Сюжет/жанр: Историческое тёмное порно-фэнтези. Италия эпохи Возрождения, альтернативный мир. Поднимается и набирает силу секта, сочетающая католичество с поклонением богине Иштар, библейской Ашере. С соответствующим отношением к сексу(один из источников вдохновения — секс-моды к Crusader Kings 1/2/3).

ГГ — сектант и колдун, младший сын знатного рода, получивший баронский титул за счет выгодной женитьбы на вдове. Вступив во владение, он немедленно начинает развращать своих домочадцев, слуг и подданных, одновременно укрепляя свою власть. С некоторым уклоном в мафиозные методы. Сицилия все-таки.

В основном история идет от лица ГГ, но иногда и от лица второстепенных персонажей. В каждую часть включаю как секс, так и сюжетные сцены. Так же есть РПГ элементы, некоторые вещи проще передать статами. При желании, их можно почти все пропустить без ущерба для истории.

Disclaimer: Действие происходит в паралелльном мире, любые совпадения случайны. Рассказ не преследует цели оскорбить чьи-то чувства, ничего не пропагандирует и ни к чему не призывает.

Синьорина Беатриче Пиньятелли, воспитанница при монастыре сестёр-бенедиктинок Санта-Катерина-делле-Спайне

Остаток дня я провела словно в сладком тумане. То и дело ловила себя на том, что улыбаюсь без всякой причины. Вот только сил почему-то совсем не осталось. Голова кружилась, руки и ноги были словно ватные. Многие, от Виоланты до сестры Филомены, кажется, заметили моё состояние, но объясняться с ними было ужасно лениво.

Есть тоже не хотелось — я лишь поковырялась в тарелке, почти ничего не съев. Вечером, когда мы сели за вышивание, я не могла сделать и нескольких ровных стежков, зато исколола себе все пальцы. Слава Пресвятой Деве, сестра Констанца поняла, что толку от меня сегодня не будет, озабоченно покачала головой и разрешила уйти спать.

Я едва добралась до постели и тут же заснула.

Ещё затемно меня растолкала Виоланта.

— Ну давай, подруга, рассказывай, что с тобой приключилось! Вчера все только на тебя и смотрели.

— Да ничего не случилось. Устала просто.

— Ага, рассказывай. Устала. Я же видела, ты пошла с доном Джулио. Вернулась, попрощалась с ним — и потом улыбочка словно к губам приклеилась. Ничего не видела, не слышала, ходила и улыбалась. Даже сестра Констанца заметила. У тебя с ним было?

— Ну... да, — соврала я, покраснев. Ну что она пристала. — Было. Я у него в рот взяла, а он мне... ну, отлизал. Да так, что я раза три кончила.

— Брось, Триче. Ты кому сказки рассказываешь? Я же знаю, что ты ему сосёшь, а он тебе тем же платит. И после этого ты не ходишь весь день с приклеенной улыбкой. Не ври мне. У тебя с ним было? Ну, по-настоящему?

— Э... ну... как... что было...

— Ага, так было значит! То есть всё, по-настоящему? И что, очень больно было? А потом сразу хорошо стало?

О Господи. Теперь пристала как репей — не отцепится. И что же получается: я Виоланте рассказываю, как это с мужчиной? А не она мне?

А та всё не унималась:

— Изольда говорила, что ей только в третий раз хорошо было, а до этого всё болело. Филомена — что во второй. А Кьяру я спрашивала, та долго запиралась, но сказала, что ей вообще не очень нравилось. Если бы аббатиса не заставляла, соблюла бы честь. А вот когда с падре Сальваторе — ей да, понравилось. А тебе сразу? Ну расскажи, как всё было?

Святые угодники, а Филомена-то когда успела? А донна Виоланта, выходит, ещё нет. Я из нас первая, что ли? И что теперь она обо мне будет думать? Что, мол, она вся из себя скромная, а я распутная? Да чтобы не думала — пусть завидует. Это меня Джулио выбрал, а не её. Скромная она, как же. Просто никто не позарился.

— Вообще больно не было, — промямлила я, изучая трещины в полу. — Сразу хорошо стало. Куда лучше, чем... ну, когда языком. Только ты никому не говори, прошу тебя.

Но Виоланту так просто было не отвадить. Пристала как овод и не отстала, пока я почти всё ей не рассказала. Святой Джузеппе, стыдно-то как. Но что с ней поделать. Хорошо ещё, поклялась, что всё строго между нами. Хотя я в это не очень-то верила.

За завтраком, как мне показалось, все на меня глядели с подозрением, но я и виду не подавала — смеялась, ела и болтала. Сестра Бенедетта всё-таки не утерпела и спросила, что вчера со мной приключилось. Всюду ей надо свой длинный нос сунуть. Я сказала, что под дождиком промокла, вот и плохо было. А что улыбалась — так это потому, что отец скоро обещал забрать меня на несколько недель. Кстати, очень хотелось бы, чтобы это оказалось правдой. Давно я от него ничего не слышала. Бенедетта фыркнула, но отстала.

С доном Джулио мы сегодня чинно и благопристойно провели время все вместе. Виоланта опять к нему целоваться полезла, но я уже не сердилась так сильно. Это она от зависти, раз узнала, что он мой.

Зато вечером мы снова встретились в нашей — ну, то есть учебной — комнате. Он расстелил плащ, лёг, а я сначала возбудила его ртом, а потом он показал, как быть сверху. Понравилось — можно самой решать, быстрее или медленнее, пока он тискает грудь и зад. Кончила два раза. Устала немного, всё-таки всю работу делала я. Но странно: вчера я еле до постели добрела и сразу заснула, а сегодня сама почти всё сделала — и ничего, бодрая. Наверное, это от волнения всё было.

На следующий день дон Джулио опять пригласил меня одну «прогуляться». Никто уже не возражал и ничего не спрашивал, лишь сестра Констанца укоризненно посмотрела нам вслед. Я думала, он ведёт меня в ризницу или в садовую пристройку, но, дойдя до сада и скрывшись с глаз надоедливой Констанцы, Джулио повёл меня прочь из монастыря.

— Но, милый, так нельзя! Нам же запрещено. Здесь и без того полно укромных мест.

Как и в прошлый раз, Джулио лишь улыбнулся. И опять никто нам ни слова не сказал, словно и не заметили. Идти пришлось недалеко — до небольшой конюшни, где держали рабочих мулов и лошадей. По каменной лестнице позади конюшни мы поднялись наверх, на сеновал.

Какой же он умный! Здесь-то нас точно никто не найдёт. Мулы с утра на работах, лошадей тоже разобрали по делам, а до вечера сюда вряд ли кто-нибудь заглянет.

Но оказалось, что такая мысль пришла в голову не только нам. Снизу доносились голоса и смех. Осторожно ступая по скрипучему настилу, мы добрались до места, где не было навалено сена, и заглянули в широкую щель между досками.

Я остолбенела.

Внизу, устроившись на деревянной скамье и чурбаках, сидели сёстры Мария-Грация и Теодора вместе с Филоменой. Да не одни — в компании трёх молодых работников. На перевёрнутой бочке стояли два глиняных кувшина с вином, к которому они, судя по весёлым голосам, уже успели приложиться. Рядом, на расстеленной тряпице, лежали хлеб, сыр и несколько яблок.

— Выпьем за Яко! Последние деньки на свободе гуляет! Через две недели женится на моей сестрёнке Мене. Родичами станем!

Я узнала говорившего. Это был Чекко, сын хозяина постоялого двора, где остановился Джулио. Коренастый, широкоплечий парень с копной чёрных кудрей.

Яко я раньше видела всего пару раз. Худощавый, светловолосый, кажется, конюх или просто работник. Даже имени его раньше не знала.

Третий, Ванно, был одним из погонщиков мулов. Он выглядел чуть постарше остальных, загорелый, с длинным узким лицом и крупным носом.

Хлебнув из кружки, Ванно сказал с похабной ухмылкой:

— Повезло тебе, Яко! Монна Мена — страстная девка. Мне пару раз дала — ох и ебучая. Стонет, визжит, подмахивает так, что только держись.

— Без тебя знаю, — буркнул Яко, глотнув вина. — Думаешь, я её не ебал? Или ты мне первый рассказываешь? Зато приданого за неё дают богато. Да и другие девки что, целки? Вон твои сеструхи — такие же давалки. Старшая на сносях, все судачат, от кого.

Какие же распутные нравы царят среди простонародья. Впрочем, что с них возьмёшь.

