Сюжет/жанр: Историческое тёмное порно-фэнтези. Италия эпохи Возрождения, альтернативный мир. Поднимается и набирает силу секта, сочетающая католичество с поклонением богине Иштар, библейской Ашере. С соответствующим отношением к сексу(один из источников вдохновения — секс-моды к Crusader Kings 1/2/3).

ГГ — сектант и колдун, младший сын знатного рода, получивший баронский титул за счет выгодной женитьбы на вдове. Вступив во владение, он немедленно начинает развращать своих домочадцев, слуг и подданных, одновременно укрепляя свою власть. С некоторым уклоном в мафиозные методы. Сицилия все-таки.

В основном история идет от лица ГГ, но иногда и от лица второстепенных персонажей. В каждую часть включаю как секс, так и сюжетные сцены. Так же есть РПГ элементы, некоторые вещи проще передать статами. При желании, их можно почти все пропустить без ущерба для истории.

Disclaimer: Действие происходит в паралелльном мире, любые совпадения случайны. Рассказ не преследует цели оскорбить чьи-то чувства, ничего не пропагандирует и ни к чему не призывает.

Донна Лючия ди Сансеверино, дочь донны Изабеллы, баронессы ди Таормина

Замок баронов Таормины

Я проснулась от солнца, бившего сквозь ставни, и не сразу поняла, почему так светло. Потом сообразила: уже далеко за полдень.

И вспомнила часовню. Дикую, неудержимую похоть, внезапно охватившую не только меня, но и всех. Вспомнила как меня сначала на глазах матери, отчима, слуг, трахнул Маццо, этот неотесанный мужлан. И как я, после того как Маццо в меня спустил, сама села на член Луки, сама направив его в себя. Да еще кто-то, Джироламо кажется, пока я скакала на Луке, все совал мне свою штуку в рот. Ладно, Лука, в отличие от Маццо, хотя бы не простой мужик, он грамоту и счет знает. И как потом я лежала на церковной скамье с бесстыдно раздвинутыми ногами, а матушка подползла и вылизала мне мою пещерку, очистив как могла от семени и Луки и Маццо. И как до этого Джироламо овладел Личеттой, своей дочуркой-потаскушкой, усадив ее на алтарную ограду. И как...

Ох, святая Варвара, стыдоба то какая! Но и приятно-то как!

Рука сама собой потянулась к щелке. Ох Господи Иисусе, присниться же такое! Оказывается, спала я совсем голенькой, а между ног у меня было что-то липкое. Святая Лючия, заступница моя, так это что — вовсе не сон?!

Я подскочила на перинах как ошпаренная, вспомнив, что было дальше.

Джованни! Брат! Его же всего изрубили. Кровь, повязки — лица не было видно. Принесли в нашу часовню, и я думала — уже отпевать. А потом... будто что-то появилось из ниоткуда. Невидимый свет — даже не знаю, как это описать. И мама залилась счастливыми слезами, услышав его ровное, глубокое дыхание и поняв, что Джанни не умирает. Что он просто спит.

Это всё правда было?

— Маруцца!

Горничная появилась почти сразу.

— Джанни! Что с ним? Он жив?

— Лучше, много лучше, донна Лючия. Маэстро Бенедетто утром его осмотрел. Дыхание ровное, жара нет. Он просто спит. Маэстро долго не мог поверить своим глазам. Сказал, что уже завтра может очнуться.

Матерь Божья. Значит, всё это было наяву!

— Эй, приведи меня в порядок и помоги одеться. — Я, слегка покраснев, показала ей на следы мужского семени.

Маруцца достала губку и теплую воду, достала платье, и тут в дверь постучали. Вошла эта шлюшка Личетта.

— Простите, донна Лючия. Синьор Антонио велел передать: когда вы проснётесь и оденетесь, он ждёт вас у себя.

— Сказал зачем?

— Нет, синьорина.

Я повернулась к Маруцце.

— Тогда давай быстрее.

Одевшись, я почти бегом дошла до покоев Антонио.

Синьор отец сидел у стола, положив перевязанную ногу на низкий табурет. Выглядел он измождённым — бледный, с тёмными кругами под глазами. Мама устроилась в углу, поближе к окну. Мессир ди Ризо сидел напротив барона, погрузившись в свои книги и записи, а рядом примостился Никко — молодой, всегда безупречно одетый и, чего уж скрывать, весьма хорош собой.

— Мне нужно две сотни таренов. Может, и три, — говорил отец. Несмотря на усталый вид, голос его звучал твёрдо. — После смерти старого барона Пьетро с наймом всё тянули, я тоже не торопился. Теперь у меня всего девять человек, которых можно посадить на коня, а уже сейчас нужно хотя бы вдвое больше. Если возьмём это золото, что останется на хозяйство?

— Хватит, синьор, — ответил Джироламо. — На найм людей можно дать три сотни. Ещё одной должно хватить на хозяйство. Винный пресс как раз можно перебрать сейчас, пока до нового урожая далеко. На нижней мельнице сменить жернова. А как закончим с оливками, возьмёмся за давильни: балки там ещё послужат, но винты и желоба надо привести в порядок. Печи тоже подлатаем.

Он заглянул в свои записи.

— Даже тогда кое-что останется в сундуке. А к Крещению купцы начнут рассчитываться за масло — денег прибавится.

— Я знаю троих молодых синьоров, — вмешался Никко. — Руджеро ди Бартоло, Марко ди Кастеллуччо и Сальваторе Романо. Все из хороших семей, наследство небольшое. Думаю, согласятся. А из простых знаю ещё пятерых. Двое служили у старого барона, трое были в городской страже. Люди крепкие, опытные. За них я ручаюсь.

Тут отец наконец заметил меня в дверях.

— Лючия, милая. Не стой там, садись.

Я подошла. Он взял со стола сложенный лист и протянул мне.

— Прочти и скажи, что ты об этом думаешь.

Письмо оказалось от дона Федерико Джоэни, барона ди Кастильоне. Они с сыном Чезаре услышали о вчерашнем нападении, молились о нашем здравии и завтра собирались приехать проведать нас.

— Ну и что? — спросила я.

— Ты знаешь их лучше меня.

— Конечно. Дон Федерико был приятелем моего отца. — На последнем слове я невольно запнулась. Называть так другого человека теперь почему-то казалось неправильным. — Они часто приезжали к нам, мы ездили к ним. А когда были маленькими, нас с Чезаре всё время дразнили женихом и невестой.

— И как тебе жених? Небось славный рыцарь, красавец и удалец?

— Собой неплох, но скучный, — честно сказала я. — В последний раз, когда они у нас гостили, он битый час рассказывал, как загнал кабана, а потом ещё час — как выбирал для этого лошадь. И всё с таким видом, будто победил дракона, что твой святой Георгий. Или хотя бы сотню сарацин одолел.

Никко согласно хмыкнул.

— А его отец? Барон Кастильоне?

Я задумалась.

— Дон Федерико? Очень благочестивый. Даже слишком. Они с отцом любили поговорить о Церкви и обычно друг другу поддакивали: нравы испортились, священники распустились, Рим всё терпит... Дон Федерико особенно любил рассказывать про новую ересь, которую привезли из Утремера. Похабная, говорил, богомерзкая, расползается как чума, а церковники и пальцем не шевелят.

Я попыталась припомнить ещё.

