Джованни ди Сансеверино, наследник баронства Таормина

Замок баронов Таормины

Когда Никколо с Паоло прискакали, наперебой горланя что корсары выбили из седла барона, а они сами еле унесли ноги, я с трудом удержался чтобы не снести трусам их дурные бошки. Но на счету был каждый боец. Я просто тогда шептал про себя: «Святой Панкрацио, храни наш дом; святая Агата, не дай огню пожрать нас; святой Калоджеро, покарай гнусных мавров». Но святой Калоджеро не услышал моих молитв: королевские галеры из Мессины пришли слишком поздно, когда алжирцев уже и след простыл.

И позже, когда нашли и принесли изуродованное отца, я не мог забыть о долге. Каким бы юным я не был, мне было нельзя плакать, нельзя было показать оставшимся людям слабость. Маленькие Тони и Катерина — вот те плакали несколько дней напролет. А Лючия, чтобы люди не видели ее слез, заперлась в своей комнате.

Потом все шептались, за кого теперь выдадут мать, и каким человеком окажется тот, кто войдёт в дом моего отца и станет распоряжаться нами. Братья мамы и кузены отца через несколько месяцев нашли ей подобающего жениха. Ни маму, ни тем более меня, и не подумали спросить. Я ненавидел саму мысль о ее новом муже, но всё вышло лучше, чем могло быть. В своей жизни, Иисус свидетель, я мало что видел, кроме нашего замка, окружающих земель, ну и городка Таормины. Ну еще замок синьоров ди Адрано, куда отдал меня отец в качестве пажа на пару лет. Но он мало отличался от нашего, разве что там я не был молодым синьором и слуги вели себя со мной погрубее. Даже в соседних Мессине и Катании я был всего несколько раз. Да и то, ненадолго. Так что путешествие в Матеру, через Мессину, Реджио и Таранто, было само по себе приключением.

А там Пьетро, слуга синьора Антонио, повел меня в «Три Сосны», таберну с гулящими девками. С которыми я и сделал первый раз то, что падре Матео учил не делать до святого брака, да простит меня Бог! Я же до этого только целовался, с Розой, шебутной дочкой синьора ди Адрано, ну и Анной, служанкой синьоры, когда пажом был. Да, еще когда в Таормину вернулся, парни сказали зажать Маруццу в углу и потискать. Я так и сделал, та лишь хихикала. А потом налет корсаров и было уже не до того. Я и не думал что до свадьбы что-то большее может произойти, отец с матерью меня в строгости воспитывали. А в Матере, казалось, все были распутны. Как они одевались — и у мамы, и у меня румянец наверное не сходил со щек, стыдно было смотреть. А картины, статуи! Пьеро еще мне сразу сказал, что служанки здесь тоже себя не особо-то блюдут, и прав оказался. И потом, вдобавок к служанкам похотливым, мы с ним еще несколько раз к гулящим девкам ходили. Так здорово мне еще никогда в жизни не было!

И когда вернулись в Таормину как-то вдруг оказалось, что мать уже души не чает в новом муже: я давно не видел её такой счастливой, такой живой. А ее наряды — она стала одеваться как, прости святой Джузеппе, блудница, как те родственницы синьора Антонио в Матере. Наверное, это должно было бы меня ранить или возмутить, но, прости меня святая Лючия, меня это только радует. И еще: Я видел мамину грудь! И даже не один раз. И он меня так нежно прижимала к себе! Еще раз прости меня Пресвятая Дева, я не должен так думать о своей матери, но мне это нравится! И мое естество окрепло и напряглось, когда она меня обняла и когда я увидел ее голые груди. И она заметила, и провела рукой по нему. Через сукно, но провела! А синьор Антонио, он все видел, но лишь засмеялся и сказал что и он так, со своей матушкой, синьорой Кьярой. И Пьеро тоже мол со своей грешил. Я не знаю, верить ему или нет. Это же неправильно, но так приятно об этом думать. Спаситель, я должен покаяться и станет легче, я знаю, это грех, но какой сладостный.

