Сюжет/жанр: Историческое тёмное порно-фэнтези. Италия эпохи Возрождения, альтернативный мир. Поднимается и набирает силу секта, сочетающая католичество с поклонением богине Иштар, библейской Ашере. С соответствующим отношением к сексу(один из источников вдохновения — секс-моды к Crusader Kings 1/2/3).

ГГ — сектант и колдун, младший сын знатного рода, получивший баронский титул за счет выгодной женитьбы на вдове. Вступив во владение, он немедленно начинает развращать своих домочадцев, слуг и подданных, одновременно укрепляя свою власть. С некоторым уклоном в мафиозные методы. Сицилия все-таки.

В основном история идет от лица ГГ, но иногда и от лица второстепенных персонажей. В каждую часть включаю как секс, так и сюжетные сцены. Так же есть РПГ элементы, некоторые вещи проще передать статами. При желании, их можно почти все пропустить без ущерба для истории.

Disclaimer: Действие происходит в паралелльном мире, любые совпадения случайны. Рассказ не преследует цели оскорбить чьи-то чувства, ничего не пропагандирует и ни к чему не призывает.

Антонио ди Филаньере, барон ди Таормина iure uxoris

Замок баронов Таормины

Проснулся я далеко за полдень и еще с четверть часа лежал, тупо глядя в потолок. Наамара-Розалия вытянула из меня больше сил, чем я рассчитывал. Голова гудела, тело ломило, а вставать хотелось примерно так же, как идти босиком на Этну. В декабре.

Вечером, прежде чем вырубиться, я вроде бы успел что-то приказать. Ладно, полежу еще самую малость, соберусь с силами, а потом узнаю, что из этого сделали.

В дверь тихо постучали.

— Да, кто там?

Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнула Лючия.

— Отец, мы так волновались! Вы вчера вернулись едва живой, а Пьетро сказал, что вы исчезли прямо у него на глазах. А потом появились снова. Мама решила, что он пьян, но нет — от него даже вином не пахло. А Маццо подтвердил, что все так и было. Потом вы, даром что едва не падали со скамьи, велели позвать Джироламо, Луку и падре Маттео и приказали им узнать про какую-то Розалию Манкузо. Падре Маттео хотел что-то сказать, но вы слушать не стали, свалились на кровать и проспали три четверти суток. Мы проверяли — вы дышали, но не отзывались.

— И что, они узнали хоть что-нибудь?

— Да, отец. Позвать?

Тут меня прошиб холодный пот. А не забрала ли эта проклятая Наамара у меня, так сказать, заодно и мужскую силу? Упаси святой Джакомо! Такая наверное может, с нее станется! Как проверить?! Тут я вспомнил вчерашнее баловство Лючии и это навело меня на мысль.

— Погоди-ка. Иди лучше ко мне.

Лючия села на кровать и я сразу же притянул ее к себе и поцеловал. Совсем не так, как должен целовать падчерицу приемный отец — а прямо в губы. После короткой удивленной заминки девушка откликнулась на мой поцелуй.

— Синьор отец, вам, кажется, лучше!

Я потянул Лючию к своему паху, скидывая покрывало:

— Помоги прийти в себя!

— Ох, а если зайдет кто, стыда-то не оберешься!

Пересилив опасения, девчонка сместилась вниз и лизнула мой член. Ее тонкие изящные пальчики, украшенные парой золотых колечек, прошлись по моим яйцам и стволу. Вначале ожидаемой реакции не последовало и сердце у меня ушло было в пятки. Но Лючия старалась со всем пылом и страстью молодости, и мой хер отозвался на ее ласки, начав подниматься. Зря я плохо подумал про Наамару. И тут опасения Лючии претворились в реальность. Дверь опять открылась. На пороге стояла моя жена.

— Личетта, озорница...

И тут Белла осеклась. По дорогому платью и усыпанной жемчугом заколке в черных волосах баронесса поняла что над моим хуем усердно трудится отнюдь не горничная. Тут я на всякий случай потянулся к лежащей на сундуке поясной сумке с нужными припасами для заклятий. Вдруг придется улаживать возможную, скажем так, неловкость.

— Лючия, ради пресвятой Богородицы, что это ты удумала?! Белены объелась? Это вообще-то мой муж! А тебе он отец теперь, как мы обвенчались!

Падчерица выпустила мой уже стоячий член из своего ротика, чтобы достойно ответить на неожиданное нападение.

— Ага мама, а сама его с Анжеликой делишь. И знаешь, должно быть, что и на Маруццу синьора Антонио хватает, и на пейзанок каких-то, да и зачем он по тавернам шляется, тоже знаешь. И лишь дочке родной тебе его жалко, да?

— Яблоня от яблони недалеко падает, Белла, любимая, твоя девочка пошла вся в тебя должно быть. Лучше не злись, а иди к нам.