— А когда пришла весть, что после Родриго Борджиа папой избрали его сына Чезаре, дон Федерико совсем взбеленился. Говорил, от Рима ждать больше нечего. Что добрым христианам самим придётся защищать веру. Мечом, если понадобится. Что заражённую плоть надо выжигать, а сорняки выпалывать, пока не взошли. Император, мол, это понимает, да только император далеко, а здесь сорняки уже выше гор. Савонаролу всё поминал: вот человек, который не побоялся назвать грех грехом. И что грешникам место на костре, а оттуда — прямиком в ад. Но и здесь, в Сицилийском королевстве, говорил, не одни трусы да поганые еретики остались. Есть ещё люди, крепкие в вере.

Синьор отец хмыкнул.

— Ревнители чистоты. Так их здесь называют. А на варварском Севере для таких придумали другое слово — пуритане.

— Пуритане, — повторила я.

Только теперь я поняла. Ересь из Утремера. Тогда я даже не спросила, что это за ересь. Мало ли о чём взрослые говорят за столом. Утремер далеко, нас это не касается.

Я вспомнила, как вчера маэстро Бенедетто сказал, что, если Джанни доживёт до рассвета, это будет Божьим чудом. Как синьор отец собрал нас в часовне. Как мама вылизывала мою щелку а я извивалась в экстазе..., нет, про это не сейчас! Как он взывал к Госпоже Ашере. И Джанни, который должен был умереть, теперь выздоравливал. Мой брат, мой любимый старший брат! И не просто брат, а тот, кому я отдала свою невинность!

Значит Истинная Вера — похабная, богомерзкая ересь?!

Я глубоко вдохнула, собираясь с духом. Моего мнения обычно не спрашивали.

— Отец, не нанимай синьора Романо.

Никко удивлённо посмотрел на меня.

— Ты этого можешь не знать, Никко, но, по-моему, он из этих... ревнителей чистоты, как их назвал синьор отец. Такой же, как дон Федерико. Я сама слышала, как он говорил про ересь из Утремера. Что её надо выжечь с корнем.

— Лючия права, — подтвердила мама. — В последние годы он очень сблизился с людьми барона Кастильоне.

Отец кивнул.

— Хорошо. Спасибо, Лючия.

В дверь постучали. Вошёл Гильермо, начальник стражи.

— Нашли тех, кто на нас напал?

— Одного. Утром, за старой красильней. Тот, которого вы вчера ранили в ногу. Его добили свои — ножом. Остальные трое ушли. Пока следов нет. Постоялые дворы проверили, цирюльников тоже — никто с такими ранами не приходил. Конные всю ночь ездили по дорогам, но никого не встретили.

Отец помрачнел.

— Ферранте?

— Мессир Пиньятелли уехал в Мессину ещё два дня назад. Говорят, по торговым делам. Взял с собой вооружённых слуг. В доме остался только один брави, и он цел. Остальные — челядь.

— Значит, скорее всего, всё-таки он, — сказал отец.

— Почему? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Потому что люди, которые напали на нас, были не случайными разбойниками. А Ферранте уехал как раз вовремя, чтобы самому оказаться далеко отсюда и забрать с собой тех, кого мы могли бы проверить. Теперь ещё и раненого добили, прежде чем мы успели его найти.

Я кивнула.

— И как ты его достанешь, если он в Мессине?

Отец чуть улыбнулся.

— Может статься, за ним и ехать не придётся. У меня есть способ заставить его вернуться.

Я удивлённо посмотрела на него, но расспрашивать не стала.

— Тогда не буду мешать.

У двери я поймала взгляд Никко и подмигнула ему. А впрочем, после того что произошло в часовне стесняться мне нечего.

— Никко — буду ждать тебя вечером в своей спальне!

Дон Антонио промолчал. Матушка, казалось, хотела что-то сказать, но передумала. Бедный Никко поперхнулся и залился краской.

Я рассмеялась и вышла.

Никколо действительно послушался и пришёл ко мне вечером. Я встретила его у двери в своих лучших алых шёлковых чулках — и только в них. В общем, до кровати мы не дошли: первый раз он взял меня прямо там. Хорошо ещё, что у него хватило силы воли закрыть дверь.

Второй раз он полез на меня, когда я уже начала было засыпать. Третий — я проснулась среди ночи по одной надобности, Никко лежал на спине, но у него стоял. Ну я и села сверху. До сих пор не знаю, действительно ли он спал всё это время или только притворялся.

Четвёртый раз случился утром: я проснулась первой и решила сделать кавальеро приятное. Только начала сосать — он почти сразу кончил и наполнил мне весь рот.

Оставив его дальше почивать, я натянула сорочку, набросила сверху тёплую накидку, ведь на дворе не лето, и направилась в покои отца с мамой.

Там всё было в самом разгаре. Мама, синьора баронесса стояла раком на перинах, а дон Антонио брал её сзади, по-рыцарски презрев боль в раненой ноге. Тяжёлые мамины груди качались в такт золотым серьгам с крупными жемчужинами при каждом толчке отца. Личетта же, эта потаскуха, подлезла снизу, под уже слегка округлившийся животик баронессы, и вылизывала сразу и мамину щелку, и двигающийся в ней отцовский ствол вместе с яйцами.

Я птичкой вспорхнула на кровать, задрала сорочку и подставила маме своё лоно. И она не отвергла! Прямо как позавчера, её язычок заработал в моей киске, стирая следы, что оставил Никко, и быстро доводя меня до блаженства. Кончили мы почти все одновременно. Ну, кроме Анжелики — её удел служить господам.

— Доча, ты же так непременно понесешь! — обеспокоенно сказала мама чуть погодя, пристально рассматривая мою щелку из которой медленно вытекала еще одна капелька семени.

— Ничего, хочет погулять - пусть погуляет. Я же уже сказал, о бастардах, если что, позаботимся. И мама моя, графиня Кьяра, и сестры, и тетки — все кого-то в подоле приносили. Бывает. — Осадил ее барон. — Лючия, Федерико сегодня приезжает. Присмотри за служанками. И постарайся быть такой, какой он ожидает тебя увидеть. Сама понимаешь.

— Хорошо, отец, — послушно ответила я.

Дон Федерико приехал вскоре после полудня — всё такой же подтянутый, с аккуратно подстриженной седеющей бородой и привычно серьёзным выражением лица. С ним были Чезаре, четверо вооружённых людей и капеллан — падре Доменико, сухой пожилой священник с таким лицом, будто улыбаться ему запрещал устав.

Чезаре я не видела уже больше года, и за это время он заметно возмужал. Высокий, широкоплечий, сильный с виду, с тёмными волосами и правильными чертами лица, он выглядел очень хорошо — пожалуй, даже лучше, чем я помнила. Когда он увидел меня, то сразу улыбнулся, и я невольно улыбнулась в ответ.

Синьор отец встретил их в большом зале. Стоял, хотя на раненую ногу почти не наступал.

Дон Федерико склонил голову, Антонио ответил таким же поклоном.

— Дон Антонио. Рад видеть вас на ногах. Когда до меня дошли вести, я опасался худшего. Говорили, и молодой синьор Джованни при смерти.

— Слава Господу, сегодня ему лучше.

— Вот как? Это добрая весть. Мы молились за него. — Дон Федерико снова склонил голову. — Всё же страшное дело. После захода солнца, почти под стенами вашего собственного замка... Если вам сейчас недостаёт людей, прошу, не стесняйтесь сказать. Я могу прислать нескольких своих, пока вы не приведёте дела в порядок. Между соседями иначе нельзя.

— Благодарю вас, дон Федерико. Но мы справимся.

— Разумеется, — с улыбкой ответил он. — Я лишь хотел, чтобы вы знали: моя помощь к вашим услугам.

Нас пригласили к столу. По дороге синьор Федерико задержал взгляд сначала на маме, потом на мне.

— Лючия, прежде вы с матерью одевались несколько... скромнее? Это новый барон так решил?