Ладно, прочь эти нечистые мысли. Но синьор Антонио не только осчастливил маму. Чем больше я смотрю на него, тем больше поражаюсь: он видит то, чего не замечают другие. Слуга ещё только отводит глаза — а барон уже знает, что тот лжёт. Он не шумит, не мечется, он просто поводит взглядом, указывает пальцем на на слабое место, и виновный сам бледнеет и признается. «Святой Калоджеро, — думаю я иногда, — вот бы мне такую же твёрдость и такую же сноровку». Даже отец, будь он жив, не понял бы всего так быстро. Мне стыдно за эту мысль, и всё же она верна. Синьор Антонио не так уж старше меня, чтобы я мог называть его отцом без неловкости, но с каждым днём это все естественней. Он учит меня держать лицо, слушать молчание людей, не верить первым словам и не показывать, что ты уже понял правду. Быть может, кровь решает не всё. Быть может, отцом становится тот, кто поднимает дом, когда прежний господин пал. И если это тоже грех — пусть святой Панкрацио рассудит меня; но я, по правде сказать, очень доволен, что именно синьор Антонио стал нам опорой.

И, кстати, о грехах — навстречу бежит Томаззо, докладывает, что какие-то две крестьянки стоят под воротами, просят пустить. Кажется я знаю кто это может быть. Иду с парнем на башню и точно: Марта и Филуцца, старые знакомые. Которым мы, как сказал синьор Антонио, улучшили породу. Филуцца настоящая блудница — она же ведь с отцом своим согрешила, и даже понесла от него. Мой настоящий отец — тот бы стер в порошок и ее и всю ее семью за такое преступление против божеских законов. Хотя....я не знаю, узнал ли бы он про это вообще. Если подумать, наверное нет. А синьор Антонио узнал — и лишь посмеялся, спаси святой Пьетро его грешную душеньку. Я тоже хочу быть таким как он, понимать обман с первого взгляда, знать все и про всех. Значит надо учиться у него, о пресвятые угодники, опять эти мысли. Ладно, так что там с этими простолюдинками? И так понятно зачем они здесь, даже не нужно слушать их путанные объяснения. Помня наказ барона не вспугнуть дона ди Ризо раньше времени, я приказываю им и дальше ждать под воротами, а сам иду к отцу, тоесть к синьору Антонио.

У дверей баронских покоев меня ждет сюрприз: Лючия, моя младшая сестричка, припала к чуть приоткрытой двери и завороженно смотрит в щелочку. Я иду на цыпочках, рассчитывая незаметно к ней подкрасться и напугать, но слух у нее оказался чуткий. Когда мне оставалось до нее всего три-четыре шага, она услышала шорох моих башмаков по камню пола и чуть не подпрыгнула до потолка, даром что до него было не меньше пары канн. Но, несмотря на испуг, она не заорала, хотя обычно любит повизжать как резанная, при любом удобном и неудобном случае. Увидев меня, ее карие глазенки гневно сверкнули, а на ее чуть смуглой мордашке отобразилась целая буря чувств.

— Дурак ты братец и шутки твои дурацкие - прошептала она, не оценив мои усилия.

— Смотри лучше сюда — и она присела на корточки, давая мне тоже возможность заглянуть что же там, в спальне. Я воспользовался приглашением. О Господи Иисусе! Моя мать лежала голая, точнее обнаженная, в одном ожерелье и серьгах, на кровати, бесстыдно раздвинув ноги. А голый, эээ, обнаженный, синьор Антонио стоял и совокуплялся с ней, закинув одну ее ногу себе на плечо, так что мамино срамное место было раскрыто как цветок. И нам, даже отсюда, было видно как в нем ходит в зад-вперед естество синьора. Но это было еще не все. Личетта, старшая дочка этого самого дона ди Ризо и горничная матушки, целует хозяйку в губы, лижет возбужденно стоящие соски ее грудей. Мама же не только не возражает против этого бесстыдства, а стонет и извивается под ласками мужа и своей горничной.