— Не пизди, нашей Бетте-то мы женишка уже подыскали. А у невесты твоей второй раз пузо.

— Да ладно, не ругайтесь, — примирительно заявил Чекко. Лицо его раскраснелось от выпитого, а руки уже блуждали по телу сестры Теодоры. Настроен он был явно не на драку. — Маленький Толомео — мамкин сын, а вовсе не Мены, понятно? А сейчас у неё в брюхе может и вовсе благородный сидит. Так что Яко ещё повезло. Сестрица всегда на передок слаба была, а среди постояльцев видные синьоры бывают, да ещё подарочки и деньги предлагают. То её в углу зажмут, а она и рада, то и вовсе сама к ним бегает. Мы давеча обмозговали, от кого Мена в этот раз понесла, — так думаем, что от самого дона Коррадо ди Алагона. Он сюда кузину приезжает навестить. Одет как король, держится важно, сразу видно — большой человек! Значит и семя доброе!

Сестра Филомена засмеялась, услышав знакомое имя. Ванно же воспринял это как приглашение и одним движением усадил послушницу себе на колени. Та пьяно захихикала, впрочем ненадолго — мужлан закрыл ей рот поцелуем.

Нацеловавшись, грубиян опять взялся за своё.

— Ничего, у нас тут своя Мена есть, и тоже сестра, — он ухватил сестру Филомену за грудь, отчего та взвизгнула, но и не подумала отстраняться. — Не хуже той: сиськи, жопа — всё на месте. Только та даёт во все три дырки, а ты?

— Нет, в зад нет, только... — Филомена осеклась, поняла, что несёт, и густо покраснела.

Погонщик только заржал как конь и полез ей под рясу. А та и ноги слегка раздвинула, чтобы тому удобнее было.

О Господи, какая же она шлюшка. Я и не представляла себе, что можно так низко пасть.

Яко тем временем вместо продолжения разговора о своей гулящей невесте полез к сестре Марии-Грации. Но та, толкнув его рукой в грудь, усадила юношу обратно. Только я было обрадовалась, что не все сёстры — похотливые блудницы и есть те, кто чтит обеты, как сестра Мария-Грация стянула через голову рясу, бесстыже обнажив тяжёлые смуглые груди с большими, тёмными, почти чёрными сосками и треугольник курчавых волос внизу.

Широко улыбнувшись, она наклонилась к Яко, стягивая с него штаны.

— Не надо, мальчик. Мамочка сама всё сделает, да так, что ты и про невесту свою блудливую забудешь, и про всех прочих девок.

Насадившись ртом на член конюха, порочная монашка несколькими умелыми движениями возбудила его, а затем, выпустив изо рта, зажала между своих больших грудей.

— Что, мальчик, у твоей Мены таких сисек-то нет, а?

Член Яко ходил между ее округлых прелестей, а сестра Мария-Грация ещё и лизала головку, бесстыжая. Яко молчал — ему и так хорошо было.

Самыми же развращёнными из этой блудливой компании оказались Чекко вместе с сестрой Теодорой. Развернув её так, что она упёрлась руками в бочку и оттопырила задницу, он завернул ей рясу, полил масла из маленького кувшинчика на свой член и вставил его не в то отверстие, что предназначено для этого природой, а в соседнее.

Сестра закусила тонкие губы. По её строгому лицу, уже тронутому морщинками у глаз, проскользнула лёгкая гримаса боли. Вскоре, впрочем, она пропала, и Теодора стала слегка постанывать в такт толчкам своего любовника.

Так вот что имели в виду Ванно и Филомена! Святая Агата! Какое гнусное, развратное непотребство!

Я прильнула поближе к щели между досками, чтобы ничего не упустить. И тут почувствовала, как кто-то — ну конечно же Джулио — заворачивает мне подол. Его рука прошлась по моему лону, которое уже истекало соками. А затем я ощутила, как его головка раздвигает мою щель, входя внутрь и заполняя меня.

Я подалась назад, навстречу ему, насаживаясь поплотнее и глубже, крепко сжав зубы, чтобы не издать ни звука и не выдать себя этим похотливым развратникам внизу.

Член Джулио, долбящий и достающий до самой моей середки, вместе с бесстыжим, препохабнейшим зрелищем, разворачивающимся внизу, поднял во мне горячую волну. Джулио понял это по дрожи моего тела, и его сильная рука зажала мне рот, не дав предательски застонать.

Тем временем Ванно прекратил сношать Филомену и обратился к Теодоре. Поняв, чего он хочет, та, не слезая с члена Чекко, отпила прямо из кувшина — наверное, для храбрости — и чуть приподнялась. Чекко подхватил её худощавое тело сильными руками под бёдра, раздвинув их и выставив бесстыдно распахнутое лоно монахини на всеобщее обозрение.

Впрочем, сей стыд продолжался недолго: Ванно вошёл в неё спереди. Сразу два члена двигались в ней одновременно. Голова её моталась из стороны в сторону, глаза закатились, длинные тонкие пальцы царапали любовника, а сама она хрипло постанывала.

Бедняжке же Филомене, оставшейся без ухажеров, осталось лишь глядеть на сладострастцев и самой натирать свою распухшую от возбуждения щёлку. Сестра Мария-Грация тем временем так сноровисто сжимала своими увесистыми грудями член Яко, что юноша вскоре разрядился на них и немного ей на лицо. Радостный, он обмяк на скамье, и на его лице гуляла улыбка неземного блаженства.

Поняв, что толку от него пока больше не будет, сестра подскочила к Филомене, и её язычок заработал в лоне молодой послушницы. Сестра Теодора же успела кончить два или три раза, и теперь настал черёд парней. Один за другим Ванно и Чекко замерли и напряглись, наполняя своим семенем её щель и зад.

Тут и я почувствовала, как заполнивший меня жезл покинул моё лоно, а по ноге потекло что-то горячее и мокрое. Джулио одёрнул подол моего платья, снова сделав меня приличной.

Какой он заботливый!

Компания же развратников внизу как ни в чём не бывало расселась обратно вокруг своего импровизированного стола. Причём эта шлюха Мария-Грация даже и не подумала одеться, а, сложив рясу, подложила её себе под пухлый голый зад и стала трапезничать в чём мать родила. Да ещё и снова заигрывала с Яко, явно рассчитывая на продолжение.

Сестра Теодора тем временем откусила от головки сыра и начала жевать, но тут её лицо перекосило, и она сплюнула.

— Что, сыр несвежий? Или тебя как сегодня утром тошнило, так и продолжает? — обеспокоенно спросила сестра Филомена.

— Сыр, наверно... — неуверенно ответила Теодора, и в её тёмно-карих глазах мелькнул страх.

Мужланы же, не ценя общества пусть и распутных, но всё-таки приличных дам, болтали о своём, не обращая ни на что внимания.

— Эй, Ванно, ты когда сказал, что Мена в три дырки даёт — ты спизднул или по правде? — с деланным безразличием осведомился Яко.

— А ты её сам спроси, чай не чужая она тебе — невеста, а скоро и женой будет, — заржали в два голоса Ванно и Чекко.

Я бы их ещё послушала, вдруг чего любопытное скажут. Не это мужичьё, разумеется, ума у них ни на грош, а сестры. Но тут Джулио жестами показал мне, что пора уходить. Он прав, скоро нас могли хватиться. Аккуратно, стараясь не шуршать сеном и не скрипнуть доской — упаси святая Лючия от такой беды, — мы выбрались наружу.

Я шла, потрясённая. Сестра Теодора, писарка, помощница сестры-келарии, такая строгая, такая грамотная, разбирающаяся во всех записях и счетах, оказалась просто беспутной шлюхой, извивающейся на двух членах сразу. А от сестры Марии-Грации, нашей пухленькой кухарки, я, признаться честно, такого и ожидала. Ну, не совсем такого, конечно, но чего-то подобного. И ещё Филомену втянули, шалавы бесстыжие...

Следующие два дня прошли как обычно. Ну, то есть как обычно, если не считать нашей с Джулио любви: в один день опять в комнате для уроков, а в другой — на том же сеновале, только в этот раз он был целиком наш. А вот на третий день наше везение, похоже, иссякло.

Джулио появился перед самым окончанием обедни. К нему уже настолько привыкли, что никто не попытался остановить его, когда он свободно вошёл в церковь. Месса как раз закончилась, и сёстры спешили в трапезную.

Встретив меня, он остановился перед статуей Пресвятой Девы, подаренной монастырю синьором бароном. Сквозь высокое витражное окно на неё падал солнечный луч, озаряя фигуру мягким светом.