Я рассмеялась и чуть крутанулась перед ним, вильнув упругой задницей. Подол платья подлетел вверх.

— А вам не нравится, дон Федерико?

— Лючия, — резко произнёс он. — Не говори глупостей.

Я подняла брови, но спорить не стала, запоздало вспомнив наказ отца.

За столом синьор отец сидел во главе, мама — рядом с ним. Дону Федерико отвели место по правую руку от отца, Чезаре сел возле меня. Падре Доменико оказался напротив. Тонино и Катерину усадили возле мамы: Тонино изо всех сил старался держаться как взрослый, а сестрёнка болтала ногами под столом и то и дело тянулась к тому, что лежало на блюдах.

Чезаре сидел рядом. Я пододвинулась чуть ближе, улыбнулась и позволила своей руке на мгновение коснуться его пальцев.

— Я так рада тебя видеть!

— Я тоже рад, что с тобой всё хорошо, — сказал он тихо. — После того, что случилось... Здесь сейчас опасно.

— Отец тоже так считает. Поэтому мы почти не выходим за стены. И он нанимает новых людей. Семеро должны прибыть в ближайшие дни.

— Да какая разница, семь их будет или двадцать семь? Лючия, дело вовсе не в этом.

— Конечно, не только в этом. Стража Консилио ищет убийц, на дорогах конные разъезды. Проверили постоялые дворы и цирюльников. Отец—

— Какая ещё стража? Какие разъезды? — Он покачал головой. — Зачем ты вообще считаешь, сколько людей нанял твой отчим и кого куда послали?

Я удивлённо посмотрела на него.

— Ты не понимаешь, — уже мягче продолжил Чезаре. — Да и не должна понимать такие вещи.

— Наверное, — сказала я и снова улыбнулась.

— Я просто хочу, чтобы ты была осторожна. Отец давно беспокоится о том, что здесь происходит. Ещё до вчерашнего нападения. Он говорит, что в Таормине слишком многое изменилось.

— Ну да. Теперь от нас не утаивают подати. Ещё синьор отец говорил, что весной начнут ремонтировать дорогу до Франкавиллы и построят новый сахарный траппето в Скизо. Он должен принести дому большой доход.

Чезаре нахмурился.

— Лючия, да при чём здесь дорога и какой-то траппето? Откуда ты вообще этого набралась?

— Но ты же сказал, что здесь многое изменилось.

— Я говорю совсем о другом. О людях, которых привёз с собой твой отчим. О том, что происходит в его доме. Мой отец считает, что вместе с ним у вас здесь завелась ересь.

Вот теперь я начала сердиться.

— Какая ещё ересь? О чём ты? Синьор отец каждое воскресенье бывает на мессе.

Чезаре снисходительно улыбнулся.

— Лючия, ты ещё очень молода. Тебе кажется, что если человек ходит на мессу и называет себя добрым христианином, то этого достаточно. Но ты просто не умеешь видеть такие вещи. Еретики ведь не считают себя еретиками. Они уверены, что именно их вера истинная. Поэтому они и опасны.

То есть я, по-твоему, просто дура. А про еретиков, которые уверены, что только их вера истинная, ты верно сказал. Жаль, про собственного отца не догадался. Да и про себя самого. Объяснять ему дальше что-либо было бесполезно.

— А Джанни? — спросил он. — Мне сказали, вчера хирург не думал, что он переживёт ночь.

— Не думал. Ни он, ни Пьетро. Я молилась за них. Все молились. Господь услышал.

Чезаре посмотрел на меня внимательнее.

— И всё?

— А что ещё? — Я невинно улыбнулась. — Я добрая католичка: хожу на мессу, молюсь за брата. Господь услышал мою молитву, и ему стало лучше. Разве не так всё и должно быть?

— Лючия, я спрашиваю серьёзно. Больше ничего не было?

— И я серьёзно, Чезаре. Я слышала, что сказал маэстро Бенедетто: их могло спасти только чудо. Вот мы и молились.

— Господи, Лючия, какая же ты простодушная и невинная, — вздохнул он. — Я спрашиваю, не было ли чего-нибудь необычного?

— Кроме молитвы? Нет.

Он помолчал.

— Никакого колдовства?

Я едва не рассмеялась.

— Конечно нет, Чезаре. Какое ещё колдовство? Я бы заметила, если бы произошло что-нибудь необычное.

Поздний обед наконец закончился. Мы с Чезаре вышли пройтись вдоль стены. Он рассказывал про недавнюю охоту — как они подняли кабана, как псы потеряли след, а потом снова его взяли. Я слушала вполуха. На охоте я бывала с детства, а Чезаре рассказывал куда подробнее, чем того заслуживал его кабан.

Мы уже спустились во двор, когда со стороны кухонных кладовых донёсся сердитый голос:

— Что здесь происходит?!

Я узнала падре Доменико и поспешила туда.

За углом стоял долговязый Андрео, красный до ушей и торопливо заправляющий свой перемазанный семенем и слюной член в штаны. Лена лихорадочно пыталась спрятать свои сиськи обратно в корсаж, но поспешность сыграла с ней злую шутку: горничная судорожно дёрнула шнурок, затягивая, тот выскользнул из пальцев, платье распахнулось ещё больше и обе ее крепкие титьки опять оказались на воле, задорно смотря прямо на падре возбужденными сосочками. Да, понятно чего Андрео в ней нашел, грудь побольше моей, хотя и поменьше маминой. Но ничего, моя еще растет. Лицо девки было все в кончине Андрео, белые капли были даже на волосах. Она, похоже, про это совсем забыла, всецело сосредоточившись на своей битве со шнуровкой платья.

Только этого не хватало. Чезаре, рыцарь мой, вон аж весь покраснел, старательно глаза отводит. Но это ладно. Хуже, что сейчас падре начнёт их расспрашивать, а эти двое со страху ещё выболтают что-нибудь лишнее.

— Маддалена!

Лена вздрогнула.

— Донна Лючия, я...

— Молчи, негодница! Тебя взяли на кухню, когда мать твоя умерла, а отец пропил последнее. Потом синьора баронесса изволила сделать тебя горничной. И вот как ты отплатила нам за всё добро? Позоришь наш дом! Что вы вообще здесь делали?

— Мы только...

— Я не желаю этого слышать! И ты, Андрео, молчи. Вон отсюда оба. Лена, ступай к себе и жди. Я ещё решу, как тебя наказать. Будешь молиться и поститься, пока не отмолишь свой грех. И чтобы я вас больше вместе не видела!

Андрео попытался что-то сказать.

— Вон!

— Простите, падре, — сказала я. — Какой позор. Даже представить не могу, чем они тут занимались.

Когда мы отошли, Чезаре сказал:

— Вот видишь. Отец именно об этом и говорил. Раньше в вашем доме такого не было.

— А что они делали? Ты понял? Я догадалась, что что-то плохое и постыдное, но что именно?

Он слегка покраснел.

— Лючия... Тебе незачем знать такие вещи.

Я невинно посмотрела на него.

— Но что же это было? Никогда такого не видела. Это то, что муж с женой делают? Но Лена с Андрео не женаты. И подол был не завернут. Как это они? Это тот самый грех, о котором в церкви говорят? Или какой-то еще? Ты видел, у нее белое на лице что-то было, как сметана? И на губах? Но это же не сметана, а что тогда?

Чезаре покраснел ещё сильнее.

— Лючия! Выбрось это из головы. Тебе вообще не следует об этом думать. Твоя служанка совершила тяжкий грех — тебе достаточно это знать. Просто накажи её как следует.

— Хорошо, хорошо. Не рассказывай. Я поняла.

Я взяла его под руку.

— Так что там дальше было с твоим кабаном?