Я было подумал что не след Лючии на такое блудодейство смотреть. Но решил что пока еще сам чуток посмотрю, одним глазком, только чтобы удостовериться что матушку не обижают. Ну а выгнать пронырливую сестренку всегда успею. Еще и наругаю строго, чтобы больше такого ни-ни. Да, точно, обязательно наругаю, пусть знает. Тем временем в спальне происходящее двигалось к развязке. Сначала мама мелко задрожала, обхватив ногами мужа, а через минуту он, крепко поцеловав ее, отстранился. Его обмякший член выскочил из лона баронессы, и оттуда стали вытекать, одна за одной, белые капли. Синьора раскинулась на кровати, тяжело дыша. Я уж думал что все, как вдруг барон что-то сказал Личетте. И горничная, соскользнув с ложа на пол и присев, ловко облизала член своего хозяина, убрав с него остатки жизненного сока. А затем она поспешила к госпоже, начав вылизывать ее срамную пещерку. Только тут я понял, что мы расположились у чуть приоткрытой двери так, что личико сестры почти упирается мне в штаны. В которых за это время произошли изменения — мой собственный орган из-за увиденной срамоты напрягся, туго натянув сукно. И Лючия это заметила, проведя ручками прямо по моему мужскому достоинству. Ну, не прямо, а через ткань. Я застонал от наслаждения, но быстро опомнился, взмахнул руками чтобы прогнать забывшую стыд и совесть и сестру, задел рукою дверь и — мы ввалились в спальню, растянувшись на полу у ног голого, нет, обнаженного, синьора Антонио.

Личетта взвизгнула, она как раз целовала своим полным семени ртом баронессу. Однако ни барона, ни маму наше неожиданное появление ничуть не смутило. Мама притянула служанку к себе, продолжив поцелуй и даже не позаботившись свести ножки вместе. Ее лоно, в котором, несмотря на старания горничной, еще оставались следы спермы, было меньше чем в десятке пальми от моих глаз. Синьор Антонио же стоял перед нами, не прикрываясь. Взор сестренки был прикован к его теперь повисшему органу, так же как мой был прикован к маминой... Святая Агата! Бесстыдная сестрица просто пялилась на голого отчима. Вот же зараза! Куда вся скромность подевалась у чертовки! А он лишь усмехнулся:

— Вы, детишки, по делу пожаловали или просто любопытствуете? — Я понял что вот, услышал меня святой Калоджеро, дал мне шанс оправдаться:

— Отец, я по делу. Пришли те две, - я бросил взгляд на Анжелику и, вспомнив кто ее папа, передумал называть просительниц, - ну, которых ты ожидал, хотят с тобой поговорить. Прости, я случайно так, должен был постучаться. И Лючия еще за мной зачем-то увязалась - решил я заодно благородно выручить сестру из неприятностей. - Она не должна была это видеть, это моя вина!

— Ха, ничего Джанни, бывает. Ты молодец что сразу мне доложил, ничего страшного не произошло.

— Эй, Личетта, хватит там лизаться, подай мне мою одежду, а затем помоги и синьоре.

Горничная, казалось, была готова от стыда провалиться сквозь землю к чертям в пекло. Так что она как угорелая выскользнула из маминых объятий и горной козочкой поскакала к сундукам. Хм, лизать мужское естество синьора и вылизывать срам госпожи от его жизненной эссенции ей было не стыдно, а вот целоваться с мамой на моих и Лючии глазах — страх божий. Странная она. Мама потянулась и села на кровати. Тут я заметил что ее животик немного пополнел и округлился. Значит старания синьора не прошли впустую, у нас, дай пресвятая Богородица, будет с семье пополнение.

На этой мысли я поймал ожидающий взгляд синьора Антонио и, густо покраснев, отправился восвояси, больше мне здесь оставаться причин не было. За мной засеменила в свою комнату и Лючия.

