол мы все, Катуцца, я, Нина, наверное дочери не Евы, а Лилит, нас уже не исправить, а вот за спасение души Джузеппе, единственного юноши в этом вертепе, надо бороться. В итоге он увел Пеппе в спальню и там они поборолись. За спасение. Мне же было ужасно интересно каково на вкус семя святого человека, такое же как у остальных или что-то особенное? Братик сохранил немного за щекой и позже поделился. Разочаровал, все как у обычных людей. Или, может, архипресвитер был недостаточно свят?

Кроме преподобного отца, теперь часто навещавшего нас, у Джузеппе со временем нашлись еще поклонники. Лодочник Гаспаре, кузнец Пьетро, сапожник Чиччо и прочие. Правда все они старались приходить днем, когда меньше народу, и предпочитали и идти в спальню, и возвращаться порознь, а не в обнимку с нашим Пеппе. Ночи, кстати, Пеппе начал проводить с мамой уже не стесняясь и не скрываясь. А потом к ним и Нина присоединилась. Однажды вечером я, как обычно, подгляды.... решила посмотреть как дела у этих сладострастцев. А там, о святые угодники, мама с Ниной стоят по собачьи, или раком как некоторые говорят, а Джузеппе их по очереди этого, того, ебет. Да, ебет, я уже большая и могу так говорить. Пять-десять раз маму, потом вытаскивает и сестру начинает. Потом опять маму. Кончил он в конце-концов в Нину. И тогда они, блудодеи, стали друг другу срам ласкать. Пеппе свою голову между ножек старшей сестры засунул, а мама села Нине своей пиздой прямо на лицо. Наверное это очень сладко, раз им так нравится. Я бы и сама хотела так попробовать, но боюсь. Даже с Джузеппе. Вдруг увлечется, захочет большего, и плакал тогда мой золотой тарен, упаси святой Калоджеро от такой беды!

Маленький Гаспаре спросил однажды маму, что она делает с дядями и с братиком. Заметил! А мама просто и как есть ему и ответила:

— Дяди суют свои письки в маму, кто в рот, кто в мамину писю, а кто и в попу. И маме это очень нравится, и дядям. Это называется трахаться. Дядям так нравится трахаться, что они маме за это дают денежку. Когда дядям очень-очень приятно, то дядины писи выпускают такую белую жидкость, ты иногда мог ее видеть у мамы на лице, ногах, груди или одежде. Ее семенем называют, хоть и не похожа она на то семечко что в поле сеют. Называют же так, потому что если она в писю маме попадет, то там может начать ребеночек расти. Ты так и появился на свет Божий, какой-то дядя дал маме денежку, засунул в маму свою писю, маме и дяде было хорошо очень и дядя оставил в маме свое семя. И тогда ты стал расти в животике. Так вот, те тети что со многими дядями трахаются, да еще и за денежку, называются шлюхами, давалками, проститутками, путами. И мама, и сестренка Нина — шлюхи. Поэтому нам сейчас есть что кушать и нас никто не бьет. Все понял?

Но Гаспаре лишь засмеялся и убежал играть, ему было достаточно уверенного маминого голоса, объяснения были для него еще слишком сложны.

Дядя Маттео все никак не мог угомонится, он приходил к нам еще несколько раз, даже дружков приводил. Но как доходило до дела, все дружки разбегались, никто не хотел связываться с одноглазым Лоренцо-Циклопом. Потом, когда дядя Маттео чуть оправился от кулаков Лоренцо, он подстерег маму на улице и побил, та еле ноги унесла. Несколько дней у себя в комнате взаперти просидела, пока синяки на лице не прошли. Хорошо еще нос не сломал. Синьор Пьетро очень недоволен был, но вошел в наше бедственное положение, меньше денег в ту неделю взял. Доброе у него сердце, благослови его Господь! В другой же день Маттео меня с Ниной хотел побить, но мы убежали. Нину еще тогда как раз стало по утрам тошнить. Орал потом дядя Маттео на каждом углу, что это ещё не конец, он семейной чести урона не потерпит, не такой он человек, и сам святой Дженовезе тому свидетель. Напился дядя Маттео наверное в тот вечер для храбрости, потому как аккурат после этих рассказов он, возвращаясь ночью домой, оступился на тропе над обрывом. Камни были скользкими после дождя. Всякое случается. Ну и не повезло же дяде Маттео! Я вот обязательно всем святым свечки в церкви ставлю, меня потому они своей заботой и не оставляют. А дядя Маттео завсегда скупился, вот никто ему и не подсказал что скользкие камни-то, ни святой Калоджеро, ни святой Джованни, ни святая Розалия ни... никто в общем.

В то утро когда дядю Маттео нашли под обрывом, я забежала в зал таверны поделиться новостью. Там сидели мама с доном Пьетро и деньги считали. Мама удивилась вести что дядя Маттео так неудачно расшибся и его вечером отпевать будут, а дон Пьетро, кажется, не очень. Наверное слышал уже, по дороге сюда. Мама в волнении вышла, оставив нас с Пьетро вдвоем. И тогда я решилась.

— Господин Пьетро, а что у вас за свежая повязка на руке? — спросила я какую-то фигню, чтобы потянуть время и собраться с духом.

— А, вчера порезался когда глефу точил, быстро ответил дон Пьетро и зачем-то спрятал перевязанную руку под стол. Какой же он миленький красавчик!

— А помните, дон Пьетро, господин синьор барон обещал мне золотой тарен за невинность? Можно я сегодня за ним приду? Пока мамка не видит? Ну пожалуйста-пожалуйста!

Синьор Пьетро широко улыбнулся и ответил:

— Можно моя дорогая Нуцца, можно!