За ужином ничего интересного не произошло. После него синьор отец и дон Федерико ещё долго о чём-то говорили вдвоём; о чём именно, я не слышала. Гости оставались ночевать в замке, и комнаты для них приготовили заранее.

Перед тем как разойтись, я задержала Чезаре.

— Я всё думала о том, что ты говорил. Может быть, ты и прав. Может, я просто не вижу опасности. Я ведь так мало знаю.

— Лючия...

— Я серьёзно. Ты сам сказал, что я многого не понимаю. — Я опустила глаза. — И это правда. Мне страшно, Чезаре. Поэтому, если ты, дон Федерико или падре Доменико что-нибудь узнаете, пожалуйста, скажи мне. Умоляю тебя! Особенно если это касается нашей семьи. Я ведь сама могу ничего не заметить и даже не понять, что мне угрожает. Помоги мне, Чезаре. Ты сильный, ты столько знаешь... Без тебя я даже не буду знать, чего мне следует бояться.

— Конечно, — сказал Чезаре. — Я тебя предупрежу.

Я благодарно улыбнулась ему.

— Я знала, что могу тебе полностью доверять.

Дождавшись, пока Чезаре скроется за дверью своей комнаты, я свернула за угол и тихо рассмеялась, прислонившись к стене. Потом ещё и ещё. Зажала рот ладонью, но это не помогло — остановиться я уже не могла. Ноги подогнулись, и я медленно сползла по стене на пол.

Матерь Божья, ну какой же он дурак!

«Мне страшно, Чезаре!»

«Ты такая наивная, Лючия!»

«Объясни мне, чего я должна бояться!»

— Святая Агата, помоги... — выдохнула я и снова захлебнулась смехом. Я дважды стукнула кулачком по стене, не в силах сдержаться. Даже стало немного больно. Наконец смех начал отпускать — но тут я вспомнила Лену и Андрео.

«Ой, а что это они делали?»

И всё началось сначала.

Успокоилась я только тогда, когда смеяться уже просто не осталось сил. Поднявшись наконец с пола, я ринулась в покои синьора отца. Он был там один, сидел у стола с перевязанной ногой и разбирал какие-то бумаги. Плотно закрыв за собой дверь, я уселась на лавку рядом с ним и прошептала:

— Я всё узнала!

Отец поднял на меня глаза.

— Что именно?

Я торопливо пересказала ему наши разговоры: про ересь, про то, что дон Федерико уже не просто его подозревает, а почти уверен во всём. И приехали они сюда не просто так. Потом вспомнила про падре Доменико.

— А ещё он застал Лену с Андрео за кладовыми. Она ему там отсасывала и он обкончал ей всю мордаху. У него член болтается, у нее сиськи наружу, сперма по щекам размазана. И падре этот стоит, воздев руки к небу. Я подумала, что он сейчас начнёт их расспрашивать и они со страху выболтают лишнее. Поэтому я налетела коршуном на Лену, отчитала её за то, что она позорит наш дом, и отправила обоих грехи замаливать прежде чем Доменико успел о чём-нибудь спросить.

— Сама додумалась?

— Ну да.

Он несколько мгновений смотрел на меня, потом кивнул.

— Правильно сделала.

Я довольно заулыбалась.

— А потом Чезаре сказал, что раньше в нашем доме такого не было. Я спросила, чего именно не было, потому что я ведь понятия не имею, чем Лена с Андрео там занимались...

Отец приподнял бровь.

— Лючия.

— Он поверил! — Я не выдержала и рассмеялась. Так, хватит, а то опять буду хохотать до колик. Святой Калоджеро, спаси и сохрани. — Он сказал, что я простодушная и невинная. А потом я сказала, что, наверное, действительно слишком наивна и не замечаю опасности, и попросила обязательно рассказывать мне, если он, дон Федерико или падре Доменико что-нибудь узнают. Он пообещал.

На этот раз синьор отец даже улыбнулся.

— Неплохо.

— Я ведь ему даже ни разу не соврала, — с гордостью добавила я.

— Молодец. Только не увлекайся. Федерико — не Чезаре. Держись пока подальше и от него, и от падре Доменико. Они не столь просты.

— Да-да, конечно. Буду осторожна.

Я слушала уже вполуха. Главное — всё сделала правильно. Синьор отец сам так сказал. А я уже снова прокручивала в голове всё, что случилось за сегодняшний день. Пока не дошла до Чезаре, ошарашенного смотрящего то на заляпанное малафьей личико Маддалены, то на болтающийся длинный член Андрео. Потом Чезаре куда-то исчез, а я представила себя на месте горничной за мгновение до того, как парочку застукал этот противный падре Доменико. По телу стала расплываться приятная истома.

Что ж, раз с делами на сегодня покончено, можно было и немного пошалить. Я медленно наклонилась к Антонио и коснулась его губ мягким поцелуем. Мгновение помедлив, он подался мне навстречу, и я почувствовала, как его язык осторожно, но уверенно скользит между моими губами. Тем временем моя рука спустилась ниже, ловко развязала шнуровку и проскользнула внутрь штанов. Ладонью я обхватила его уже твердеющий член и начала медленно, дразняще водить по нему пальцами.

Не отрывая глаз от синьора отца, я соскользнула вниз, на колени между его разведённых ног, и осторожно стянула с него штаны, выпуская наружу его мужское естество. Медленно облизав головку и поиграв с яйцами, я наконец взяла его орудие в рот. Барон положил мне руку на затылок, мягко, но настойчиво прижимая ближе. Я послушно задвигала головой взад-вперёд, стараясь принять его как можно глубже — так, как учила меня эта пута Маруцца. Конечно, я ещё не могла брать так глубоко, как она, но старалась изо всех сил. Кажется, до половины всё-таки дошла.

Выпустив на мгновение член барона из своего жадного ротика, я щедро обслюнявила его, потом, преданно глядя на Антонио своими карими глазами, легонько пошлёпала себя им по щекам и снова заглотила. Мои старания не пропали даром: отец сдался под моим напором и кончил. Первая струя попала мне прямо на язычок. Тут я опять вспомнила эту бесстыдницу Маддалену и подумала: а почему бы не попробовать так же? Чуть отстранившись, я выпустила член из рта. Он понял, чего я хочу, и направил его мне прямо на лицо. Тёплые потоки семени залили губы и щёки. Одна капелька даже попала на левое веко.

Облизав губы, я поднялась, мило улыбнулась и наспех привела себя в порядок.

— Спасибо, Лючия. И за то, что ты узнала, и за это, — с улыбкой произнёс барон.

Попрощавшись, я отправилась к себе. Как ни печально, спать сегодня придётся одной — а я ведь только начала входить во вкус. Пока в замке гостит барон Кастильоне, приглашать к себе хоть Никколо, хоть кого-то ещё было бы форменным безрассудством.

На следующее утро Маруцца разбудила меня раньше обычного.

— Донна Лючия. Синьорина. Просыпайтесь. Джанни очнулся.

Я села так резко, что одеяло съехало на пол.

— Что?

— И синьор Пьетро тоже. Оба пришли в себя ещё до рассвета.

Маруцца уже держала приготовленное платье. Я едва дала ей себя одеть, кое-как затянула шнуровку и, не дожидаясь, пока она приведёт в порядок мои волосы, выбежала в коридор.

У Джанни уже были синьор отец и мама.

Он лежал бледный, с перевязанной головой, но глаза были открыты. Я подбежала к кровати и схватила его за руку.

— Джанни!

Он слабо улыбнулся.

— Лючия.

Не сдержавшись, я поцеловала брата совсем не по-сестрински — страстно, прямо в губы, с язычком.