Что-то мне подсказывало что вспышку ревности донны Изабеллы одними словами не погасить. И не только ревности, вмешались еще ее прежние представления о долге и приличиях. Она, кажется, еще считала свою крошку Лючию невинной овечкой. Наконец-то я нащупал в одном из отделений сумки кусочек церковного покрывала.

Mors Pudoris!

Заклятие не на Лючию, а на жену, конечно, у которой остатки прежнего воспитания боролись с влиянием Света Ашеры последних месяцев. А вот юную деву стыд кажется, как-то совсем не мучал. Сила разумеется подействовала, дурь вылетела из головы баронессы. Она послушно опустилась рядом с дочкой. Милый дуэт начал ласкать мой хер в два ротика и два язычка, довольно быстро доведя меня до разрядки. Лючия, почувствовав что я уже близко, в последний момент слегка оттолкнула маму и поймала почти все мое семя в свой ротик. А потом, без всяких подсказок, сладко, взазос, поцеловала Беллу, поделившись уловом. Я решил, пока действует заклятие, ковать железо пока горячо и не скрывать от жены семейные новости.

— Моя замечательная Белла, ты могла этого не заметить, но Лючия уже успела повзрослеть. И она близка не только со мной, но и с братом своим. И не только с ним. Я не сержусь на нее, не сердись и ты.

— Что?! С Джанни?

— Да, например сегодня утром. Ведь было Лючия, а?

В этом я отнюдь не был уверен, просто бил наугад. Но пунцовая мордашка моей падчерицы наглядно показала мне что я не ошибся. Ошеломленная новостями Белла немедленно, не стесняясь меня, полезла дочери под подол, проверять. И нашла на щелке и ножках белые следы.

— Как ты могла? С братом?!

— А вот так и могла. Да ты на себя, мама, погляди. Бык осла рогатым назвал. Все время его дразнишь. Думаешь я не видела? Сама ведь не прочь с сыночком покувыркаться, а?

Слова девушки попали в точку, благородная и еще недавно чопорная и ханжеская синьора Изабелла лишь открывала и закрывала рот, как вытянутая на берег рыба, не зная что ответить. В дверь опять постучали. Я, приличия ради, накинул покрывало, а жена с падчерицей одернули одежды и постарались принять приличный вид. Вошел падре Маттео. Он взглянул на женщин и улыбнулся. Возможно, заметив капельку моей спермы на щечке Лючии. Или другую каплю на очаровательном носике Беллы.

— Синьор, вы вчера спрашивали про Розалию Манкузо. Я помню ее, хотя и смутно, — сказал падре, усевшись напротив. — Повесилась лет пятнадцать назад. Говорили — из-за несчастной любви к мессиру Ферранте Пиньятелли.

— К Пиньятелли?!

Вот это поворот. Неожиданно, прямо скажем. Так-так, очень интересно...

— Именно. Но что-то там было нечисто, кажется. Тогда ходили всякие разговоры, слухи, но потом понемногу сами собой затихли. Лука и мессир ди Ризо утром ходили в Консилио и в Дуомо — искали старые судебные записи и просматривали приходские книги. Позвать их?

— Давай.

Войдя, Лука бросил на хозяек лишь быстрый взгляд, а вот мажордом сначала уставился на баронессу, потом на молодую синьору, потом закашлялся и уставился в пол. Удивлённая таким вниманием, Лючия поспешно схватила с лавки маленькое венецианское зеркальце в серебряной оправе. Ойкнула, убрала с лица следы минета, потом обернулась к мамочке. Ухмыльнулась, слизала каплю семени с ее носика и гордо, как ни в чем ни бывало, обернулась к присутствующим. Маттео и Лука лишь усмехнулись, а вот мессир Джироламо кажется, был готов провалиться сквозь землю от такого бесстыдства. Донна Изабелла же просто сделала вид что ничего особенного не произошло.

Изабелла ди Филаньери

Похоть: (+1) 27

Бесстыдство: (+2) 31

Ревность: (-1) 2

Лючия ди Сансеверино

Похоть: (+1) 27

Бесстыдство: (+3) 25

Шлюховатость: (+2) 22

Ревность: (-1) 5

Секспертиза: (+1) 12

Вагинальный секс: (+1) 21

Оральный секс: (+1) 15

Групповой секс:(+1)1

Инцест: (+1) 7

Беременностей: (+1) 1

Дав дамам привести себя в порядок, Лука заговорил. Джироламо же в основном только поддакивал. Они перерыли приходские книги и старые записи Консилио.

Розалия Манкузо. Одинокая вдова, по слухам — проститутка. Найдена повешенной у себя дома. Наложила на себя руки. Погребена вне освящённой земли.

За несколько дней до смерти соседи жаловались на шум и драку у неё дома. В записи фигурировало имя Ферранте Пиньятелли.

Дальнейшего разбирательства не последовало.

— Почему?

