Кирилл смотрел в окно, и его лицо отражалось в стекле — красное, мокрое от пота. Капельки стекали по вискам, падая на грудь. Губы были приоткрыты, дыхание сбивалось, а на лице застыл первобытный оскал. Это был не больной и не злой взгляд, а тот самый дикий, когда тело полностью берет верх над разумом.

Он перевел взгляд вниз, туда, где его тело соприкасалось с телом Аси.

Огромная стероидная задница, покрытая татуировками, ходила легкими волнами перед его глазами. Каждое его движение отдавалось рябью на этих ягодицах — мышцы перекатывались под кожей, татуировки оживали, плыли, меняли очертания. Пентаграммы, руны, кельтские узоры, черепа, переплетающиеся змеи — все это сводило с ума в этом пекле, в этом ритме, в этом безумном танце.

Кожа Аси блестела от пота. Капли стекали по ягодицам, собирались в ложбинке, сбегали по внутренней поверхности бедер, смешиваясь с тем, что уже текло из нее. Запах стоял тяжелый, сладкий, мускусный — запах секса, желания, химии, бурлящей в ее крови. Кирилл чувствовал его каждой клеткой, вдыхал полной грудью, и от этого кружилась голова.

Он бился об нее, пытаясь засадить глубже и глубже. Его руки сжимали ее бедра — пальцы утопали в твердых, как камень, мышцах, покрытых гладкой горячей кожей. Он чувствовал, как под его ладонями перекатываются стальные жгуты, как напрягаются и расслабляются ягодицы в такт его движениям. Каждый раз, когда он входил до упора, он видел, как дергаются татуировки на ее спине — драконы, обвивающие позвоночник, начинали казаться живыми.

Ася повернула голову через плечо, и очки в красной оправе блеснули в полумраке. Ее губы — пухлые, налитые, мокрые — растянулись в хищной улыбке.

— Ты чувствуешь это, Кирюша? — прохрипела она, ритмично двигаясь навстречу его толчкам. — Моя вагина... она может выжать сок из апельсина. Представляешь?

Она сжала мышцы — сильно, профессионально, и Кирилл задохнулся от этого движения. Стены внутри нее сомкнулись вокруг него, как кулак, пульсируя, массируя, выжимая.

— Ох... Ася... — выдохнул он, чувствуя, как темнеет в глазах.

— А моя задница, — продолжила она, хихикнув, и ее ягодицы дернулись под его руками, — она может щелкать орехи. Честно. Проверяла.

Она напрягла ягодицы — раз, другой, третий. Кирилл чувствовал, как они сжимаются и разжимаются, твердые как камень, но упругие, живые, горячие.

Кожа на ее ягодицах блестела от пота, татуировки плыли перед глазами — пентаграммы, руны, сложные узоры, покрывающие каждый сантиметр. Между ними, в самой ложбинке, блестел металлический лабрет, при каждом движении касаясь его бедер.

Кирилл перевел взгляд выше. Ее спина — широчайшие мышцы перекатывались под кожей, трапеции вздымались, позвоночник уходил вглубь, и вдоль него тянулась татуировка дракона, который, казалось, двигался в такт их движениям. Капли пота стекали по этим мышцам, собирались в ложбинках, падали на простыни.

Ася выгнулась сильнее, откинула голову назад, и ее груди — огромные, тяжелые — качнулись, едва не задевая его руки. Металлические штанги в сосках блестели, отражая свет.

— А моя грудь, — продолжила она, задыхаясь от движений, — она загораживает мне тарелки с едой, когда я сижу за столом. Представляешь? Я тянусь за хумусом, а там... только силикон.

Она засмеялась — низко, грудью, и от этого смеха ее тело дернулось, сжалось вокруг него, и Кирилл застонал в голос.

Пот заливал глаза. Он чувствовал, как дрожат мышцы ног, как сводит икры, как пресс горит огнем. Но остановиться было невозможно.

Ася снова сжала мышцы — волна прошла от самого входа до глубины, выжимая, массируя, лаская.

— Мои губы, — выдохнула она, поворачивая голову так, чтобы он видел ее профиль, эти пухлые, налитые, мокрые губы, — они могут высосать душу. Ты знаешь, Кирюша. Ты уже пробовал.

Она облизнулась — медленно, смакуя, глядя на него сквозь очки, и в этом взгляде было что-то древнее, что-то, что помнило времена, когда суккубы охотились на людей.

Кирилл чувствовал, как внутри него растет напряжение. Оргазм приближался медленно, но неотвратимо, как прилив.

— Мое тело не знает усталости, — продолжила Ася, ускоряя темп. Ее ягодицы шлепали по его бедрам с влажными звуками, кровать скрипела, пружины выли. — Мое топливо... твое семя. Ты кормишь меня, Кирюша. Каждый раз, когда кончаешь внутрь, я становлюсь сильнее.

Она завела руку назад, схватила его за бедро, притягивая ближе, глубже, еще глубже.

— Моя жизнь — это секс, — прошептала она. — И ты — часть моей жизни. Часть меня.