— Всё будет хорошо, — сказала я, прервав поцелуй и ласково поглаживая Джанни по лицу. — Теперь точно будет.

Мама сидела по другую сторону кровати, держа Джанни за руку и не сводя с него глаз. Синьор отец всё ещё выглядел измождённым, но сегодня впервые за эти дни казался довольным. Мой опрометчивый поступок заставил их обеих улыбнуться.

В дверь осторожно постучали. Вошёл Чезаре, следом за ним дон Федерико.

Я отпустила руку брата и обернулась. Дон Федерико остановился у кровати, но посмотрел почему-то не на Джанни, а на синьора отца. Внимательно, долго, словно пытался что-то в нём разглядеть.

Отец встретил его взгляд. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Потом барон чуть заметно поморщился и опёрся рукой о край стола.

Дон Федерико наконец отвёл глаза.

— Рад видеть вас в сознании, синьор Джованни. Мы все за вас молились. Если мессир Бенедетто не ошибся хотя бы в половине того, что рассказал о ваших ранах, ваше выздоровление воистину великая милость Божья.

— Благодарю, дон Федерико, — тихо ответил Джанни.

— Искренняя молитва творит чудеса, — сказала я и смиренно опустила глаза. — Об этом и в житиях святых написано. Вы ведь и сами так говорили, синьор Федерико.

Когда я снова подняла глаза, дон Федерико всё ещё смотрел на меня. Я улыбнулась ему самой благочестивой улыбкой. Почему-то он не улыбнулся в ответ.

— На всё милость Божья, — ответил он и слегка склонил голову.

Тут нас прервал Гильермо.

— Синьор барон, люди пришли. Четверо из тех, о которых говорил синьор Никколо. Двое прежде служили старому барону, ещё двое были людьми Консилио. Все готовы наняться.

Отец сразу поднялся.

— Где они?

— Во дворе.

— Пойдём посмотрим.

Чезаре тут же последовал за ним. Дон Федерико тоже, словно найм новых людей касался и его. Мне же смотреть на это было скучно. Возможно, насчёт некоторых вещей Чезаре был не так уж неправ. Но ему я в этом ни за что не признаюсь.

Так что пока мужчины заняты, я решила наведаться в часовню: вознести благодарственную молитву за чудесное исцеление — не только Иисусу и Богородице, но и Госпоже Ашере. А заодно убедиться, что там всё в порядке.

Я была уверена, что Федерико и падре Доменико непременно попробуют что-нибудь там вынюхать. Синьор отец, конечно, наверняка обо всём позаботился, но после той молитвы, что спасла Джанни, выглядел он неважно. А вдруг что-нибудь упустил? Лучше самой проверить. Что именно я собиралась проверять, я, правда, представляла довольно смутно.

Я ещё раз сжала напоследок брату руку и вышла.

Во дворе синьор отец уже разговаривал с четырьмя простолюдинами, все как один крепкого сложения. Я прошла мимо, почти не глядя на них, и вдруг остановилась.

Одного я знала.

Вито, наш бывший дружинник, похоже, решил вернуться на службу. Я помнила, как он любил рассуждать о распущенности, грехе и о том, как следует жить добрым христианам. Если сам он и не ревнитель чистоты, то их друг — наверняка.

И тут я опять поймала на себе изучающий взгляд дона Федерико. Видимо, моя внезапная остановка не укрылась от его внимания. Я мило улыбнулась ему, словно просто засмотрелась на знакомое лицо, и пошла дальше.

Ничего. Значит скажу про этого Вито синьору отцу потом.

Подойдя к часовне, я обнаружила дверь слегка приоткрытой и осторожно заглянула внутрь.

Франческа, одна из наших служанок, стояла на коленях перед падре Маттео, сложив руки. Голос её дрожал, но говорила она ясно:

— Я снова согрешила, падре. Так же, как и раньше. Не удержалась. Велико, видно, было искушение, а я слаба. Я брала в руки мужские члены. И в рот тоже. И не один раз, а больше дюжины.

Падре Маттео молчал несколько мгновений. Потом тихо, почти ласково произнёс:

— Раз сосуд твой уже осквернён, дитя моё, то и мне надлежит испить из него. Чтобы понять всю глубину греха.

Он поднял её с колен, уложил на деревянную лавку лицом вверх, задрал грубое платье до пояса и опустился между её разведённых ног. Я видела, как его тёмные волосы скрылись между её бёдрами. Франческа вздрогнула и тихо всхлипнула, когда его язык коснулся её. Он вылизывал её медленно и тщательно. Её пальцы вцепились в край лавки, бёдра мелко дрожали.

Да что же это такое творится? — подумала я. — Сначала Лена с Андрео, а теперь вот это. Почему падре Маттео ведёт себя так неосторожно? Сюда ведь в любой момент может зайти дон Федерико.

Но мешать им я всё-таки не стала. Сама ведь шалила с падре. Осталась у двери, откуда хорошо просматривалась галерея до самой лестницы. Если кто-нибудь из гостей пойдёт сюда, я замечу заранее и успею поднять шум.

Когда Маттео поднял голову, его губы блестели.

— Теперь ты должна принять меня, — сказал он уже твёрже. — Полностью.

Франческа отчаянно замотала головой:

— Нет, падре, нет! Я ещё невинна! Я могу ртом искупить свой грех, как в прошлый раз. Вы же сами так говорили!

Маттео навис над ней, опираясь руками по обе стороны её головы.

— Ты уже греховна и телом, и мыслями, дочь моя. Устоишь ли ты впредь перед искушением? Достаточно ли силён твой дух? На прошлой исповеди ты призналась, что согрешила лишь трижды: два раза руками и раз ртом. Каялась, плакала. А сейчас говоришь, что уже больше дюжины раз. Даже счёт потеряла.

— Падре, я...

— Не перебивай! Как же ты сумеешь устоять перед новыми плотскими соблазнами? Посмотри на других отроковиц, на товарок своих. На Анжелику, на Марию, на Маддалену, да даже на саму синьорину Лючию. Все они уступили соблазну, все отдали невинность свою девичью искусителям. Ведь приятен тот грех, очень приятен — куда как приятнее тех, что ты уже совершила. Так как же ты смеешь утверждать, что чище их и сумеешь соблюсти себя там, где не смогли они? Признайся перед ликом Господа: думаешь ли ты, что праведнее и твёрже в вере, чем они? Но помни — лгать в храме Божьем великий грех! Не губи себя, спаси душу свою!

— Нет, падре, я не праведнее их. Я такая же грешница, — испуганно ответила Ческа.

— Правду говоришь. Грешница ты, дочь моя, и не устоишь перед соблазном. На мне благодать священного сана, дарованного Святой Матерью Церковью. Мне ли не знать, где грех, а где добродетель? Поэтому ты должна отдаться мне здесь, под этими святыми сводами. Это сделает неизбежный твой грех прелюбодеяния не столь тяжким, смогу я его отмолить за нас с тобой. Я же о тебе и о твоей бессмертной душе забочусь.

Служанка растерянно прошептала:

— Хорошо, падре... Вы куда мудрее меня. Должно быть, вы правы. Делайте, что должно.

Он раздвинул её ноги шире, приставил головку к узкому входу и одним сильным движением вошёл. Франческа вскрикнула — резко, тонко. Я видела, как по её щеке скатилась слеза. Маттео не остановился. Он двигался глубоко и размеренно, держа её за бёдра. Через несколько минут его дыхание стало тяжёлым, тело напряглось, и он с низким стоном кончил внутрь неё, замирая.

Когда он отстранился, из неё потекла белёсая струйка.

Франческа лежала, тяжело дыша, и тихо сказала:

— Падре, этот грех не был столь уж приятен, как вы рассказывали. И мне ещё немного больно...