Лука пожал плечами.

— Записано: «за отсутствием оснований».

— Удобно. Кто закрыл дело?

— Мессир Никколо Пиньятелли. Один из городских судей.

— Родственник нашего Ферранте?

— Разумеется, синьор. Двоюродный дядя.

— Он ещё жив?

— Нет, синьор. Умер лет пять назад.

Жаль. С покойников объяснения спрашивать неудобно.

— Заключение о самоубийстве тоже за его подписью?

— Да, синьор. И есть ещё кое-что.

— Что?

— Монна Катерина Алиотта, соседка покойницы, жена каменщика, хотела дать показания по делу.

— Они есть?

— Нет, синьор. Судья решил, что необходимости в них нет.

— Катерина Алиотта — это Катуцца из «Пьяной монашки»?

— Полагаю, что да, синьор. Имя совпадает, по возрасту тоже подходит. И покойный её муженек, кажется, был каменщиком.

— Прекрасные новости, Лука. Пошли за Пьетро. Джанни тоже позови — ему будет полезно послушать. И прикажи подать мне одежду, не слишком броскую.

— Синьор, я могу спросить?

— Да?

— Зачем вам эта давно повесившаяся шлюха?

— Возможно, она и есть решение нашей проблемы с Пиньятелли. Его смерть.

Одевшись и наскоро перекусив, я отправился задать дражайшей Катуцце пару вопросов. С собой, как и собирался, взял Пьетро и Джанни. В последний момент прихватил ещё и Микеле: он без дела болтался во дворе и как раз попался мне на глаза. Мало ли как всё обернётся — возможно, лишняя пара рук сегодня не помешает. Особенно если, убереги святой Джакомо, нам и впрямь придётся раскапывать могилу этой самой Розалии.

В этот час посетителей в таверне ещё не было. Когда мы вошли, всё семейство занималось уборкой после вчерашнего вечера и приготовлениями к новому дню: кто-то протирал столы, кто-то сгребал мусор с пола, из кухни доносился звон посуды. Завидев меня, все разом оставили работу и поклонились, ожидая, что я объясню цель своего визита.

Тут-то я и заметил постороннюю.

На лавке у входа сидела женщина лет тридцати, одетая скромно и просто, но опрятно. Среднего роста, круглолицая, чуть полноватая, хотя до настоящей полноты ей было далеко. Тёмные волосы убраны под чепец, брови густоватые, черты лица самые обычные. Не красавица, но и не дурнушка — из тех женщин, мимо которых на улице пройдёшь и через минуту уже не вспомнишь.

Я вопросительно поднял бровь.

— Это монна Рита, то есть Маргарита, синьор. Жена Паоло Руссо, что вином торгует, — пояснила Катуцца. — У них лавочка неподалёку от Дуомо, по дороге к Мессинским воротам. В основном вино на розлив продают, да кое-что держат для постоянных покупателей. Паоло этот к нам зачастил, ну и, видать, поиздержался. Так жену свою прислал, пусть, мол, подработает.

Ха, неплохо. Действует благословение-то. Добрые горожане своих жен в бляди начали отправлять. Открыто. А за закрытыми дверьми и ставнями наверняка еще больше угодного Ашере происходит. Это я знаю точно, ведь святой алтарь набирает силу куда как быстрее чем еще месяц назад.

Реакция же Пьетро, моего верного, но грубоватого слуги, и, заодно, сводного брата, была более приземленной. Мысли о божественном посещали его редко.

— Эй, Рита, да? Ты понимаешь что тебе надо будет ебаться со всеми кто заплатит? Кочевряжится и целку мне тут изображать не будешь? Недотроги мне на хуй не сдались.

— А чего мне кочевряжится-то? Паоло мой деньги вон, на энту Катуццу с Ниной тратит. При всем моем уважении. Я ему, жена его законная венчанная, выходит не по нраву уже. Другие цветочки ему, кобелю похотливому, сталбыть нужны. Я троих ему выносила и вырастила, не считая еще тех четверых ангелочков что совсем маленькими Господь к себе прибрал. А ему, Паоло то моему, выходит что до этого дела, как свинье до псалтыря А теперь он сам сказал, мол иди, ноги раздвинь, монеты в дом принеси, а то чего сидишь как мышь. Так и сказал, что мол как мышь сижу. Как мышь! Вот и пусть узнает, как эта мышь серая другим-то люба. Раньше ко мне соседи-то порой подкатывали, я им от ворот поворот давала завсегда. Дура! Нет, синьор Пьетро, все сделаю, что надо.

— Сосать умеешь?

— Это как?!

Тут я подумал что, будучи по своей природе господином добросердечным, могу и помочь глупой и темной бабе.

— Эй, Нуцца, иди-ка сюда. Покажи Рите как хер сосать, а то она столько лет на свете прожила, а таких вещей и не знает.