— Какая красивая! — заметил он.

— Тебе тоже нравится? — отозвалась я. — И я, и многие сёстры заметили, что возле неё как-то особенно хорошо. Стоит постоять рядом, и все тревоги отступают. Она словно светится изнутри. Это дар синьора Антонио.

— Замечательный подарок! — согласился дон Джулио и направился к выходу.

Бросив на удаляющихся сестёр быстрый взгляд, он вдруг повернул в обратную сторону, к келейному корпусу.

— Ты куда, Джулио? Сейчас же обед.

— Пусть его. Я тебе с постоялого двора пирожков принёс — с рикоттой и с мясом, если голодна. Лучше идём скорее, Триче, сейчас же в твоей спальне никого нет.

— Но... — я поразилась его наглости. В спальню, среди бела дня, куда ему хода быть не должно. Но он был прав: сейчас там нас никто не должен был потревожить.

Стоило нам оказаться в спальне, как пирожки почему-то оказались забыты. Упав на мою кровать, мы сначала просто целовались, потом моя рука потянулась к завязкам его штанов, проникла внутрь и прошлась по стволу. Поиграла с ним, пока он не окреп. Медленно стянув их с него, я отправила штаны на пол, к сапогам. Вскоре туда же отправилось и моё платье.

Улыбнувшись, я медленно опустилась на его член. Руки Джулио легли на мою грудь. У меня, конечно, не мешки с мукой, как у этой Марии-Грации, но всё-таки есть за что ухватиться, не то что у Изольды. Крепенькая, с торчащими сосочками — я ей даже немного гордилась.

Я задвигалась — сначала медленно и осторожно, потом всё смелее и быстрее. То опускалась, насаживаясь поглубже, то чуть приподнималась, пытаясь поймать самое сладкое положение. Дыхание стало тяжёлым, я уже была совсем близко, как вдруг дверь распахнулась.

На пороге стояла донна Виоланта.

Но как, Господи Иисусе!.. Я же помню, я же заперла дверь.

Взвизгнув, я хотела было соскочить, но руки Джулио крепко держали меня за бёдра.

— Вот вы где, голубки. Как заметила, что вас нет в трапезной, так сразу и подумала — неужто хватит наглости? И точно, хватило! Но что же ты остановилась, Триче? Я что, помешала?

Вот же бесстыжая. Её послушать — можно подумать, и в самом деле не мешает. Я открыла рот, чтобы всё ей высказать, но тут Джулио двинулся подо мной, и все слова куда-то пропали. Бёдра сами качнулись навстречу. Ох, как же сладко... Я не смогла сдержать стон.

Святая Агата, как же стыдно...

А эта развратница тем временем плюхнулась на свою кровать, задрала юбку и начала себя трогать, не отрывая от нас глаз. Как будто так и надо. И тут до меня дошло — она же представляет себя на моём месте, с моим Джулио! Вот же блудливая! Ни стыда, ни совести! Как она смеет! И именно в этот момент я кончила первый раз.

Я жгла её взглядом, но бесстыдница и не думала останавливаться. Тут я поняла, что я, упершись руками в грудь Джулио, скачу на нём как на лошади, но остановиться уже не могла. Мы с Виолантой кончили почти одновременно.

Дав мне кончить, Джулио взял и, приподняв меня под ягодицы, снял со своего стержня. Раньше, когда эта сладострастная только вошла, не мог? И тут я поняла, куда она глазки свои похабные навострила. Ну уж нет, он мой!

Прежде чем она успела что-то сделать, я заглотила член Джулио, который через мгновение излился прямо мне в рот. Я глотала сколько получалось, хотя семени у него было много: что-то стекло по уголкам губ, немного даже через нос вышло.

Победно улыбнувшись, я наклонилась к Виоланте и поцеловала её. Я не жадина, могу и поделиться. Остатками. Джулио — мой! Та посмотрела на меня, как мне показалось, слегка ошарашенно, но на поцелуй, разумеется, ответила. А то, куда ж она денется!

— Синьорины, вы просто прелесть, но обед уже скоро закончится, — подал голос любимый.

Приведя себя в порядок и всё-таки перекусив пирожками — они действительно были просто объедение, — мы успели добраться до сада прежде, чем сёстры закончили свою трапезу.

Виоланта посматривала на меня, как мне показалось, с интересом и даже некоторым недоверием. Вечером даже хотела вроде бы что-то спросить, но так и не решилась. Я же чувствовала себя усталой и разбитой, так что не стала дожидаться её расспросов и спокойно уснула. Следующий день оказался ещё необычнее, хотя, казалось бы, куда уж.

Повторять вчерашний позор с Виолантой я не собиралась. Нет уж, дудки. Тем более что моя подруга не переставала бросать на меня заинтересованные взгляды. Выследит, как пить дать, выследит. Так что дону Джулио я дала решительный отпор — прогулка же может быть и просто прогулкой. Ну а для большего пусть постарается. А то обленился он у меня. Пусть, как раньше, дождется темноты и проберётся в учебную комнату после вечерни. Эх, только бы самой дотерпеть, а то уж хочется очень.

Когда я влетела туда, он опять уже ждал меня. Как же ему не терпится! Почти без предисловий, после коротких ласк, он усадил меня на стол и, задрав юбки, взял меня прямо там. Я обхватила его ногами, прижимая к себе и стараясь принять как можно глубже.

Левая грудь вывалилась из платья и тёрлась соском о его дублет при каждом толчке. Я двинулась, чтобы поправить чуть поудобнее, и остолбенела.

В дверях стояла не кто-нибудь, а сама мать-настоятельница.

О Господи, да как же это! Вот я и доигралась. Вчера Виоланта, а сегодня матушка Матильда! За что на меня так ополчились небеса? Я же молилась, я свечки ставила. Ведь Матильда не Виоланта. Она же сейчас опозорит меня перед всеми. И сразу напишет отцу. И дни напролёт, пока он меня не заберёт, буду стоять на коленях с утра до ночи, грехи отмаливать. А потом, когда приедет отец... Святая Агата, об этом лучше не думать... Господи, Господи, Господи, помоги мне!

А может, всё не так ужасно? А если дон Джулио наконец-то сделает мне предложение? Ведь тогда отец не сможет ему отказать! Донна Беатриче ди Монтефуско!

И тут я внезапно поняла, что аббатиса гневно смотрит не на меня. А на дона Джулио.

— Ты думаешь, я могла тебя забыть? Я своим глазам не поверила, когда ты появился на пороге. Убеждала себя, что, должно быть, ошиблась, что этого просто не может быть. А когда ты так грубо дал понять, что не хочешь со мной даже говорить, я решила, что и вправду обозналась. Но все эти дни я смотрела на тебя, наблюдала. Это ты, Джулио! Я знаю, что это невозможно, но это ты! Столько лет прошло, а я всё прекрасно помню. Не только внешность — всё! Твои жесты, то, как ты держишься... Всё осталось прежним. Разве что голос немного изменился.

Ладно, я поняла, тебе зачем-то нужна эта рыжая дурёха. Что ты в ней нашёл — одному Господу известно! Я закрываю глаза на твои выходки. Даже на вот это. Поймает вас её отец — сами и выкручивайтесь, я в эти игры лезть не буду, Боже упаси! Но одного я не понимаю: почему ты не хочешь просто поговорить со мной? Кто бы и что бы ты ни был. Да не просто не хочешь — нарочно, напоказ отталкиваешь меня!

Да что она несёт?! Куда она лезет к моему Джулио? Рыжая дурёха?! На себя посмотри! Вспомнила бабка, как девкой была! Совсем у неё ум за разум зашёл. Помнит она... Откуда?! Он же сам сказал, что здесь впервые. Да и я бы его запомнила. Даже Изольда его не помнит, а она уже пять лет здесь сидит! Что она выдумывает? Давай, Джулио, любимый, поставь эту каргу на место!

— Донна Матильда... — начал Джулио.

Мой Джулио не подвёл! Какой же он молодец! Впрочем, улыбка с его лица всё-таки исчезла.

— Я действительно Джулио. И я — действительно я. Впрочем, этого я никогда и не скрывал. И, смею заметить, с самого начала нашего знакомства я восхищался вашим тактом, вашей выдержкой, вашим благоразумием и вашим умением хранить тайны. Что же касается внешности — порой она бывает обманчива. Вам ли этого не знать! Ведь секреты есть у всех, и самые неожиданные. Взять, например, фра Сальваторе. Он ведь не знает, кто его мать. И как много она для него делает. Представляете, как он удивится, если вдруг узнает...