Падре Маттео помедлил. Лицо его на мгновение стало неуверенным. Затем он снова опустился между её ног и принялся вылизывать её — уже мягче, осторожнее, слизывая собственное семя вместе с её соками. Франческа сначала только вздрагивала, потом дыхание у неё сбилось, бёдра сами поднялись навстречу его рту. Вскоре она выгнулась дугой, тихо и протяжно застонала и задрожала всем телом, кончая у него на языке.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя, и продолжала смотреть, чувствуя, как между ног становится горячо и мокро. Но я помнила, что дон Федерико мог появиться здесь в любое мгновение. Я нарочно громко шаркнула ногой по каменным плитам, толкнула плечом дверь — та протяжно заскрипела — и позвала куда-то в пустоту:

— Личетта, это ты там?

Франческа испуганно пискнула, послышался шорох поспешно надеваемых одежд. Дав им время привести себя в приличный вид, я вошла в часовню.

Сделав вид, что не заметила ни Ческу, ни падре Маттео, я сразу подошла к статуе Магдалены.

Три дня назад она казалась почти живой. Сейчас — просто деревянная женщина с опущенными глазами. Я обошла алтарь, посмотрела на каменный пол, на свечи, на стены. Ничего. И всё же я знала, что это неправда.

— Синьорина Лючия? — спросила Ческа.

— Чего тебе? Я помолиться пришла.

Она поклонилась и направилась к двери, но тут же отступила в сторону. На пороге стояли дон Федерико, Чезаре и падре Доменико.

Я улыбнулась. Вовремя я сюда заглянула.

— Вы тоже из-за Джанни и Пьетро? Я как раз хотела поблагодарить Господа за их выздоровление.

— Именно так, — ответил дон Федерико.

Ческа проскользнула мимо них и почти бегом исчезла. Давай девка, беги и подмойся, а то от тебя прямо разит мужским семенем, собственными соками и, немного, кровью. Хвала святой Агате, хоть падре Маттео хватило ума ополоснуть лицо.

Чезаре опустился на колени перед алтарём. Я последовала его примеру.

Дон Федерико не спешил. Перекрестился, задержал взгляд на статуе, прошёл вдоль балюстрады, посмотрел на подсвечники, на пол у алтаря. Всё это без суеты, словно просто разглядывал часовню.

Падре Доменико тем временем отвёл Маттео в сторону и о чём-то с ним заговорил. Я прислушалась, но ничего не разобрала — мешал Чезаре, бормотавший молитву у самого моего уха.

Федерико подошёл к статуе почти вплотную. На мгновение лицо его стало совсем неподвижным. Потом он повернулся ко мне.

— Вы часто здесь молитесь, донна Лючия?

— Часто. А теперь, после такой Божьей милости, буду ещё чаще.

— Это похвально.

Больше он ничего не спросил.

Через несколько минут падре Доменико наконец закончил расспрашивать Маттео, и гости вышли. Напоследок он бросил взгляд сперва на статую, потом на алтарь и, наконец, на самого Маттео.

Мне этот взгляд совсем не понравился. В нём было не просто подозрение. Почти ненависть. Или мне показалось?

Чезаре дождался, пока я закончу молиться. Потом мы долго гуляли по стенам и верхнему двору. Чезаре рассказывал о лошадях, весенней охоте, новом кречете отца и долго доказывал, почему один из кастильонских жеребцов лучше всех остальных. Я почти не слушала. Всё думала, зачем дон Федерико так долго смотрел на Магдалену и что именно увидел падре Доменико.

После полудня гости засобирались в город по какой-то своей надобности. Синьор отец предложил дать им людей. О том, чтобы взять меня с собой, никто даже не заикнулся. Наконец-то я могла немного отдохнуть от разглагольствований моего спасителя.

А у меня до самого вечера нашлись дела поважнее: я ругала служанок за нерасторопность, дважды ходила к Джанни, потом слушала, как Джироламо распоряжается, куда поселить новых дружинников.

За всеми этими хлопотами я все никак не могла выбросить из головы образ Чески, бесстыдно совокупляющейся с падре. Чем сильнее я пыталась отогнать эту навязчивую картину, тем жарче становилось между ног. Синьор отец был занят делами, и я отправилась искать своего Никколо. Но нашла лишь его младшего братца Паоло. Тот и рассказал, что Никко, взяв с собой двоих людей, поехал к синьорам ди Бартоло и ди Кастеллуччо — предложить их сыновьям службу в замке. Вернуться он обещал только завтра.

Что ж, если Никколо нет — сгодишься и ты.

— Паоло, — тихо сказала я, — синьорина желает осмотреть караульную.

Глаза догадливого юноши вспыхнули похотливым огнём. Он всё понял и почти втащил меня туда. Едва дверь закрылась, он нагло задрал мне подол, провёл ладонью между ног и восторженно выругался: после нескольких дней воздержания там уже почти хлюпало. Не теряя времени, Паоло прижал меня спиной к стене, подхватил под бёдра и одним сильным движением вошёл в меня. Я обхватила его ногами, вцепилась пальцами в плечи и жадно встречала каждый толчок. Он брал меня быстро и почти грубо — именно так, как мне сейчас было нужно. Вскоре волна наслаждения накрыла меня: я впилась зубами ему в плечо, чтобы не застонать вслух, и кончила, крепко прижав любовника к себе. Паоло сделал ещё несколько глубоких движений и с низким стоном излился внутрь, заполняя меня семенем.

Когда он осторожно опустил меня на пол, я опустилась на колени, взяла его ещё влажный член в рот и тщательно облизала, собирая остатки — всё, как учила меня Маруцца. Чувствовала себя при этом такой же бесстыжей шлюхой, как она, — и это лишь сильнее возбуждало. Затем я быстро привела в порядок одежду, поправила волосы и, бросив Паоло быстрый взгляд через плечо, вернулась во двор, пока нас никто не заметил.

Вскоре из города вернулись дон Федерико с сыном и этот гадкий падре Доменико. Чезаре отыскал меня почти сразу и предложил пройти на галерею над внутренним двором. Там никого не было, только снизу доносились голоса стражников и слуг.

Он некоторое время молчал, а потом вдруг сказал:

— Ты очень изменилась, Лючия.

— Надеюсь, не к худшему.

— Нет. Ты повзрослела. И стала ещё красивее. Просто... очаровательной.

Я опустила глаза.

— Чезаре...

Он взял меня за руку.

— Лючия, я люблю тебя.

Я не успела ничего ответить. Чезаре наклонился и поцеловал меня.

От неожиданности я замерла лишь на мгновение, а потом ответила — сначала осторожно, а затем сама чуть подалась к нему. Когда мы отстранились, я не сразу подняла глаза.

— Я и правда изменилась, — сказала я. — И ты тоже. Раньше я смотрела на тебя совсем иначе.

— А теперь?

Я улыбнулась.

— Теперь мне кажется, что я знаю тебя гораздо лучше.

Он просиял, но почти сразу снова стал серьёзен.

— Я всё время думаю о тебе. И о нас. Отец, я уверен, при всей его строгости, мог бы благословить наш брак. Но твой отчим — никогда. Лючия, ты даже не представляешь, какую ошибку совершила твоя мать, выйдя за него. Это очень плохой человек.

— Чезаре, что ты такое говоришь? Синьор отец добр ко мне. И к матушке. И к Джанни, и к Тонино, и к малышке Катерине. Ко всем нам.

— Потому ты и не видишь! Ты слишком добрая, Лючия. Тебе трудно поверить, что за улыбками и учтивыми речами может скрываться зло. Ты не хочешь видеть дурного в людях.

Он понизил голос.