Я распорядился чтобы Андреа и Томаззо провели дочерей капо к синьору. Уходя, я заметил как неугомонный Томаззо не упустил возможности на ходу облапать вверенных ему на попечение пейзанок. И если Марта еще слабо отбивалась, то Филуцца, грешница, лишь глупо хихикала. Оставив простолюдинов их заботам, я отправился к сестре, чтобы серьезно поговорить с ней о ее поведении. Когда я вошел, Лючия сидела на сундуке-кассоне, открыв одну из его крышек, и перебирала какие-то свои ленточки, сережки и цепочки. Увидев меня она вскочила:

— Джанни, любимый братик, спасибо, ты не выдал меня! Хотя мне кажется что и синьор Антонио, а может и мама, знают что я подглядываю. — Чертовка хитро улыбнулась, как будто она знала что-то, что не знал я - Но все равно спасибо. — и тут она чмокнула меня в щечку. Мне даже показалось что она хотела поцеловать меня прямо в губы, но наверное она просто была неуклюжа, я вовремя успел повернуться, исправив ее оплошность.

— Лючия, ты не должна подглядывать за мамой и синьором. Это во-первых грех, во-вторых ты еще слишком юна чтобы знать про такое. — строго сказал я.

— Ой, да ладно, братик, ты же тоже смотрел на них не отрываясь. И я знаю что тебе понравилось, видела я бугор на твоих штанах. — не смутилась моя наглая сестрица. Не успел я найти достойный ответ на ее глупые выдумки, как она продолжила:

— Маруцца мне рассказала что ты с ней, ну, это — Лючия тут покраснела, значит еще не совсем моя сестрица пропащая, - переспал. И что она тебе ротиком тоже, ну того. Джанни, Джанни, расскажи как это было! И с кем ты еще делал это, я же знаю что Маруцца не первая у тебя!

Ошеломленный бесстыжими вопросами Лючии я вдруг вспомнил Витту, дочку служанки из Матеры. Они с Лючией были похожи, примерно одного возраста, обе невысокие, стройные, чуть смуглые, черноволосые, с густыми бровями и карими глазами. Да, и у Лючии губки тоже пухленькие, как и у Витты. И тут я живо представил как еще недавно эти самые губки Витты обхватывали мое естество. Хоть Пьеро и сказал мне, что все горничные в Матере податливы, я, конечно, поначалу стеснялся. Но когда эта самая Витта зашла убираться в предоставленной мне графом спальне, я вспомнил свои вчерашние приключения в «Трех Соснах» и решился. Ухватил ее за попу, она не возражала, даже вовсе наоборот. И как-то очень быстро мой член оказался между ее пухлых губок. А потом и между ее приветливо задранных ножек. А потом вдруг вошла ее мама, Грация, я испугался было. Но она, увидев меня с ее дочкой, лишь обрадовалась, и меня целовала в губы, и дочурку, и ласкала похотник Витты, уча меня как делать приятно, да еще и меня нахваливала своей кровиночке: - Какой красивый мальчик, высокий, белокурый, в плечах широк, если от него понесешь, то бамбина будет просто заглядение... - А потом...

И тут я осознал что приятное воспоминание это отразилось на мне самым что ни на есть наглядным образом. Заметила это и сестренка.

— Джанни, это от меня?! — радостно вскрикнула она.

— А можно я посмотрю, а? Ведь я же уже видела какой он у синьора Антонио, можно я и на твой посмотрю? Ну пожалуйста-пожалуйста! — и неугомонная девчонка начала развязывать шнуровку и стягивать с меня штаны. Святая Розалия! Я должен был ей запретить конечно, но греховные мысли уже заполнили мою дурную голову и я, к своему стыду, не сделал ничего чтобы ей помешать.

— Ох, он у тебя лишь чуть меньше чем у отца, тоесть у синьора Антонио. А как Маруцца и остальные тебе делали? Вот так? — и ладошка сестры внезапно обхватила мой ствол, а жаркий язычок лизнул головку. Когда только она успела стать столь бесстыжей!

— Лючия, побойся Господа, это грех, ты не можешь так!