Джулио ненадолго умолк.

— Если же вы так хотите со мной поговорить, я буду к вашим услугам позднее.

Мать так много для него делает... Но кто заботится о падре Сальваторе? Да ведь сама аббатиса! Но тогда, в ризнице, когда она была с ним... «Ты всё неверно понял! Как можно быть таким слепым!» Так вот что это значило! Но ведь Матильда его не оттолкнула. Ни когда он целовал её, ни когда посадил её на сундук — тот самый, где мы позже с доном Джулио, — ни когда... Господи Иисусе, ведь это...

Я в ужасе прикрыла рот рукой.

Матильда прочла всё на моём лице. Я думала, что она сейчас начнёт кричать, ругаться — всё что угодно, только не то, что случилось на самом деле.

Аббатиса, железная, непреклонная, которую боялись все, — расплакалась.

— Джулио, любимый, за что? За что ты так со мной? Я же просто хотела поговорить, я же просто попросила... А ты? Ты об меня ноги вытираешь! Ты меня прямо сейчас, перед этой соплячкой, в грязь втоптал! Что я тебе сделала? Чем провинилась? Я же тоже шла за твоим...

Джулио вдруг, отпустив меня, шагнул к аббатисе и, не дав ей договорить, поцеловал её прямо в губы. Его член с хлюпанием выскользнул из моего лона.

— Ладно, Тильда, так было надо. Кто ж знал, что тебе так тяжело будет.

Но как?! Что?! Да какая Тильда?! Да ты что?!

Джулио, обернувшись ко мне, сказал:

— Триче, любимая, я не хотел тебе говорить, но мне действительно случалось знать донну Матильду ранее. Не сердись, я думал, что всё кончено, но ты сама видишь. Позволь мне её утешить, если не из сострадания, то ради нашего с тобой благополучия. Прости, что я молчал раньше.

Аббатиса открыла было рот, но Джулио подхватил её и крепко обнял, целуя. Я была в полном смятении. Как он смеет, с ней, на моих глазах? Но ведь он и правда долго держался, отбивался от этой занудной прилипалы, я сама видела.

Дон Джулио же ловко смахнул со стола все стопки бумаги, перья, стилусы и восковые таблички, умудрившись при этом как-то не разлить и переставить чернильницы. Какой же он у меня ловкий! Уложив на освободившееся место матушку Матильду и задрав ей рясу, он сунул голову ей между ног. Уж я-то знала, как сладко он умеет лизать. И точно: вскоре тело аббатисы напряглось, ноги сжали голову Джулио. Она глубоко вздохнула и издала протяжный стон.

Хорошо, что сейчас не должно быть никого рядом.

Распрямившись, Джулио одним решительным движением вошёл в Матильду. Это неправильно, это нечестно. Он же хотел меня, был во мне. И остался твёрдым всё то время, что лизал её старую дряблую щель, должно быть представляя меня. А сейчас достался ей. Я закусила губу. Обида распирала, хотя я и понимала, что она его вынудила.

— Тильда, милая, сестра Бенедетта же не только твои записки носит и кляузничает на своих товарок, — сказал вдруг любимый. — Вы же с ней и ночи коротаете, и не только ради тепла. Хотя бы ради меня, дай Беатриче то, что ты даёшь Бенедетте.

И тут сильные руки Джулио подхватили меня и потянули к Матильде. Что он хочет? Неужели? Я раздвинула ножки, и он посадил меня прямо на лицо аббатисы. Её язык проник мне в лоно. А я наклонилась вперёд и поцеловала Джулио. Моего Джулио.

Рыжая дурёха, говоришь? Так-то, стерва!

Правда, если забыть обиду и злость, матушка Матильда старалась. И не просто старалась — она умела. Её язычок то проникал в меня глубоко, то шёл по губкам, то упирался в сладкое местечко. Не так хорошо, конечно, как умел Джулио, но куда лучше, чем Виоланта. Я даже на секунду позавидовала сестре Бенедетте, но сразу вспомнила, что у меня есть кто-то куда как лучше. Пусть это она мне завидует.

Наконец этот кто-то излился в Матильду. Вот и все! Как ты там сама говорила? «Это был первый и последний раз»!

Отдышавшись, я скатилась с аббатисы и соскочила со стола, поправляя юбку. Я кончила дважды, но она, я уверена, больше. Я нагнулась и победно поцеловала её, почувствовав свой вкус на её губах. Аббатиса лежала в прострации, раскинув руки.

— Беатриче, любимая, спасибо, что поняла! Это было нужно, — шепнул мне на ухо Джулио.

Он назвал меня любимой!

Мать-настоятельница приподнялась на локтях и оглядела нас мутными глазами. Кажется, она хотела что-то сказать. Вместо этого Джулио опять поцеловал её.

— Тильда, я знаю, ты так о многом хочешь спросить. Я обязательно тебе отвечу, но сейчас не время. Если ты ждала так долго, подожди ещё чуть-чуть, умоляю.

Приведя себя в порядок, мы вышли за дверь. Я тоже многое хотела спросить, но Джулио лишь повторил мне, что у него когда-то, давно, до знакомства со мной, был роман с аббатисой. Как я поняла, им, в отличие от нас, не суждено было быть вместе — мешали её обеты. Ой-ой, как же я огорчилась. Хе-хе. Он и не думал, что она так в него влюбилась. Дурачок. Понятно же, что если не дура, то в такого вцепишься. Аббатиса — не исключение.

Но теперь всё. Матильда не должна больше нам мешать. Завтра или послезавтра мы вместе всё это должны обговорить, Джулио сам так сказал. Но этому не суждено было случиться.

Выйдя из церкви после заутрени, я заметила незнакомого человека. Сухой, жилистый брат-доминиканец о чём-то беседовал во дворе с матушкой Матильдой.

После вчерашних событий матушка выглядела неважно — усталой, измождённой и, как мне показалось, даже немного напуганной.

Я решила, что это очередной орденский визитатор, каких у нас уже перебывало немало. Опять дурацкие вопросы, опять придирки к каждой мелочи, опять всё строго по уставу...

Его холодные серые глаза внимательно оглядели выходивших из церкви сестёр и воспитанниц. Никто не осмелился встретить его взгляд.

Проходя мимо, я услышала, как матушка обратилась к нему:

— Фра Томмазо...

Тут у меня в голове прозвенел колокольчик.

Позже, разыскав сестру Бенедетту, я спросила, что это за доминиканец к нам пожаловал. Та знала немногим больше моего. Оказалось, никакой он не орденский визитатор, а странствующий брат. Правда, с письмом от самого архиепископа, предписывающим оказывать ему всяческое содействие. А зовут его фра Томмазо деи Барези.

Так ведь именно о нём меня спрашивала донна Лючия тем памятным вечером, когда они уже собирались уезжать! Мол, появится такой — черкни весточку.

Откуда она про него знала? И зачем ей вообще сдался какой-то монашек?

Ну, потом спрошу. А вечером непременно ей напишу. И про монаха, и про другое. Без подробностей, конечно. Она хоть и стала куда как бесстыжее, чем была ещё летом, но незачем лишний раз её смущать.

Фра Томмазо же, хоть, по словам Бенедетты, и не был визитатором, крови нам попортил ничуть не меньше.

О встрече с доном Джулио пришлось, разумеется, забыть. Тот приехал, учтиво побеседовал с матушкой Матильдой — ух, о чём это они, он ведь обещал, что с ней всё улажено! — как тут подоспел и фра Томмазо. Ему, видите ли, понадобилось о чём-то расспросить моего Джулио.

После разговора дон Джулио вскочил на коня и, весело насвистывая, отправился восвояси. А брат Томмазо почему-то ещё долго смотрел ему вслед.

Потом этот монашек с чего-то втемяшил себе в голову, что ему непременно нужно поговорить со всеми нами. Меня он зачем-то расспрашивал про статую Богородицы, которую изволил подарить монастырю синьор Антонио. Не заметила ли я, мол, чего необычного после её появления?

Я, конечно же, глазки в пол потупила и всё как есть рассказала. Ничего необычного, мол, не заметила. День за днём одно и то же, так похожи, что и не различишь.

До самого вечера он не оставлял нас в покое. Ходил повсюду вместе с матушкой, о чём-то расспрашивал, во всё совал свой нос. И чем дольше я за ним наблюдала, тем больше мне казалось, что сестра Бенедетта чего-то недоговорила. Какой же он странствующий брат, если ведёт себя точь-в-точь как визитатор? Всюду лазит, всех допрашивает, до каждой мелочи докапывается. Принесло же его на нашу голову!