— Падре Доменико и мой отец уверены, что твой отчим — еретик. И не просто еретик. Он колдун, Лючия. Опасный человек, связанный с тёмными силами. Именно с такими людьми боролся твой отец. И с такими теперь борется мой.

Я поморщилась. Вот тут он попал. Отец и синьор Антонио не поладили бы ни за что. Но отец не видел того, что видела я: дон Антонио спас Джанни и навёл порядок в Таормине. Вот что было важно для нашей семьи, а не споры о вере.

Да и какие тут споры? Госпожа Ашера ответила. Я видела это своими глазами!

Я вскинула голову.

— Что ты говоришь, Чезаре? Этого же просто не может быть! Колдовство, ересь — где?

— Тише. Я сам не всё понимаю. Но эти статуи Магдалены — здесь и в Дуомо — не просто статуи. От них идёт какое-то влияние. Оно действует на людей, развращает души. А обе появились по воле барона.

— Я ничего такого не чувствую. Разве что помолюсь — и на душе спокойнее становится. Ты ведь не сам это придумал? Если всё правда, откуда вы знаете?

— Отец чувствует такие вещи. Падре Доменико тоже, хотя слабее. А несколько дней назад здесь произошло ещё что-то. Наверное, какой-то обряд. Отец говорит, над замком до сих пор остался его след. Будто облако, только глазами его не увидеть... Я сам не знаю, как объяснить. Над всем городом словно лёгкая дымка, а над замком — грозовая туча. Она уже рассеивается, потому отец и уверен, что всё случилось совсем недавно, прямо перед нашим приездом.

Он помедлил.

— Падре Доменико считает, что это могло быть связано с тем, что синьор Джованни так неожиданно поправился. И тот второй тоже... как его...

— Пьетро.

— Да, Пьетро. Или с самим нападением на барона.

— Но синьора отца ранили наёмные убийцы, брави. И мы, кажется, даже знаем, кто их подослал.

Я тут же пожалела, что сказала это.

— Лючия, любимая, что ты можешь знать об убийцах и о том, кто их послал? Были они или не были...

— Одного нашли за старой красильней. Его добили свои.

Чезаре вздохнул.

— Ты слишком стараешься разобраться во всём сама. Услышала, что нашли человека за красильней, услышала про брави — и уже думаешь, что знаешь, как всё было. Не надо. Пусть этим занимаются те, кто в таких делах понимает.

Я промолчала.

— Так вот. Было ли целью обряда исцеление, убийство или что-нибудь ещё — мы не знаем. А вот Маттео наверняка знает, — продолжил Чезаре. — Падре Доменико уверен, что он участвовал. Архипресвитер дон Лоренцо тоже что-то знает, хотя, кажется, меньше. И люди, которых новый барон привёз с собой... Отец думает, среди них наверняка есть такие же.

— Все?

— Не знаю. Может, не все.

Он сильнее сжал мою руку.

— Я только не понимаю, почему он тебя не тронул. Может, хоть в этом у него хватило совести — не втягивать тебя.

Я чуть не улыбнулась.

— Дон Федерико тоже так думает?

Чезаре нахмурился.

— Он сказал, что ты, возможно, знаешь больше, чем говоришь. Но это ведь неправда?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Разве я хоть раз тебе солгала, Чезаре?

В его глазах было столько любви и тревоги за меня, что я даже немного растрогалась. На прощание я сама потянулась к нему и коротко поцеловала. Чезаре опять просиял. Мы договорились увидеться за ужином и разошлись.

Я ещё немного постояла на галерее, прислушиваясь. Потом выглянула во двор и убедилась, что Чезаре ушёл и поблизости никого нет. Тогда я отправилась искать синьора отца.

Как и в последние дни, он был у себя. Из-за раненой ноги ходить ему всё ещё было трудно, но выглядел он уже заметно лучше: лицо не такое измождённое, круги под глазами почти сошли. Увидев меня, синьор отец отослал Гильермо, с которым обсуждал найм людей, и жестом предложил мне сесть.

Я пересказала всё, что успел выболтать Чезаре: почему дон Федерико считает синьора отца еретиком, что он понял про статуи Магдалены, что почувствовал над замком после нашей молитвы к Госпоже и в чём падре Доменико подозревает Маттео и архипресвитера Лоренцо.

— И ещё, — добавила я. — Чезаре сказал, что от алтарей идёт какое-то влияние. Будто оно развращает души. Это правда?

Синьор отец усмехнулся.

— Развращает? Нет. Скорее открывает сердце тому, что человек и без того в себе прячет.

Я нахмурилась.

— Подожди. Я думала, сила алтаря проявилась только во время той молитвы.

— Не только. Через алтарь Госпоже легче нас услышать — поэтому тогда она и ответила. Но сами алтари действуют постоянно.

Я уставилась на него.

— Всё время?

— Пока человек находится рядом с ними — да.

Я помолчала.

— Значит... и на меня тоже?

— Конечно.

Вот этого я не ожидала.

— И они заставляют меня... заставляют человека что-нибудь делать?

— Нет. Не заставляют. Это важно, Лючия. Они приглушают страх, ревность, стыд. Открывают сердце Госпоже Ашере. Помогают признаться самой себе в том, чего ты хочешь.

«Я и правда изменилась», — сказала я Чезаре.

Выходило, алтарь тоже имел к этому отношение. Но ведь не он один. Синьор отец, мама, Джанни, даже Маруцца — все понемногу. Да и Чезаре хотел, чтобы я изменилась. Просто совсем не так.

Я задумалась. Хотела бы я снова стать той Лючией, какой была ещё летом?

Нет. В этом я была уверена.

— Значит, дон Федерико не совсем солгал.

— Он вообще не солгал. Он почувствовал то, чего боится, и назвал это порчей.

— А ты как называешь?

Синьор отец немного подумал.

— Милостью Ашеры.

Наверное, синьор отец был прав. После того, что случилось с Джанни, называть это порчей было просто глупо.

— Чезаре сказал, что дон Федерико чувствует колдовство. И что он считает тебя колдуном.

Синьор отец усмехнулся.

— Колдовство — это слово для деревенских страшилок. Есть люди, которые обладают Силой. Я — один из них. Дон Федерико тоже.

— Тогда почему он называет колдуном тебя?

— Потому что свою Силу он считает даром Господа, а чужую — колдовством.

Я задумалась.

— А что умеешь ты?

— Могу остаться незамеченным там, где другого увидят. Иногда могу помочь раненому больше, чем сумел бы обычный лекарь.

— И всё?

— Нет.

Я подождала, но он ничего не добавил.

— Остальное пока рано тебе рассказывать, — сказал синьор отец. — Вернёмся к этому позже.

Я нахмурилась, но спорить не стала.

— А дон Федерико? Что умеет он?

Синьор отец посерьёзнел.

— Драться. Убивать.

— Так это любой умеет. Ты, Джанни, Гильермо... да почти все мужчины в замке.

— Не так, как он. Таких, как дон Федерико, называют охотниками. Призвав Силу, они на короткое время становятся быстрее, сильнее и ловчее обычного человека. Один такой охотник стоит дюжины хороших бойцов. И я сейчас не о крестьянах с копьями. О людях вроде меня.

Я уставилась на него.

— Дюжины?

— Иногда и больше. Но ненадолго. Потом Сила отпускает, и за неё приходится платить слабостью и болью.

— Тогда почему он тебя не убил? Ни вчера, ни сегодня. Если уверен, что ты еретик.

— Потому что он мой гость. Потому что над нами есть королевский суд. Потому что за мной стоит дом Филаньери, а за твоей матерью — Монкада.

Я невольно посмотрела на дверь.