— Могу и делаю! И потом, братишка, ты же делал Это и с Маруццей и только святой Николай знает с кем еще. — Я подумал что этим знанием обладает не только святой Николай, но благоразумно промолчал.

— Это же ничего, от меня не убудет, а тебе нравится! И все такое делают, не только Маруцца, но и Личетта! Я знаю! А я чем хуже, они служанки а я синьора, хоть и молодая! И наша синьора мать тоже так делает, если хочешь знать! Я умею как надо, я все видела! — и, плюхнувшись на колени, сестренка стала неумело но с энтузиазмом насаживаться своим милым ротиком на мое стоящее колом мужское достоинство. С сестренкой всегда было тяжело спорить, а теперь к тому же действия Лючии напомнили мне и Витту, и Маруццу, и Катарину, и Грацию и... и я сдался. Более того, я обхватил руками голову сестры и начал задавать ей темп. Неопытность Лючия компенсировала страстью, да и я после всего увиденного и произошедшего уже был на грани. Прижав голову сестренки к своему паху, я застонал, заполняя ее сладкий ротик своим семенем. Та поперхнулась и замычала. Я, испугавшись что задушу, быстро отпустил Лючию от себя. Губы ее были во всем белом, капля вытекала из носа, но девчуля улыбалась, довольная что добилась своего.

— Как я, небось не хуже твоей Маруцци! — гордо спросила меня она.

— У Маруцци опыта куда как больше — раздался от дверей спокойный ответ. Мы с Лючией в ужасе обернулись на голос. У входа стоял синьор Антонио.

— Не надо меня пугаться, детки мои, - засмеялся барон. — Вам же понравилось? Понравилось. Ну и отлично. Теперь поцелуйтесь еще, для полноты картины - он хохотнул. Мне и в голову не пришло ослушаться синьора и я, притянув к себе Лючию, поцеловал ее прямо в залитые моей спермой губы. Поцелуй имел солоноватый привкус, ну и что? Сестра не растерялась и страстно ответила на мой поцелуй, запустив свой язычок ко мне в рот. Привкус стал ощущаться сильнее. Наконец, она отпустила меня и, очень нежно глядя мне в глаза, сказала: - Джанни, а ведь это мой первый поцелуй!

Улыбка барона, услышавшего это, стала еще шире и умильнее.

— Ладно, Лючия, доча, отпусти братца то. Джанни, хватит веселиться и дурака валять, иди оденься для выезда, коней я уже приказал седлать. Ты знаешь в чем дело. Натянув штаны обратно, я поспешил к себе.

Сменив кожаные ботинки на сапоги для верховой езды и пододев под дублет кольчужную рубаху, а то мало ли чего, я направил свои стопы в конюшню. Барон уже был там, вместе с обеими крестьянками. Во дворе младшие конюхи, Стефано и Джакомо, седлали для нас пятерку лошадей. Их начальника, мастро да Рондаццо, нигде не было видно, надо полагать он был у своей семьи в городе.

— Вы исполнили мой приказ. Вовремя доложили и о визите мессира ди Ризо в Кастанетту, и о его разговоре с капо — похвалил девушек барон — но я, как ваш синьор, хотел бы попросить еще об одной услуге. На этот раз, коли вы пока ни в чем не провинились, я вам за нее заплачу. — В руке синьора Антонио блеснули две серебряные монеты. — Мои верные воины давно уже без женской ласки. А вы двое, как мы убедились в той рощице, эту ласку горазды оказывать. И вам приятно, и приработок.

— Синьор, побойтесь Бога, мы не продажные девки! Я замужняя женщина, а у моей сестры есть жених и скоро свадьба! — возмущенно возразила пунцовая как рак Марта.

— Не ври своему синьору. Джанни свидетель, ты стонала под Гильермо и потом языком трепала что тебе так хорошо как с ним еще никогда не было. Или может я не знаю чего и Гильермо это муженек твой венчанный законный?

— О святая Мария! Синьор, зачем же вы так? Вам же ведомо, синьор, что пришлось нам с матушкой и сестрицей так перед вами за покражу-то виниться!