Убрался он наконец только под вечер.

На следующий день после визита этого странного фра Томмазо дон Джулио появился только после обедни. Да не один.

Рядом с ним ехал кто-то хорошо мне знакомый. Пеппе его звали, Пеппе Бьондо. Один из людей отца. Молодой, красивый, крепкий, всегда щегольски одетый. Когда-то он мне даже нравился. Да и сам Пеппе порой со мной заигрывал. Разумеется, осторожно и только когда отец не видел. Я иногда отвечала ему тем же, хотя уже тогда понимала, что за его неизменной улыбкой скрывается далеко не самый добрый нрав. За то отец его и держал.

Зачем он приехал? По спине пробежал ледяной холодок. Значит, и отец где-то поблизости? Но почему тогда не появился сам?

Я подошла к мужчинам, которые уже спешились и вели коней под уздцы. Дон Джулио был весел и радостен, даже напевал что-то себе под нос. А вот мне услышанный обрывок разговора спокойствия не прибавил.

— Дон Джулио, мессир Ферранте приглашает вас обсудить некоторые вопросы, касающиеся вас обоих. В любое удобное для вас время, разумеется. Но если вас устроит сегодняшний вечер, он будет ждать вас на монастырской винодельне. Полагаю, вы знаете, где это.

— Разумеется! — Джулио расплылся в довольной улыбке. — Передайте мессиру Ферранте, что я очень ценю его приглашение. Я непременно буду. Я и сам давно искал встречи с ним, просто всё никак не представлялось подходящего случая.

— Но теперь такой случай вам удачно подвернулся, — ухмыльнулся Пеппе, казалось, с трудом сдерживая смех. — Мессир Ферранте будет вас ждать. О, донна Беатриче! Какая счастливая случайность! Прошу меня извинить, дон Джулио, я вас оставлю. Мессир велел передать дочери письмо и кое-что сказать на словах.

С этими словами Пеппе взял меня под локоток и отвёл в сторону от улыбающегося Джулио.

Господи Иисусе! Он же казался таким умным, таким проницательным! Неужели он не понимает, что ничего хорошего из этой встречи не выйдет?

Дурак...

Когда мы отошли подальше, Пеппе протянул мне письмо. Я развернула его — и кровь отхлынула от лица, а сердце ушло в пятки.

Отец писал, что если я хоть что-то позволила Джулио, то опозорила честь семьи. Он навёл справки и доподлинно выяснил, что дон Джулио вовсе не тот, за кого себя выдаёт. В семействе ди Монтефуско никакого сына с таким именем нет. Джулио — шпион, негодяй и подонок, подосланный бароном Антонио, который задумал погубить дом Пиньятелли. Отец запрещал мне даже заговаривать с ним. Он сам постоит за честь семьи и разберется с самозванцем. А потом поговорит и со мной.

Пеппе внимательно следил за тем, как менялось выражение моего лица, пока я читала письмо. Когда я наконец подняла глаза, он злобно ухмыльнулся:

— Мессир Ферранте был прав. Ты действительно спуталась с этим псом. У тебя на лице всё написано. Значит так, слушай, что велел передать отец. Ты немедленно, прямо сейчас, пойдёшь к себе и будешь сидеть там до завтрашнего утра. Никому ни слова. Особенно этому... как его... Джулио, или кто он там на самом деле. Мы уж с этим негодяем разберемся, а потом мессир Ферранте заберёт тебя отсюда. И молись, чтобы он тебя простил. Поняла?

Теперь на его лице не было и тени улыбки.

Я обречённо кивнула.

Насвистывая, Пеппе направился к коновязи, а я побрела к себе в спальню.

Но как же так? Всё это время дон Джулио был весел, учтив, умён. Он, казалось, всё на свете знал. В седле держался прямо, ходил как господин, говорил и распоряжался так, словно это было у него в крови. Он благородный синьор! Никакое отребье не способно так себя вести. Должно быть, отец ошибся.

Но ведь если дон Джулио никакой не шпион, значит, он действительно гость и родич синьора Антонио!

Я в ужасе зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Тогда отец подвергает смертельной опасности не только себя, но и всех нас. Ни один дворянин не оставит без ответа нападение на своего гостя, а уж синьор Антонио — тем более!

Но что же делать? Отец меня и слушать не станет. Всё-таки я должна предупредить Джулио. Попытаться отговорить его от этой встречи, пусть мне это и запретили.

Я выглянула в окно. Пеппе уже уезжал. Дождавшись, пока он скроется за поворотом дороги, я бросилась искать Джулио.

Только бы он был ещё здесь!

Слава Господу, был! Увидев меня и заметив мою тревогу, он прервал разговор с Изольдой и отвёл меня чуть подальше.

— Дон Джулио, я прошу, не ходи на эту встречу. Не ходи! Отец почему-то разгневался на тебя, подозревает чёрт знает в чём, хотя ты замечательный. Но я его знаю. Он страшен в гневе. Если ты пойдёшь, я боюсь, что произойдёт непоправимое. Дай мне время!

— Триче, милая, не волнуйся. Ты всё преувеличиваешь. Я и сам давно хотел встретиться с твоим отцом. Даже если он будет гневаться, я смогу его убедить. Поверь мне.

— Ты не понимаешь! С ним будут его люди. Он в бешенстве!

— Триче, мне нечего бояться его людей. У страха глаза велики. Они не причинят мне вреда. Я поговорю с твоим отцом, он обязательно меня выслушает. Вот увидишь.

Пресвятая Дева, какой же он самоуверенный дурак! Он не понимает, не хочет понять, чем ему это грозит. Он не знает ни отца, ни его слуг. Он не слушает меня!

— Триче, я же выслушал тебя. Я понимаю твои опасения. Спасибо, что хочешь помочь. Но и ты пойми меня. Этот разговор важен не только для твоего отца, но и для меня. Я долго думал, подбирал, что сказать. Я сумею объясниться. А что до его людей... Я видел Пеппе. Я ведь не первый раз имею дело с такими, как он. И поверь, знаю, как с ними говорить. Просто доверься мне. Прошу, подожди до утра.

Он ласково улыбнулся, поцеловал меня в лоб и, как ни в чём не бывало, пошёл к своему коню.

Дурак, дурак... Но что же делать?!

И отец, и Джулио велели мне просто сидеть и ждать. Но я не могла. Я знала, что с Джулио должно случиться что-то страшное, непоправимое. Как тут ждать?

Остаток дня прошёл как в тумане. На вечерню я пришла словно пьяная, ничего вокруг не слышала и вдруг, наконец, решилась.

Я выбежала из церкви, провожаемая удивлёнными взглядами, и бросилась прочь. Открыла калитку в монастырской стене — слава святому Калоджеро, я знала, как её отпереть! — и побежала к холму, через рощу и виноградник, туда, куда мне бежать запретили.

Подбежав к воротам винодельни, я отчаянно забарабанила кулаками по створкам.

Изнутри донёсся голос отца:

— Эй, Пеппе! Посмотри, кто там. Только осторожно!

— Отец, это я! Беатриче! Откройте!

Послышался скрежет отодвигаемого засова. Едва створка приоткрылась, я протиснулась в щель и бросилась внутрь.

В помещении царил полумрак. Несколько тусклых фонарей, принесённых людьми отца, бросали на стены длинные тени.

Джулио стоял на коленях перед отцом. Двое отцовских людей, Манко и Кола, держали его за руки, выкручивая их за спину. Лицо и дублет Джулио были в крови.

В центре помещения возвышался массивный винный пресс, высотой в две, а то и три канны: тяжёлая поперечная балка на двух толстых стойках и громадный деревянный винт посередине. В каменном полу вокруг пресса виднелись широкие чаны для сусла.

По сторонам громоздились пустые бочки, корзины, кадки, деревянные лопаты и прочая утварь. В правой стене виднелась узкая дверь, закрытая на засов, а в противоположной, высоко над полом, — заколоченные на зиму створки, через которые в разгар работ подавали виноград.

Колу я знала давно и старалась без нужды с ним не заговаривать. Толстошеий, со сломанным носом и оторванной половиной уха, он внушал мне отвращение. Отец обычно поручал ему самые грязные дела. Ростом Кола не вышел, зато в плечах был едва ли не шире двоих, а силой обладал невероятной.