Рыжая девчонка препираться не стала. Встав на колени и моментально приспустив с меня штаны, опыт явно сказывался, служаночка ловко заработала язычком, время от времени запуская головку моего постепенно крепнущего члена к себе за щеку. Явно старалась чтобы Рите было хорошо все видно, во всех деталях.

Щеки мужниной женушки, глядя на это, начали наливаться пунцовым.

— Это, это, это как же?! Срам и стыд-то какой!

— Эй, как тебя, монна Маргарита, давай, учись у молодухи, а не просто пялься, как баран на новые ворота.

Пьетро явно решил, не откладывая, прямо сразу и испытать решимость торговки встать на путь шалавы. Он столкнул бабу со скамьи на пол, встал, горой возвышаясь над ней, развязал штаны и хлопнул ей по губам своим членом.

— Ой, у вас, синьор Пьетро, куда как больше чем у моего Паоло...

— Соси давай, смотри чего Нуцца делает и повторяй. Зубы еще при себе держи, помни. И это, ты кроме муженька твоего, еще с кем-то еблась?

— Нет, синьор Пьетро, только с ним всю жизнь, вы вторым будете.

Мой малость нетерпеливый слуга тут еще раз хлопнул болтушку по губам, напоминая зачем она здесь. Та поперхнулась, кажется даже хотела перекреститься, но все-таки открыла рот и робко взяла в него хуй откупщика. Пьетро дал ей чуток привыкнуть, а потом мягко, но крепко положил ручищу Рите на затылок, глубже насаживая ее ртом на свой член. Та терпела, стараясь осилить новое для нее ремесло. Мне тут пришла еще одна идея.

— Эй, Пеппе, давай, трахни свою мамку. Покажи достопочтенной монне Маргарите какие у вас тут порядки, пусть посмотрит.

Торговка лишь замычала, пораженная таким непотребством. Может она и хотела что-то сказать, но рот ее был занят хуем Пьетро. Джанни же с Катуццей с радостью откликнулись на мой приказ. Хозяйка таверны уселась на лавку, оперевшись спиной на стол и завернув короткий подол, обнажив мохнатую пизденку. Сыночек же ее был, кажись, готов всегда. Стручок его уже стоял. Хотя и не столь маленьким был этот самый стручок. Присев перед маменькиной дырочкой, он некоторое время старательно ее вылизывал а потом, заботливо убедившись что мамуля готова, засадил ей. Катуцца тем временем высвободила свои полные молока сиськи, давая Джузеппе немного пососать из них.

Микеле и Джанни, оставшиеся без дела на этом празднике, вопросительно взглянули на меня. Я одобрительно кивнул. Мой пасынок выбрал оставшуюся без внимания Нину. Сев на лавку, он усадил потаскуху прямо на свой член. Страстно обняв молодого господина, шлюшка слилась с ним в поцелуе и заскакала на его хуе. Джанни отвечал, целуя служанку, подаваясь навстречу ей бедрами, насаживая поглубже.

Стражник же решил осчастливить неопытную Риту. Пьетро понял намерения боевого товарища и уселся на лавку, заставляя женщину податься вперед, привставая с колен. Микеле воспользовался открывшейся возможностью и тут же завернул ей ее длинную юбку на задницу. Проведя ладонью по пизде он убедился что та уже достаточно мокрая. Мне вообще показалось что там уже просто хлюпало. И, убедившись, Микеле взял начинающую блядь сзади, начав, на пару с Пьетро, сношать ее сразу и в рот и в киску. Правильно, пусть первый опыт почтенной монны Риты с кем-то, помимо мужа, будет ярким и запоминающимся.

Ладно, минет это прекрасно, но я был в настроении все-таки трахнуть эту пухленькую куклу Нуццу. Полагаю, Рита уже поняла что делать, и дальнейшая демонстрация была необязательной. Пьетро, во всяком случае, не жаловался. Мастерство придет с опытом. Мой член выскользнул из похотливого ротика трактирной девки. Я завалил Нуццу на стол и закинул ее ножки себе на плечи, задирая ей юбку и открывая доступ к начавшей покрываться рыжим пушком щелке. Деревянные башмаки слетели с нее и с грохотом упали на пол. Катуцца, увидев что я делаю, перестала подмахивать сыночку и в прострации посмотрела на меня.

— Синьор, дон Антонио! Что вы! Не надо, синьор, Нуцца еще невинна!

— Мама, уже нет! Еще седмицу назад, когда ты спала, я ходила в замок и Его Милость заплатил мне за мою невинность целый золотой тарен! Двойной! Как и обещал! А потом я еще туда ходила, и синьор, и стражники мне еще заплатили и теперь у меня есть и двойной тарен и целых четыре серебряных дуката! Я хотела тебе все отдать и рассказать, но как-то не решилась еще. А теперь, раз ты все знаешь, я смогу тебе и Нине и в таверне во всем по вечерам помогать. А не только хуи сосать и вино разносить! И тебе с сестренкой легче будет!