Кирилл чувствовал, как ее слова проникают в него так же глубоко, как и ее тело. Каждое слово отдавалось пульсацией где-то внутри, смешиваясь с ритмом, с жаром, с запахом.

Он наклонился, прижимаясь грудью к ее спине, покрытой татуировками и потом. Кожа была горячей, скользкой, живой. Он чувствовал, как под его грудью перекатываются ее мышцы, как бьется ее сердце где-то глубоко внутри.

И начал извергаться как вулкан.

Горячо. Глубоко. Бесконечно. Толчки семени вырывались из него снова и снова, заполняя ее полностью, до краев. Он чувствовал, как она принимает это, как мышцы внутри нее пульсируют в такт его выстрелам, выжимая до последней капли.

Ася замерла под ним — сначала от неожиданности, а потом он почувствовал, что ее накрыло. Она приплыла. Ее огромное тренированное тело просто затрясло мелкой дрожью, мышцы заходили ходуном, ягодицы дергались, спина выгнулась. Из горла вырвался длинный, низкий стон, переходящий в вой, в хрип, в какой-то нечеловеческий звук.

Жидкость хлынула из нее — обильно, горячо, заливая его, кровать, простыни. Она билась в оргазме долго, очень долго, и каждое ее сокращение отдавалось в нем, продлевая его собственное удовольствие.

И сквозь этот вой, сквозь шум крови в ушах, сквозь бесконечные спазмы собственного оргазма, Кирилл услышал:

— Я люблю тебя, Кирилл...

БИ-И-И-И-И-И-ИП!

Кирилл подскочил на кровати как ужаленный.

Будильник орал где-то на тумбочке, разрывая тишину номера. Сердце колотилось где-то в горле, тело было мокрым от пота, простыня сбилась в комок, а между ног все было липко и влажно.

Он ошарашенно огляделся.

Номер. Пустой. Мамина кровать аккуратно заправлена, ее вещей нет — наверное, уже на пляже. Солнце светит сквозь шторы, но неярко, значит, еще не вечер. Тишина, только кондиционер гудит.

Кирилл отключил будильник и откинулся на подушку, пытаясь отдышаться. Грудь ходила ходуном, сердце все еще колотилось как бешеное.

— Ох... ох... ну и сон, — выдохнул он, глядя в потолок.

Память услужливо подкидывала картинки — эти ягодицы, эти татуировки, этот голос. И слова. Эти слова. Он чувствовал их до сих пор — эхо оргазма, разливающееся по телу, тепло внизу живота, легкое головокружение.

Он помолчал, смакуя воспоминание, эмоцию, которую получил во сне. Что это было? Удивление? Радость? Нежность? Что-то щемило в груди, что-то теплое и пугающее одновременно.

— Может, это и есть лю... — начал он вслух, но не закончил.

В дверь постучали.

Кирилл посмотрел на часы. До игры еще четыре часа. Он проспал всего ничего — полуденный сон, самая обманчивая вещь на свете.

— Небось Асю опять накрыло, — пробормотал он, вставая и натягивая шорты. Член все еще был полувозбужденным, влажным, и ткань неприятно прилипала. — Ну не знаю... Я правда устал. Может, сделаю ей «человека-паука»? А может...

Он открыл дверь.

На пороге стоял работник отеля — молодой парень в униформе, с тележкой, на которой лежала коробка. Его лицо выражало полное безразличие, как у человека, который видел уже столько туристов, что ему на все наплевать.

— Кирилл?

— Да.

— Ваш заказ.

— Но я ничего не... — начал Кирилл.

— На ваше имя, — перебил работник безразлично, протягивая планшет с квитанцией. — Примите, распишитесь.

Кирилл тупо расписался в какой-то бумажке, взял коробку и закрыл дверь. С любопытством поставил на кровать, открыл.

Внутри лежал фотоаппарат. Дорогой, зеркальный, с большим объективом. И штатив. И еще какие-то коробочки с дополнительным оборудованием — микрофоны, лампы, отражатели.

— Как вы и заказывали, — вспомнил он слова работника. — Фотоаппарат со съемкой видео.

До Кирилла дошло.

Он покраснел так, что, кажется, даже пятки стали розовыми. Выругался сквозь зубы — длинно, со вкусом. Потом усмехнулся.

— Ну, Ася...

Он взял камеру в руки, покрутил, взвесил. Объектив смотрел на него темным стеклом, обещая что-то новое, пугающее и захватывающее. Штатив блестел хромом, отражая его растерянное лицо.

Кирилл подошел к зеркалу, поднял видоискатель к глазу и посмотрел на свое отражение через объектив.

Из зеркала на него смотрел парень с растрепанными волосами, красными щеками, следами подушки на лице и мутными со сна глазами. Но в этих глазах было что-то новое, незнакомое. Уверенность? Спокойствие? Готовность?

Кирилл опустил камеру, посмотрел на себя в зеркало уже просто так. Его тело становилось потихоньку другим, он ожидал чего-то такого, но все изменения происходили на глазах и поражали своей скоростью.

— Ну что ж, — сказал он своему отражению. — Готов, Стервятник?

Отражение не ответило. Но в его глазах что-то мелькнуло. То ли согласие. То ли вызов. То ли предвкушение.