Манко был самым доверенным из отцовских слуг. Сухощавый, жилистый, с проседью в волосах, он всегда держался со мной почтительно. Я с удивлением заметила у него на щеке красноватый рубец — уже заживший, но явно недавний. Раньше его не было.

Четвёртый из людей отца, Нардо, высокий и худой, стоял поодаль с арбалетом на небольшом помосте, куда во время сбора урожая складывали корзины с виноградом. Его я знала только по имени.

— Отец, не надо! Не убивай Джулио! Не трогай его! — Я бросилась к отцу.

Тот лишь мрачно посмотрел на меня, не произнеся ни слова.

За спиной заскрежетал засов — Пеппе снова запер ворота.

Отец сделал кому-то короткий знак рукой.

В следующее мгновение меня схватили сзади за локти и вывернули руки за спину. От неожиданности и боли я вскрикнула.

— Что, доигралась, вертихвостка? — прошептал мне на ухо Пеппе.

Я не сразу узнала его голос. Обычно такой вежливый и почтительный, сейчас он звучал зло и насмешливо.

— Зря ты сюда пришла. Тебе же сказали: сиди у себя. А теперь будешь смотреть, как подыхает твой ненаглядный.

Я рванулась, пытаясь освободиться, но Пеппе только крепче стиснул мои руки и подтолкнул меня к Джулио.

— Ты! — вдруг заорал отец, указывая на меня пальцем. — Ты предала меня! Предала нас всех! Спуталась с этим самозванцем, подлым мерзавцем, ничтожеством! Шпионом, которого подослал барон, чтобы погубить меня! Он знал, что ты глупа и похотлива! Не зря я отправил тебя в монастырь, только и этого, видно, оказалось мало! Как ты могла? И теперь у тебя ещё хватает наглости явиться сюда и чего-то требовать? Вместо того чтобы стоять передо мной на коленях и умолять о прощении?!

Я открыла рот, собираясь ответить.

В голове словно что-то взорвалось. Правую щёку обожгла острая боль, перед глазами вспыхнули искры. Я вскрикнула, едва удержавшись на ногах.

Отец ударил меня. По лицу. Пресвятая Дева...

Джулио дёрнулся, пытаясь подняться. Кола тут же заломил ему руку ещё сильнее и с размаху пнул в живот. Джулио согнулся, закашлялся, изо рта потянулась кровавая слюна. Но почему-то он всё ещё улыбался.

— Слышь, выблядок! Стой и не рыпайся! Я говорил, что тебе, мрази, яйца отрежу? Говорил! А слово Колы твёрдое. Сказал — сделал! Смотри только, не обоссысь от страха, а то ещё убирать за тобой!

— Любезнейший, — вдруг произнёс Джулио.

Губы его были разбиты, говорить ему явно было трудно, но голос оставался почти таким же, как прежде: вежливым, неторопливым, с едва заметной насмешкой.

— Я всё-таки прошу вас меня выслушать.

Кола снова ударил его.

— Ты чо, разумом подвинулся? — заржал Манко. — Не понимаешь, что с тобой сейчас будет?

Я попыталась заговорить, но отец и слушать меня не собирался.

— Потаскуха! Что у тебя с ним было? Говори! Он тебя совратил? Какой позор ты навлекла на меня и на всю семью! Шлюха бесстыжая!

— Отец, мне больно! Вели ему отпустить меня! Я всё объясню!

Пеппе держал меня так крепко, что плечи ныли, а пальцы начинали неметь. Я попыталась ещё раз вырваться.

И вдруг его руки разжались.

Я едва не упала от неожиданности, но удержалась и бросилась вперёд.

И остановилась.

Отец побелел. Рот его был приоткрыт, глаза широко распахнуты. Он смотрел куда-то мне за спину.

Что?..

Я обернулась.

Пеппе стоял, опустив руки. Из его рта торчало что-то длинное, тёмное и острое. По подбородку текла кровь. Он не двигался, только глаза смотрели прямо перед собой.

Святая Агата, что это?!

А рядом...

Господи Иисусе!

Дона Джулио больше не было.

На его месте стояла женщина. Нет... не женщина. Что-то, принявшее женский облик.

Высокая, с фиолетовой кожей, пышной грудью и длинными кудрявыми чёрными волосами. На ней было красное платье — такое короткое, открытое, бесстыдное, что я и представить себе не могла, будто подобное существует на свете.

Но не платье заставило меня оцепенеть.

Рога.

Два изогнутых рога торчали у неё из головы, среди густых кудрей.

И хвост.

Длинный, тонкий, как змея, он выходил из разреза платья и изгибался за её спиной. Его острый конец вонзился Пеппе сзади в затылок, пробил голову насквозь и теперь торчал из рта.

Господи, спаси меня! Пресвятая Дева, защити!

Чудовище чуть повело плечами, словно стряхивая с себя чьи-то назойливые руки. Манко и Кола отлетели в стороны.

Затем хвост шевельнулся и выскользнул из головы Пеппе.

Тот рухнул на каменные плиты, как кукла, у которой разом перерезали все ниточки.

Я хотела закричать, но из горла не вырвалось ни звука.

Чудовище повернуло голову к лежащему Пеппе.

— Синьорина же просила тебя её отпустить, — произнесло оно мягким, грудным голосом.

Тут раздался хлопок арбалета.

Нардо наконец выстрелил. Но там, куда он целился, чудовища уже не было.

Мужчины выхватили оружие и принялись испуганно озираться.

— Эй, кто там из вас обещал отрезать мне яйца? Вы такие похожие, никак не запомню.

Я подняла глаза.

Чудовище сидело высоко над землёй, на верхней балке винного пресса, беззаботно болтая ногой, обутой в маленькую кожаную сандалию.

Бесстыжее красное платье задралось настолько, что даже в тусклом свете фонарей можно было разглядеть: если бы Кола и сумел исполнить свою угрозу, отрезать ему было бы нечего.

Пресвятая Дева! Оно ещё и смеётся над ними!

— Так кто из вас там говорил, что если сказал, то обязательно сделает? Ты или ты?

Чудовище поочерёдно указало изящным пальцем на Манко и Колу.

Нардо тем временем отчаянно возился с арбалетом. Наконец он натянул тетиву, вложил болт, вскинул оружие и выстрелил.

Болт со свистом понёсся туда, где только что сидело исчадие ада.

Но его там уже не было.

— Тварь за прессом! Спрыгнула! Вон туда! — закричал Манко.

Кола, выставив перед собой тяжёлую широкую спаду, осторожно двинулся к прессу. Теперь в его глазах был страх. Он не спускал взгляда с тёмного пространства за деревянной станиной, готовый в любой момент ударить.

В узком проходе между прессом и сложенными пирамидой бочками Кола остановился. Оглянулся, пытаясь понять, куда исчезла адская тварь.

И вдруг из темноты что-то метнулось к нему, схватило и рывком утащило за груду ящиков и бочек.

Раздался дикий вопль. В нём было столько боли и ужаса, что у меня похолодело внутри. Крик всё тянулся и тянулся, и казалось, ему не будет конца.

А потом всё стихло.

Что-то звякнуло.

Из прохода вылетел меч Колы. Скользнув по каменным плитам, он остановился почти там, где только что стоял его хозяин.

Лезвие было чистым. А вот рукоять — в крови.

Манко заорал и, уже не разбирая дороги, бросился к боковой двери. Дёрнул засов, вытащил его из скоб и обеими руками толкнул створку.

Дверь начала открываться.

И тут из-за станины пресса появилась она.

Шла неторопливо, лёгким шагом, словно прогуливалась. Манко попытался было выскочить наружу.

В следующее мгновение две тонкие, изящные руки схватили его сзади за запястья и вывернули руки за спину. Чудовище подняло его над полом так легко, словно он ничего не весил.

Раздался сухой треск.

Манко закричал. Я увидела, как неестественно вывернулись его руки.

Чудовище одним движением швырнуло его в каменное основание пресса.

Послышался глухой удар. Голова Манко мотнулась в сторону, шея изогнулась под невозможным углом. Крик оборвался.

Он рухнул на пол и больше не шевелился. Под головой медленно растекалась тёмная лужа.

Снова свистнул арбалетный болт.

И снова там, где мгновение назад стояло чудовище, было пусто.

Нардо поспешно пытался еще раз перезарядить арбалет. Уперев ногу в скобу, он обеими руками тянул тетиву, помогая себе всем телом. Наконец тетива встала на зацеп. Он торопливо вложил болт и вскинул оружие.

Но чудовища нигде не было видно.