Я, порадовавшись про себя дочерней почтительности Нуццы и ее заботе о маме, направил тем временем свой член в ее тесную щелку. Катуцца, увидев воочию отсутствие крови, наконец-то поняла что дочка ее не обманывает. Горестный вздох женщины оборвал ее собственный сынок, которому надоело слушать препирательства и он опять принялся трахать мамку.

Один за одним мы кончили. Сначала Пеппе спустил в Катуццу, затем Джанни заполнил Нину а Микеле Риту. Вскоре и я накачал своим семенем сладкую пещерку Нуцци. Дольше всех продержался Пьетро. Оно и понятно, у Риты это был первый отсос. Но старательность торговки принесла в конце концов свои плоды и парень обкончал ее круглую мордашку. Та удивленно заморгала и протерла рукавом лицо, не зная что делать дальше. У девок тоже получилось кончить, кроме что разве этой самой Риты. И тут я услышал голос Силы:

Задание «Нежданные чаевые 2» выполнено! Вы любите оставлять продажным девицам подарочки на память.

Прогресс задания: Проституток забеременело от вас 10/10

Награда: Мария Магдалена, святая блудница, благословляет вас за ваши неустанные труды. Вы и внушаете доверие, и возбуждаете всех, кто торгует своим телом.

+3 к проверкам убеждения при общении с проститутками.

+5 к начальному возбуждению всех проституток при общении с вами.

Выходит, Нуцца получила от меня сегодня немножко больше, чем рассчитывала. Через девять месяцев семейку Алиотта ждет пополнение. Если выкидыша или еще чего не случится, конечно. Нина тоже брюхата, Пьетро говорил как-то что ее по утрам тошнило и лунная кровь не пришла. Может стоит и мамашку их Силой проверить, хотя что мне до нее. Всех гулящих девок на бастардов проверять - серебряных колечек не напасешься. Если залетит — Пьетро доложит.

Ладно, я сюда вообще не за этим пришел. Я дал знак Пьетро и тот немедленно начал командовать своими блядями:

— Эй, Нина, чего стоишь как столб на площади? Давай, отведи монну Риту во двор и покажи ей где умыться. Да найди ты ей чего попригляднее. А то в этом тряпье на неё разве что слепой позарится.

Пьетро хотел отослать и Нуццу, но я решил её оставить. Девица показалась мне бойкой и толковой, да и секретов особых мы обсуждать не собирались. Пусть послушает — глядишь, найдётся для неё какое-нибудь дело. А вот Микеле я отправил наружу, сторожить вход.

Дождавшись, когда Микеле, Рита и Нина уйдут, я спросил Катуццу про Розалию. Улыбка сразу сошла с её лица.

— Знала её?

— Знала, синьор. Ещё как знала. Я тогда совсем молоденькая была, а она жила неподалёку. Муженёк её, Тури, рыбаком был. Утонул в непогоду — вышел в море, да святой Николай не уберёг. А ребёночка их... Господи, прости, уж и имени не вспомню. Маленький совсем был. Через месяц Господь и его к себе прибрал.

Катуцца перекрестилась.

— Вот после того Розалия и стала... за деньги. Ну, сношаться с мужчинами. Она меня потом и научила: коли Дженнаро моему вино милее собственной жены, так и мне, мол, нечего сидеть у двери да ждать, пока он напьётся. О себе тоже думать надо. Я тогда по ее наущению ведь впервые и согрешила, синьор, прости меня святая Агата. Пока Дженнаро с дружками кувшин осушал, я с Джако, портным, спуталась. Он мне потом отрез хорошей ткани на платье подарил. Да и куда ласковей этот Джако был, чем мой Дженнаро.

— И потом Розалия повесилась из-за любви к Ферранте?

Катуцца даже рот приоткрыла.

— Это вам кто такую глупость наговорил, синьор? С позволения вашего.

— Так записано в старом протоколе Консилио.

Она посмотрела на меня так, словно едва удержалась от чего-то куда менее почтительного.

— Простите меня, синьор, но там чушь написана. Господь свидетель, чушь. Я ещё тогда хотела всё рассказать, да меня и слушать не стали. Розалия? Вешаться из-за мужчины? Да ещё из-за Ферранте? Это же курам на смех. Скорее Этна снегом до самого моря зарастёт.

— Они были любовниками?

— Любовниками... — Катуцца фыркнула, но тут же спохватилась. — Простите, синьор. Когда платил — она с ним трахалась. Когда другой деньги приносил — трахалась с другим. А Ферранте это всё поперёк горла стало. Втемяшилось ему вдруг, что Розалия должна принадлежать ему одному.

— А она?

— Послала его. Куда подальше. Простите, синьор.

Катуцца налила себе вина и, поколебавшись, отпила.