— Ха, а еще брехала что не продажная! Ты ж дура, могла штраф-то заплатить, а предпочла подол задрать и ноги раздвинуть. Значит за золотой тарен ты согласная продаваться, а два гроша тебе мало, торгуешься? Дорого себя ценишь или моей щедростью и добротой воспользоваться хочешь? — засмеялся барон. Я заметил что он щелкает пальцами, наверное от удовольствия что поймал врунишку на слове. Впрочем чего уж там, поймать на глупой лжи такую как эта Марта легко. Низшие сословия никогда не отличались ни умом, ни честностью, подлый народец, одно слово!

— Ладно, я добр и справедлив, целого тарена тебе конечно не дам, столько и лучшим блядям в Неаполе не платят, но 4 гроша каждая заработает. — Марта была в полном смятении, не желая соглашаться, но и не зная что возразить.

— Сестрица, так это ж нам свезло, - вступила в разговор Филуцца. — Наннино, женишок мой, ничего не узнает, а если и прослышит — куда ему с нашим отцом спорить. И деньги, и приятность нам будет, с синьорами. А грешок отмолим. Потом.

Да, от такого сосуда греха как Филуцца, прижившей ребенка от собственного отца, другого и ожидать не стоило. Хотя что возьмешь с простолюдинки!

— Но, но, но...- совсем растерялась Марта. — У тебя уже пузо есть, а если я нагуляю, то что я Энцо своему скажу — привела она последний пришедший в голову довод.

— Что он его, конечно, что же еще! Да и сама как ты узнаешь, от кого он, или может твой Энцо твою борозду не вспахивает? А? Мой Наннино, хоть он мне и жених, а не муж, засевает мою пашенку считай что каждый божий день.

Пока сестры обговаривали вопрос в своем семейном кругу, к нам успели присоединится Лука, Томаззо, Пьеро, Никколо и Карло. Решив, что позволять долго спорить глупым бабам не след, синьор Антонио кивнул дружинникам. Может он предупредил воинов о своих планах заранее, а может они просто услышали его речи, но в любом случае Томаззо с Карло, не теряя зря времени, заключили сестер в свои объятия, покрывая их поцелуями. Бесстыжая Филуцца, даром что с нагулянным пузом, сразу откликнулась на ласку, ее руки стали лихорадочно развязывать завязки на штанах Карло. Марта проявила меньше радости, но позволила задрать себе платье и уложить на сеновал. Довольный барон кинул каждой из девок по два двойных гроша. Бросив на мгновение миловаться со своими настырными ухажерами, те ловко поймали серебро и куда-то спрятали. Эх, святой евангелист Марк! Опять грех, но что уж там, привык, покаюсь. Я, на ходу развязывая тесемки на штанах, двинулся к лежащей на куче сена с задранным подолом Марте, как более скромной и богобоязненной из этих двоих. Мое естество опять рвалось на волю, Лючия смогла уложить его лишь ненадолго. Между бесстыдно раскинутых ног Марты как раз устраивался Карло, нагло опережая меня, своего синьора! И тут чья-то сильная рука поймала меня за плечо и развернула:

— Джанни, ты куда? Эти две для наших верных слуг. А нам, если ты не забыл, сынок, пора ехать. Эй, Лука, Мемо, Пьетро, по коням! — Оказывается и Мемо уже оказался здесь. Тяжело вздохнув, я развернулся и вскочил в седло подведенного Джакомо жеребца. Наша кавалькада, во главе с бароном, проследовала к воротам. Оглянувшись, я увидел как оба конюха исчезли в дверях конюшни, спеша присоединится к своим товарищам. Паоло, Микель и рыжий Пьетро быстро шли через двор замка. Надо полагать туда же. Лишь Бартоломью и Андреа не повезло — была их очередь сторожить ворота. Кинув последний взгляд на конюшню, где совершался свальный грех, сохрани нас святой Джакомо, я поскакал вслед за отцом и своими спутниками к этой чертовой Кастанетте.