Нардо испуганно озирался, крутясь то вправо, то влево. Он явно не знал, откуда ждать нападения, и надеялся лишь успеть вовремя заметить врага и выстрелить.

Та, что ещё недавно была Джулио, появилась прямо за его спиной.

Я не видела, как она туда попала. Ни шагов, ни движения, ни даже мелькнувшей тени. Только что её там не было — а теперь она стояла позади Нардо.

Он словно почувствовал чужое присутствие и попытался обернуться. Но слишком медленно.

Когтистая рука лишь на мгновение коснулась его шеи.

Нардо захрипел. Из рассечённого горла хлынула кровь. Арбалет выпал из рук и с грохотом ударился о каменные плиты.

Он сделал неверный шаг, рухнул лицом вниз и больше не поднялся. Только рука ещё раз судорожно дёрнулась — и замерла.

Господи, Господи... Теперь остались только мы с отцом!

Тот забился в угол, выставив перед собой меч. Лицо его посерело, по лбу стекал пот. Он судорожно озирался и рубил мечом воздух то справа, то слева, пытаясь отогнать невидимого врага. При каждом движении теней вздрагивал и вскидывал клинок. И ещё он... она... оно... Где оно?!

Бежать! Нужно бежать!

Но куда? Ворота заложены тяжёлым засовом. Пока я его отодвину, она разорвет меня на части. Боковая дверь! Та самая, через которую пытался ускользнуть Манко. Но для этого нужно оббежать пресс. Далеко. Слишком далеко. Не успеть.

Я бросилась за груду бочек и ящиков. Спрятаться. Забиться куда-нибудь, в щель, за бочки, чтобы не увидела. Может быть, забудет обо мне. А может не заметит...

Пресвятая Дева, помоги мне!

Я едва не споткнулась обо что-то, лежавшее на полу.

Какие-то тряпки. Большая груда тряпья, вся в красной липкой жиже. Виноградная мезга? Здесь же винный пресс... Но откуда свежая мезга посреди зимы? Виноград же закончили давить ещё месяца два назад.

Я посмотрела внимательней. Господи, это был Кола, точнее то, что от него осталось. Целая стая волков, терзай она его день и ночь, едва ли смогла бы сотворить нечто подобное.

Меня затошнило.

А потом я увидела ещё кое-что. На бочке, прямо над его телом, лежало оторванное мужское естество.

Святая Матерь Божья...

Я вскрикнула и попятилась, прочь от этого кошмара, от крови, от того, что ещё недавно было человеком.

И вдруг спиной коснулась чего-то мягкого. Тёплого.

Там кто-то стоял.

Святая Агата, спаси меня...

Я застыла. Не могла пошевелиться. Так вот что чувствовал Нардо перед смертью...

Я начала шептать молитву. Слова путались, язык не слушался. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешную...

Я всё-таки заставила себя обернуться. Там стояла она. Тёмно-красные, почти чёрные в полумраке глаза смотрели прямо на меня. И руки. Господи, эти руки! Длинные пальцы, загнутые когти, с которых ещё капала кровь.

Кровь Нардо. Или Колы.

Ноги у меня подкосились. Я ухватилась за бочку, едва удержавшись на ногах.

Всё. Теперь всё.

Позади стена, впереди чудовище. Мне некуда бежать, негде спрятаться.

Господи Иисусе, прими рабу Твою Беатриче...

— Спасибо, милая Триче, что прибежала меня спасать.

Я вздрогнула. Голос был женским, мягким и грудным. Но интонации, неторопливая речь, лёгкая насмешка — всё это было до боли знакомо. Она говорила совсем как Джулио!

— Но сама видишь, я была права, — продолжала она, будто мы гуляли в монастырском саду. — Хоть ты мне тогда и не поверила. Мне ведь действительно нечего опасаться людей твоего отца.

Я слышала слова, но почти не понимала их.

Перед глазами были когти. Длинные, острые, перемазанные кровью. Вот сейчас она поднимет руку. Одно движение — и моё горло...

Поймав мой взгляд, она смущённо улыбнулась. А потом подняла руку и обтёрла окровавленные пальцы о ближайшую бочку.

— И насчёт остального я тоже говорила правду. Я... точнее, мы... действительно давно ждали встречи с твоим отцом. И мне есть что ему сказать.

Она чуть склонила голову.

— Тебе, наверное, лучше сейчас уйти. Ворота пока не трогай, а вот дверь не заперта. Да ты и сама видела.

Я смотрела на неё, не веря собственным ушам.

Уйти?

Она сказала — уйти?

— Ты... меня отпускаешь?

В багровых глазах чудовища мелькнуло удивление.

— Зачем же мне тебя задерживать? — недоумённо спросила она. — Тебе ведь наверняка будет неприятно на это смотреть.

Она махнула рукой в сторону отца. Тот наконец перестал сражаться с призраками и бросился к воротам. На меня он даже не взглянул. Не увидел? Или забыл обо мне?

— Но если хочешь остаться — оставайся. Только близко не подходи. Понимаешь, она ждала этого дня пятнадцать лет.

С этими словами она развернулась и лёгким, но очень быстрым шагом направилась к отцу. Или всё-таки не она, а он — дон Джулио? И тут её — или его? — внешность стала меняться прямо на глазах.

К отцу, с трудом поднимавшему тяжёлый запорный брус, подошла женщина. Самая обыкновенная на вид — высокая, красивая, черноволосая. Раньше я её никогда не встречала.

— Куда же ты, мессир Ферранте? Ты ведь сам пригласил меня поговорить. А теперь вдруг уходишь? Погоди чуток, милый. Мы ведь с тобой так и не договорили. Ни тогда, ни сейчас.

Она слегка надавила рукой на брус, опустив его обратно в скобы.

Отец обернулся. При виде женщины лицо его на мгновение разгладилось. Потом он вгляделся внимательнее — и побелел. Никогда в жизни я не видела отца настолько напуганным.

— Розалия?.. Но... как? Нет! Изыди!

— Узнал, милый! А я всё волновалась, боялась — вдруг не признаешь, вдруг забыл.

Она снова улыбнулась — и внезапно начала меняться. Кожа стала мертвенно-бледной, а кое-где и вовсе слезла. Улыбка превратилась в безгубый оскал, обнажив гнилые зубы. Платье истлело, превратившись в лохмотья. Лицо побагровело, на шее проступила тёмная полоса.

Едва удержавшись от крика ужаса, я хотела броситься на помощь отцу. Но тут вспомнила предупреждение. Чьё? Наверное, всё-таки дона Джулио: «Только близко не подходи».

— Ты ведь так хотел, чтобы я была только твоей? Очень хотел! Как ты там сказал? До самой смерти? Ну вот, дорогуша, я тута! Этой ночью будет всё, как ты мечтал.

Дрожащими руками отец занес меч над головой. Она же просто шагнула вперёд и перехватила его руку, слегка сжав запястье. Пальцы разжались, и клинок со звоном упал на каменные плиты.

— Что же ты, милый? Опять за старое? Ты ведь меня уже один раз убил. И дитя моё тоже. А тебе всё мало? Всё тебе неймётся? Опять убить хочешь?

Я похолодела. Убил? Отец когда-то убил её? И ребёнка? Нет, этого не могло быть. Он, конечно, человек жёсткий, но чтобы такое... Сейчас он скажет, что это дьявольское наваждение, что она лжёт, что всё это неправда...

— Ты ведь сама меня вынудила, Розалия! — выкрикнул Ферранте. — Я же не хотел, чтобы всё так обернулось! Я хотел по-хорошему! Деньги предлагал, содержать тебя собирался! Только просил, чтобы ты зажила наконец честной жизнью! А ты? Ты рассмеялась мне в лицо! Ты, продажная девка, отказала мне! Да не просто отказала — смеялась надо мной! Ты же сама себя погубила! Ты мне выбора не оставила! Ты это понимаешь?

Я не верила своим ушам. Он даже не пытался ничего отрицать. Только оправдывался и обвинял, словно и в самом деле надеялся убедить покойницу.

Розалия хихикнула.

— Ох, любимый, память-то у тебя короче куриного хвоста! Ты же на свидание верёвку принёс, неужто запамятовал? А ведь как люди-то говорят? Кто старое помянет — тому глаз вон!

Костлявая рука метнулась с молниеносной быстротой. Отец страшно заорал, схватившись за окровавленную пустую глазницу. Крик перешёл в хрип, когда длинный, похожий на змеиный, раздвоенный язык обвился вокруг его шеи, сдавливая горло.