— Но если бы всё-таки решил?

Барон пожал плечами.

— Тогда, скорее всего, убил бы. Меня и тех, кто попытался бы его остановить. Он уже внутри замка.

Мне это совсем не понравилось.

— И что теперь? Он уедет, а потом вернётся тайком — за твоей головой? За нашими?

— Может быть. А может, и нет. Охотники не всесильны. Одно дело — вражда. Другое — зарезать соседа ночью в его собственном доме. Если такое станет известно, ни корона, ни другие бароны этого не оставят. Думаю, сперва он попробует что-нибудь ещё. Поэтому мне и нужны к Крещению две дюжины конных, хорошо вооружённых людей. А лучше — раньше.

Я вспомнила людей во дворе.

— Вито. Один из тех, кого ты сегодня нанял. Кажется, его зовут Вито. Я его знаю, видела раньше. Он из ревнителей чистоты.

Синьор отец кивнул.

— Спасибо, Лючия. Со временем алтарь, возможно, открыл бы ему истину. Но времени у нас сейчас нет. Он хороший воин, однако пока придётся от него отказаться.

После всего услышанного мысли путались. Хотелось бы хотя бы голову на плечах сохранить. И тут я вспомнила ещё кое-что.

Мысль была, наверное, глупая. Синьор отец наверняка и сам уже об этом думал. Но она не давала мне покоя.

— Если дон Федерико всё-таки не перебьёт нас сегодня ночью... Ты помнишь, как говорил с Джироламо о траппето? Ну, который сахар варит. Что он принёс бы дому большой доход, но обойдётся слишком дорого?

Антонио посмотрел на меня с любопытством.

— Дело не только в золоте. Нужны вода, лес, земля — всё это у нас есть. А вот не меньше тысячи золотых таренов на котлы, прессы и прочее хозяйство, как объяснил Джироламо, у меня пока нет. А к чему ты?

— Ты говорил, что покушение устроил Ферранте Пиньятелли.

— Возможно.

— Хорошо. Но если это он, то я кое-что знаю про его жену. Донна Катерина мужа не любит, а его братьев просто ненавидит. Мама тоже это знает. Да, наверное, и все, кто хоть немного знаком с Катериной.

Барон молчал, и я продолжила:

— Если с Ферранте что-нибудь случится, вдова и его братья сцепятся за наследство, как два пса за одну кость. Если помочь донне Катерине, она этого не забудет. А у Пиньятелли найдётся и тысяча таренов, и больше.

Синьор отец рассмеялся.

— Ты уже и вдову назначила, и наследство поделила. Ферранте пока жив и, насколько мне известно, совершенно здоров.

— Но ты же сам сказал, что это он заплатил брави. И что способ добраться до него у тебя есть.

Он посмотрел на меня уже внимательнее.

— Спасибо, Лючия, — сказал он во второй раз за вечер. — Значит, донну Катерину ты знаешь хорошо?

— Достаточно.

— А её дочь, Беатриче?

— Конечно. А она тут при чём?

Синьор отец чуть помедлил.

— Может быть, и при чём. Когда избавимся от дорогих гостей, поговорим о ней отдельно.

На этом пришлось остановиться: нас уже звали к ужину. Чезаре почти всё время что-то рассказывал мне вполголоса, но я не запомнила почти ничего. Потом мы пожелали друг другу доброй ночи и разошлись.

Разве что дон Федерико и синьор отец напоследок с особенной любезностью пожелали друг другу крепкого здравия и спокойной ночи.

Спать же мне опять благопристойно и целомудренно пришлось одной. Думала хоть Маруццу позвать, пускай полижет, но даже на это не решилась. Ничего, скоро, уже очень скоро, Федерико и Чезаре уберутся восвояси. И тогда я позову к себе Никколо. Или Паоло. Или может даже обоих за раз, надо только у Маруццы спросить, как в таком случае быть. Я же видела, тогда в часовне, как она сразу и с Лукой, и с Гильермо. И если ее дырочку занял Гильермо, то Лука, получается, ей в попу, что ли, засунул? А так можно разве? Обязательно распрошу. Пусть научит. Но это все будет потом, хотя и скоро. Ну а пока, спокойной ночи, дорогая Лючия.

Ночь, впрочем, вышла совсем не спокойной. Мне всё чудилось, будто дон Федерико то карабкается по стене, то стоит где-нибудь в темноте и следит за мной.

Наутро герой моих снов наконец засобирался домой. Во дворе седлали лошадей, слуги затягивали подпруги и привязывали поклажу. Падре Доменико уже сидел в седле и смотрел на наш замок так, словно хотел собственноручно предать его огню.

Чезаре нашёл меня перед самым отъездом.

— Мне страшно оставлять тебя здесь, — сказал он тихо. — После всего, что я узнал.

— Но ты же сам говорил, что синьор отец меня пока не тронул.

— Пока! Лючия, ты словно дева, оставленная в логове дракона. Святой Георгий ведь не сказал принцессе: «Потерпи, может быть, он тебя не съест». Нет, он бросился в бой.

Я не удержалась от улыбки. Интересно, не попадался ли ему среди рыцарских романов Боккаччо?

— Но мой святой Георгий всё-таки уезжает.

Он сразу помрачнел.

— Если бы отец позволил, я бы остался. Или увёз тебя с собой.

— Но он не позволил?

— Сказал, что здесь нужен человек опытнее меня.

У меня внутри тревожно звякнул колокольчик. Я опустила глаза.

— Значит, мне остаётся ждать, когда другой герой придёт и одолеет дракона.

— Придёт, — быстро сказал Чезаре. — Уже скоро. Фра Томмазо деи Барези. Доминиканец. Священник.

— Чезаре, милый, ты шутишь? Священник? Я думала, твой отец пришлёт рыцаря.

— Я тоже так подумал. Отец только рассмеялся и сказал, что не стоит судить о Томмазо по сутане. Он охотник. Один из лучших. Для колдунов и еретиков вроде твоего отчима — настоящая кара Господня. Если увидишь его здесь или хотя бы услышишь это имя, знай: помощь уже близко.

Он помедлил.

— Только моему отцу не говори, что я тебе рассказал. Я обещал молчать.

— Не бойся, Чезаре. От меня он этого не узнает. А ты?

— И я приеду. Отец велел мне не вмешиваться одному, пока не прибудет Томмазо. Но когда придёт время, я тоже буду здесь.

Вот так рыцарь. Святой Георгий спас деву от дракона, а мой — сам позвал дракона к её порогу.

Я вздохнула.

— Всё-таки жаль.

— Что?

— Что спасать меня будешь не ты. В историях о рыцарях за возлюбленной обычно приезжает её паладин.

Чезаре просиял и взял меня за руки.

— Я обязательно приеду. Просто фра Томмазо доберётся немного раньше. Считай его своим ангелом-хранителем. Увидишь его — значит, скоро буду и я.

— Что ж, мне остаётся ждать и надеяться на лучшее.

Я сама поцеловала его на прощание.

— И спасибо тебе, Чезаре. Правда. После того, что ты рассказал, мне было очень страшно. Но теперь, когда я знаю про фра Томмазо, мне гораздо спокойнее.

Он сжал мои руки.

— Всё будет хорошо.

— Теперь я тоже так думаю. Ты меня очень успокоил. Правда-правда.

Через несколько минут они уехали.

Я стояла у ворот, пока всадники не скрылись за поворотом дороги.

Фра Томмазо деи Барези.

Охотник. Один из лучших. Должен приехать внезапно, так, чтобы никто заранее не понял, кто он и зачем явился.

А я теперь знала.

Чезаре, ты даже не представляешь, как я тебе благодарна!

Отец будет гордиться мной!