— Почему?

— Да потому что свободу любила. И ремесло своё тоже любила. Как и я сейчас. Тогда-то я стеснялась еще, а сейчас поняла что права она была. Простите, синьор, я так. А Ферранте был женатый, ревнивый, злой да ещё и скупердяй. Розалия сама зарабатывала недурно, так что ради него под замок садиться ей никакой нужды не было. Да и не любила она его ни на медяк. А он ещё и руки распускал. Несколько раз бил её, когда она ему перечила. Нужен ей был этот Ферранте как коту постный день.

— А потом?

— Потом она забрюхатела. Второй раз уже после смерти Тури. В первый раз дитя потеряла — едва срок подошёл, как кровь пошла, и всё. А тут Ферранте и вовсе разум потерял. Стал твердить, будто ребёнок его, а раз его — значит, Розалия должна со всеми порвать и жить только для него.

— И что она?

— А Розалия дурой не была. Слушала его, слушала — и согласилась.

Я поднял бровь.

— Быть только его?

— Да святой Пётр с вами, синьор, конечно нет. — Катуцца впервые за весь разговор усмехнулась. — Согласилась, что ребёнок якобы от него. И денег потребовала. Сказала: коли дитя твоё — плати. А не заплатишь, пойду к твоей жене и всё ей расскажу. Хотя уж кто там был отцом... Один Господь ведает. С кем только Розалия не спала.

— И Ферранте?

— Тут он сразу все прежние песни забыл. Заорал, что она шлюха, что ребёнок может быть от кого угодно, стал требовать всё назад, а потом избил её. А я ещё подумала: чего же ты, пес паршивый, прежде по всей округе трубил, будто дитя твоё?

Она осеклась.

— Простите, синьор.

— Продолжай.

— Это было за два дня до её смерти.

— За два дня?

— Да, синьор.

— И тогда она вдруг повесилась от несчастной любви.

Катуцца горько усмехнулась.

— Вот именно. А судьёй тогда был родич Ферранте. Дядя его, кажется. Когда я пришла и хотела рассказать, что знала, он велел меня выставить за дверь. Сказал: стану чернить доброе имя уважаемого мессира Пиньятелли — сама перед судом окажусь. И уж тогда, мол, пожалею, что язык длиннее, чем Господь положил.

Она опустила глаза.

— Я и испугалась, синьор. Молодая была. Муж, дети... Что я могла против таких людей? Мышь против кота.

— А Розалию после этого отказались хоронить в освящённой земле. Как самоубийцу.

Катуцца медленно кивнула.

— Да, синьор. Даже после смерти ей покоя не дали.

Да, головоломка понемногу начинала складываться. Теперь мне было что обсудить с Розалией. Если, конечно, удастся её встретить и при этом остаться в живых. Я уже понимал, кто ей нужен и что удерживает её на этом свете. И этого человека я с величайшей радостью ей предоставлю. Но при чём здесь Наамара? Какое отношение она имеет к Розалии?

Катуцца рассказала всё, что знала. Тем временем на улице окончательно стемнело — в декабре, накануне Рождества, солнце над Таорминой долго не задерживается. Я собрал своих людей, и мы двинулись обратно к замку.

У вчерашнего переулка я всё же остановился.

— Розалия, — негромко позвал я. — Наамара?

Тишина. Я подождал. Ничего. Что ж, если бы она явилась по первому зову, это было бы уже чересчур удобно. Найду. По её воле или без неё. В конце концов, можно отыскать могилу Розалии и попробовать вызвать её там.

Занятый этими мыслями, я почти не смотрел по сторонам. И совершенно напрасно. Первый щелчок я едва услышал. Следом почти одновременно — ещё два.

Микеле вскрикнул и согнулся, прижав руку к боку. Пьетро качнулся: арбалетный болт вошёл ему в бедро. Третий ударил меня в предплечье, выбил несколько колец из кольчужного рукава под дублетом и, потеряв силу, распорол мясо. Левая рука сразу онемела.

Из темноты выступили четверо. Лица обмотаны платками, видны одни глаза. Трое уже бросили арбалеты и шли на нас с клинками. Четвёртый остался чуть позади, торопливо возясь со своим оружием.

Вот ведь я дурак. Сколько раз я сам учил других: тёмная улица, незнакомые окна, переулки по обе стороны — смотри не под ноги, а вокруг. И что сделал сам? Шёл и размышлял о мёртвой шлюхе, живом трупе и фиолетовом чуде, словно гулял по собственному саду. Дожил.

Микеле, похоже, совсем потерял голову. Он бросился бежать. И выбрал единственное направление, которое выбирать не следовало: прямо мимо одного из убийц. Тот просто шагнул ему навстречу. Короткое движение клинка — и меч вошёл Микеле под рёбра.

Микеле сделал ещё два шага, словно не понял, что произошло, а потом ноги у него подломились, и он рухнул на камни.