— Я тебя всё слушала и слушала, милый, — ни отсутствие губ, ни язык, обвившийся вокруг отцовской шеи, нисколько не мешали ей говорить. — Да мало чего поняла. Больно много слов. Одно только и уяснила: выбора ты мне не оставил. А уж кто тебя нынче ночью погубит — ты сам себя или всё-таки я — ты у нас умный, ты и решай.

Я беспомощно попятилась, не в силах отвести взгляд от происходящего кошмара. Я должна была что-то сделать. Но не могла даже заставить себя приблизиться.

Розалия слегка ослабила хватку языка, и отец захрипел, судорожно глотая воздух.

— Ой, прости, тебе что, больно было? Ну не дрожи ты так, я же тебя отпустила. Не то что ты меня тогда. Давай я тебя лучше поцелую?

Новый крик замер на отцовских губах, когда гнилые зубы Розалии впились в них. Лицо отца из белого стало серым. Казалось, поцелуй длился целую вечность. Когда же покойница наконец отстранилась, его лицо было залито кровью.

— Любимый, ежели про верёвку ты мог забыть — немудрено, ведь сколько лет-то прошло! — то уж о том, что у нас с тобой впереди целая ночь, ты ведь помнишь? Правда? Пока смерть не разлучит нас.

И тут она впервые посмотрела на меня. Взгляд её был ледяным.

— А вот тебе лучше уйти. Сейчас. Вон дверь.

Она знает, кто я и что я здесь!

Не смея ослушаться, я сделала несколько нетвёрдых шагов к выходу, но дверь вдруг распахнулась мне навстречу. На пороге стоял фра Томмазо — невысокий, сухощавый, в белой рясе доминиканца. В руке он держал то, что никак не полагалось монаху, — сверкающий серебром меч. В глазах его горела холодная ярость.

Он поднял руку, осеняя себя крестным знамением.

— Изыди, исчадие ада! Возвращайся в преисподнюю, откуда явилась!

— А то что, монашек? — полуобернувшись к нему, ответила Розалия. — Ты может, ослеп? Не видишь, что у шлюхи с клиентом ночь любви? Тебе же обеты на такое смотреть запрещают!

Фра Томмазо бросился вперёд. Его меч сверкнул белым росчерком. Я никогда не видела, чтобы человек двигался так быстро.

Из раны в боку Розалии хлынула тёмно-фиолетовая жидкость. Взвизгнув, она отпустила отца и покатилась по полу. Отец рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух. Ее же черты менялись на глазах.

На ноги, прижимая руку к ране, вскочила уже моя рогатая и хвостатая знакомая.

— А то я отправлю тебя в ад собственноручно! — спокойно произнёс монах, даже не моргнув.

— Спасибо за помощь, но я туда не спешу, — мягко, с привычной насмешкой отозвалась она. Лишь лёгкая гримаса боли искажала её лицо. Хвост нервно дёрнулся и дважды стукнул по каменному полу.

Всё-таки это Джулио. Только теперь женщина. Джулия, что ли? Господи, о чём я думаю...

Фра Томмазо, словно не услышав ответа, вдруг резко развернулся влево и наискось рубанул мечом по пустому месту.

Там, где мгновение назад никого не было, возникла Джулия. С воплем боли она отскочила назад. Из свежей раны на её когтистой руке текла кровь.

— Не трудись, я тебя вижу. Господь дал мне силы!

Джулия двигалась быстро, очень быстро. Но монах ничуть ей не уступал. Я с трудом успевала следить за их схваткой, скорее угадывая, что происходит, чем различая отдельные удары.

Когти рассекли воздух перед лицом священника, успевшего отшатнуться. Серебряный меч просвистел у самого уха Джулии. Её хвост метнулся прямо в грудь фра Томмазо — но тот уже отскочил.

Снова удар когтями, прямо в лицо. Но монах, словно не замечая их, резко развернулся и нанёс колющий удар за спину. Лезвие окрасилось фиолетовым, и из пустоты вывалилась Джулия. Она с трудом удержалась на ногах и, отступая, заметно прихрамывала.

— Что, тварь, чуешь, что пришёл твой час?

Ничего не ответив, Джулия внезапно метнулась за пресс, а оттуда — к пирамиде бочек, за которыми пряталась я.

Фра Томмазо простёр руку, и я почувствовала, как воздух словно зазвенел.

— Врёшь, гадина, не уйдёшь!

Джулия шагнула в темноту за бочками — и вдруг остановилась, словно наткнувшись на невидимую преграду. Подалась вперёд ещё раз, отпрянула. И я впервые увидела на её лице то, чего никак не ожидала увидеть, — страх.

Тогда Джулия резко отскочила назад, оттолкнулась от станины пресса, ухватилась за верхнюю бочку, подтянулась и обрушилась сверху на доминиканца, всё ещё стоявшего с поднятой рукой.

Тот сделал короткий жест, словно чертя что-то в воздухе. Джулию прямо на лету швырнуло в сторону. Она ударилась о громадный деревянный винт и рухнула на пол, прямо к ногам Томмазо. Сверкнул серебряный меч.

И тут Джулия завизжала.

На камнях, в тёмно-фиолетовой луже, лежала половина её хвоста.

Увернувшись от следующего удара, Джулия кинулась обратно к станине. Прыгнула, подтянулась и оказалась на верхней балке, оставляя за собой кровавые следы.

Там, где ещё недавно сидела, весело болтая ногой.

Только теперь она больше не улыбалась, а затравленно оглядывалась по сторонам.

Фра Томмазо не стал лезть за ней. Вместо этого он поднял свободную руку, снова чертя в воздухе тот же знак.

И тут я поймала взгляд Джулии. В нём был страх. И мольба. И ещё что-то.

«Спасибо, милая Триче, что прибежала меня спасать».

Я завизжала изо всех сил. Пронзительно, оглушительно, так громко, как никогда ещё не кричала в жизни.

Фра Томмазо на мгновение повернул ко мне голову. Вернее, даже не повернул — только бросил взгляд в мою сторону. Но рука его всё-таки чуть дрогнула.

Джулии хватило и этого.

Она прыгнула с балки в противоположную сторону. Монах среагировал молниеносно: пальцы его сложились наконец в знак, и волна сгустившегося воздуха ударила туда, где она только что находилась.

Но Джулии там уже не было.

Пролетев несколько канн, свернувшись в воздухе клубком, словно кошка, она с размаху врезалась спиной в заколоченные на зиму створки проёма для винограда. Доски разлетелись в облаке щепок и обломков, забрызганных фиолетовой кровью, а Джулия исчезла в холодной ночи.

— Господи, защити, направь и укрепи! — вскричал монах и бросился к двери вслед за беглянкой.

Я побежала к отцу. Он всё никак не мог отдышаться. Из пустой глазницы по щеке стекала кровь, а уцелевший глаз, казалось, дымился от ярости и боли.

— Отец!

Я протянула руку, помогая подняться. Он, шатаясь, наконец встал. И тут у меня зазвенело в ушах от увесистой оплеухи.

— Ты ещё хуже, чем я думал! Ты кому поверила?! Кого привела?! Ты чуть не погубила нас всех!

Он закашлялся, согнулся, судорожно хватая воздух. Из разорванных губ сочилась кровь. Несколько мгновений он не мог выговорить ни слова.

— Ты это понимаешь? Да куда тебе понять! И за что мне Господь такую дочь послал?! Или ты вообще не моя? Может, мать твоя с кем-то спуталась? Не может моя дочь быть такой бесстыжей дурой!

Он снова замолчал, тяжело и хрипло дыша, вытер окровавленный рот рукавом.

— Я с тобой ещё поговорю! По-настоящему поговорю! А сейчас нам надо добраться до монастырской церкви. Там эта тварь нас не осмелится тронуть. Пресвятая Дева, только бы ночь пережить!

Я вспомнила дона Джулио, совершенно спокойно стоявшего в этой самой церкви. Он с любопытством рассматривал статую Девы Марии, а сквозь высокие витражные окна лился свет полуденного солнца.

Я послушно кивнула.

— Да, отец, как скажешь.

Он снова посмотрел на меня уцелевшим глазом.

— Как же ты могла?! Из-за тебя! Это из-за тебя за всеми нами пришло это отродье!

А в голове у меня звучали совсем другие слова.

«Синьорина же просила тебя её отпустить».

«Зачем же мне тебя задерживать?»

«Ты ведь меня уже один раз убил. И дитя моё тоже».

Да нет, отец. Не из-за меня. Из-за тебя.

И она пришла не за нами.

Она пришла за тобой.