— Сволочь!

Джанни взревел и кинулся на убийцу. Зелёный мальчишка. Он не понял, что именно этого от него и ждали. А я понял. На несколько мгновений позже, чем следовало. И эти мгновения уже стоили Микеле жизни.

Один из брави сошёлся с Пьетро. Ещё один оказался передо мной — и атаковать не спешил. Он знал своё дело. Я сделал пробный выпад. Он отступил на полшага, отвёл клинок и снова закрылся.

Так-так. Убивать меня самому ему вовсе не требовалось. Он видел, что в честном бою я сильнее. Значит, его задача была проста: удержать меня здесь, не дать помочь остальным. Пока его товарищи разберутся сначала с Микеле, потом с Джанни, потом с раненым Пьетро.

А уж после они навалятся все вместе. Хорошо придумано. Плохо лишь то, что я позволил им начать бой на их условиях.

Будь на мне полный доспех, а в руках полэкс, я бы ещё поспорил со всей четвёркой. Помнится, под Кербалой, когда наша жандармская рота врубилась с фланга в гвардию халифа, я самолично отправил в ад не меньше полудюжины магометан. Но тогда подо мной был конь, на мне — железо с головы до пят, а вокруг — свои.

Сейчас у меня были раненая левая рука, которой я уже не мог толком держать кинжал, спада в правой и трое товарищей, занятых каждый своей бедой.

Прекрасно. Барон ди Филаньере, опытный воин, наёмник, маг и великий знаток чужих ошибок. Попался в засаду на тёмной улице, потому что замечтался.

Я ударил в голову. Он закрылся. Ложный перевод вниз, снова наверх. Зацепить его клинок, заставить раскрыться. На гарде у него одно боковое кольцо — пальцы защищены плохо. Срубить кисть, и этот молодец больше не боец.

Есть!

Нет. В последний миг он успел подставить кинжал. Дьявол.

Вот тут бы я его и достал своей левой рукой. Кинжалом под рёбра — и конец. Если бы проклятый болт не превратил эту руку в бесполезный кусок мяса. Снова выпад. Парирование. Финт. Отход. Время. Проклятое время.

Сам виноват. Надо было ещё после первого разговора с Пиньятелли удвоить охрану. Надо было не таскать за собой мальчишек и случайно подвернувшегося Микеле, а взять людей, умеющих держать строй. Надо было хотя бы приказать смотреть по сторонам.

Но нет. Я ведь барон. Я ведь умею фехтовать. Я ведь пережил Кербалу. Так мне, дураку, и надо.

Джанни тем временем был хорош. Да что там — очень хорош. На турнире он бы блеснул. Даст Иисус, ещё когда-нибудь и блеснёт. Только я этого, похоже, уже не увижу.

Он обменялся с противником несколькими ударами и даже достал его. Отбив клинок браво в сторону, Джанни рванулся вперёд и полоснул кинжалом по лицу. Кожа на щеке разошлась. Брызнула кровь. Но всего лишь щека. Целил, наверное, в глаз. Не попал. А это был не турнир. И даже не поединок.

Четвёртый убийца бросил возиться с арбалетом и подскочил к Джанни сзади. Я увидел движение.

— Джанни, сзади!

Поздно. Первый удар пришёлся в бок. Кольчуга под дублетом выдержала, но сын охнул и пошатнулся, на мгновение открывшись перед своим противником. Второй удар пришёлся уже по ноге. Джанни рухнул на колено. Попытался подняться. Ещё один удар — ниже бедра. Кровь сразу побежала по чулку. А затем навершие меча опустилось ему на затылок. Джанни рухнул лицом на мостовую и больше не шевельнулся.

— Джанни!

Бесполезно. Вот тебе и цена моей беспечности.

Микеле скорее всего мертв. Джанни лежит в крови, мертв, жив — кто знает.

И это я привёл их сюда. Ладно, разбираться с этим будем потом. Если будет потом.

Пьетро тем временем сцепился со своим противником почти у самой стены.

Пьетро был здоровенный, сильный мужик, переживший достаточно уличных драк, чтобы не бояться клинка и понимать, какой именно фокус хотят провернуть убийцы. Вот только болт, пробивший его бедро, всё портил.

Хромая, он не мог ни быстро разорвать дистанцию, ни отступить ко мне, не подставив спину. Значит, оставалось одно. Сначала прикончить своего. Пьетро рубил яростно, напирая на противника и стараясь задавить его одной силой. Но браво был быстрее. И, чего уж там, обучен лучше.

Наконец Пьетро озверел окончательно. Он взмахнул тесаком обеими руками и вложил в удар всю свою медвежью силищу. Браво подставил спаду.

Зря.

Клинок вылетел у него из руки и со звоном ударился о стену. Сам убийца успел отскочить, но тесак всё-таки распорол ему предплечье. Пьетро рванулся вперёд, желая добить его. И слишком сильно подался корпусом. Кинжал браво немедленно вошёл ему в здоровую ногу.

Пьетро взревел. А к нему уже шли двое, покончившие с Джанни. Укол в бок. Удар по руке. Пьетро ещё пытался отбиваться. Ещё удар. Он рухнул на колени.

Последнего я почти не увидел. Только заметил краем глаза, как Пьетро завалился на мостовую и под ним стала растекаться чёрная в сумраке лужа.

И именно тогда я наконец поймал своего противника. Он ответил на выпад. Я ждал этого. Перевёл клинок, скользнул вдоль его спады и рубанул по кисти. Три пальца отлетели куда-то в темноту. Спада со звоном покатилась по мостовой.

Поздно. Слишком поздно. Ещё минуту назад это был бы выход. Теперь — просто маленькое утешение.

Чёрт побери, кто же это? Ревнители чистоты? Ферранте Пиньятелли? Старые враги дома Филаньере? Кто-нибудь, кого я когда-то обидел и даже не удосужился запомнить? Похоже, ответа я уже не узнаю.

Трое надвигались на меня. Четвёртый, тот самый, которому я отсёк пальцы, отступил на пару шагов и перехватил меч левой рукой.

Итого четверо. Трое ранены, но ни один не настолько, чтобы перестать быть опасным. У одного располосована щека, у другого рука, третий теперь семипалый. И я тоже ранен. Причём хуже, чем мне хотелось бы.

Сила? На несколько мгновений остановить одного. Может быть, спутать двоих. Если повезёт. Но для этого нужно сунуть руку в поясную сумку, достать компоненты, произнести слова...И всё это, желательно, пока меня не режут на куски.

Нет. Не успею. И ведь сумка была у меня под рукой всё это время. Стоило заметить засаду на пять секунд раньше — пять жалких секунд — и всё могло пойти иначе. Пять секунд. Вот сколько иногда стоит человеческая жизнь.

Я быстро оглянулся. Не знаю, живы ли Джанни и Пьетро. Но их не добивают. Значит, нужны не они. Нужен я. Хорошая новость. Если выживу, обязательно посмеюсь.

На мою спаду вдруг полетел плащ. Старый трюк. Я отшатнулся в сторону и сразу бросился на семипалого. Именно он был слабым местом. Левой рукой драться он умел. Но далеко не так хорошо, как правой. Удар. Парирование. Ложный выпад. Ещё удар. Я шагнул ближе и пнул его в живот. Он согнулся. Мой клинок полоснул его по бедру.

Я толкнул его плечом и рванул в переулок. Вот оно. Бежать.

Медленно. Слишком медленно. Сзади свистнул клинок. В бедре вспыхнула такая боль, что перед глазами потемнело. Меня достали. Не глубоко — нога ещё держала, — но чулок уже становился мокрым и липким от крови. Я бежал. Сзади грохотали шаги. Близко. Каннах в пяти, не больше. И приближались.

Ну конечно. Сначала сам влез в засаду, потом решил бегать наперегонки с четырьмя людьми на разрезанной ноге.

Отличный план, Антонио. Один лучше другого. Больно. Господи, как же больно. Ещё несколько шагов — и нога откажет. Вот и всё. Так глупо. Не в бою. Не под стенами города. Не от обладателя силы. Не от охотника - ревнителя чистоты.

В грязном переулке, потому что я решил, будто мне ничего не грозит. Каким же самоуверенным идиотом я оказался.

Я зацепился носком за камень. Пошатнулся. Упал в сторону стены. Ну всё. Добегался. Я уже ждал клинка в спину. Но убийцы пронеслись мимо.

Один. Второй. Третий. Я даже успел увидеть их со спины. За поворотом послышались ругань и удивлённые крики. Они были рядом. Совсем рядом. Но почему-то меня не видели.

Я медленно поднял голову. Иисус, Ашера и все святые небеса...

Никогда бы не подумал, что вид полуразложившегося трупа с кожей цвета старого воска и длинным раздвоенным языком покажется мне самым прекрасным зрелищем на свете.

Розалия шла прямо ко мне. Одна её рука почти оголилась до кости; с пальцев и предплечья свисали тёмные лохмотья плоти.

Она посмотрела на меня. Потом — на троих убийц, которые метались в каких-нибудь двух шагах, ругались и озирались по сторонам, словно я растворился в воздухе.

— Дон Антонио, — сказала она почти приветливо. — Если я не ослышалась, вчера ты назначил мне свидание. Я вовремя?

Она чуть склонила голову.

— Или ты занят и хочешь вернуться к своим друзьям?

Костлявая рука указала в сторону брави.

— Нет, прекрасная Розалия, — выдохнул я. — Ты как раз вовремя.

Я никогда в жизни не был так рад видеть мертвеца.