Могучие бицепсы Тети Аси покоились на полосатом полотенце, словно два мраморных шара, выточенных искусным скульптором. Солнце скользило по рельефным пикам дельтовидных мышц, оставляя глубокие тени в ложбинках между стальными жгутами мускулов. Она лежала на шумном пляже, возвышаясь над толпой курортников, как древняя валькирия, сошедшая с пьедестала. Округлые, налитые силой плечи переходили в мощную, но по-женски изящную спину, сужающуюся к талии.

Ее облик был полон завораживающих противоречий. Пепельно-белые волосы, сбритые с одного виска в дерзкий андеркат, были аккуратно зачесаны назад, открывая взгляду высокий лоб и идеальную линию скул. Длинная прядь падала на плечо, касаясь сложной геометрии татуировок. Ее тело было не просто телом атлета, но и холстом для мрачных пророчеств: переплетения кельтских узлов, пентаграммы и загадочные руны покрывали сталь ее мышц, поблескивая на солнце маслом для загара. А над всем этим великолепием, на переносице, сидели строгие очки в красной оправе, придавая ее лицу сходство с учительницей, случайно забывшей на пляже классный журнал.

Но главным украшением, венчающим эту гору мускулов, была ее грудь. Два безупречных, тяжелых полушария идеальной круглой формы вздымались над могучими грудными мышцами, словно два спелых, налитых соком плода, которым тесно в удерживающей их оболочке. Тонкая ткань купальника отчаянно пыталась скрыть это великолепие, но тугие, невесомо-тяжелые формы то и дело норовили выскользнуть из своих оков, приковывая к себе взгляды всех отдыхающих. При каждом вздохе они тяжело и соблазнительно колыхались, создавая невыносимый контраст между женственной пышностью и брутальной мощью ее торса.

Если присмотреться внимательнее, можно было заметить и другие детали, спрятанные от посторонних глаз, но угадываемые под тканью купальника. Тонкая полоска металла, угадывающаяся под тканью в самом центре тяжелого полушария, говорила о том, что соски тети Аси украшены пирсингом — двумя изящными штангами, которые при каждом движении терлись о нежную ткань, добавляя новых ощущений к уже переполнявшему ее коктейлю из химии и желания. А когда она чуть поворачивалась, становясь видна ложбинка между ягодиц, там тоже угадывался тонкий блеск металла — лабрет, сияющий в самом интимном месте, делающий ее и без того обостренные ощущения просто невыносимыми.

Вокруг шелестели, смеялись, плескались, но ее это не касалось. Однако внутри этой монолитной статуи бушевала настоящая буря. Коктейль из химии, вогнанный в тело накануне, превратил каждую клетку в маленький реактор, где безостановочно шли реакции деления и синтеза. Где-то в глубине, в самом основании живота, пульсировал тяжелый, первобытный жар, разгораясь с каждым ударом сердца. Поверх этого жара лежала ледяная агрессия, делавшая мышцы каменными. В нервных окончаниях поселился особый холодок, натягивающий нервы в струну и обостряющий восприятие до звона. А на клеточном уровне действовало ощущение распирающего наполнения, будто каждое волокно пыталось раздвинуть границы дозволенного.

Но самым страшным было то, что этот гремучий коктейль сделал с ее либидо. Оно выросло до чудовищных, неконтролируемых размеров, пожирая остатки разума. Это был уже не просто жар — это был океан пламени, затопивший все сознание. Каждая клетка ее огромного тела вибрировала на одной частоте — частоте неутолимого, животного желания. Она уже не контролировала себя. Сознание сузилось до крошечной точки, а все остальное пространство заняла эта пульсирующая, тягучая волна, которая накатывала снова и снова, лишая воли. Металл пирсингов, вживленный в самые чувствительные места, только усиливал эту пытку — каждое движение, каждый вздох заставлял штанги и лабреты двигаться, касаться, дарить искры наслаждения, которых было слишком много, чтобы выдержать.

Взгляд, устремленный в слепящую голубизну неба, был пустым, отсутствующим — та, кем была Тетя Ася, ушла глубоко внутрь, пытаясь спрятаться от этого всепожирающего огня.

И в этот момент сквозь пелену этого безумия пробился знакомый голос:

 -Теть Ась? Вы? А мама сказала, что вы тут отдыхаете...

Она медленно, с нечеловеческим усилием заставила себя повернуть голову. Перед ней стоял он — Кирилл, сын ее лучшей подруги. Тот самый Кирилл, которого она помнила нескладным подростком, вечно торчащим у нее в спортзале и с восторгом глядящим на ее бицепсы.

Сейчас ему было двадцать два. Высокий, широкоплечий, с легкой небритостью и глазами, которые уже смотрели не по-мальчишески. Он стоял в шортах и снятой футболке, перекинутой через плечо, и его взгляд — удивленный, восхищенный — скользил по ее распростертому на полотенце телу.

Тетя Ася села. Резко, одним слитным движением, от которого качнулся воздух и тяжело колыхнулась грудь. Металлические штанги в сосках дернулись, касаясь чувствительной плоти изнутри, и она едва сдерживала стон. Мышцы живота напряглись стальными пластинами. Она сняла очки в красной оправе, и Кирюша увидел ее глаза — расширенные зрачки, в которых плескалось что-то темное, глубокое и совершенно не материнское.

— Кирюша... — ее голос сел, стал ниже, хриплее. — Подойди.

Он шагнул ближе, завороженный, как кролик перед удавом. Запах ее разгоряченной кожи — смесь масла для загара, пота и чего-то еще, терпкого, мускусного — ударил в ноздри. Она не встала, она поднялась, возвышаясь над ним на добрых полголовы, хотя был он совсем не маленьким. Ее тень накрыла его целиком.

— Мама просила передать... — начал он, но осекся.

Тетя Ася смотрела на него сверху вниз. На молодую, упругую кожу плеч, на выступающие ключицы, на линию челюсти, покрытую легкой щетиной. Жар внизу живота полыхнул с новой силой, затмевая остатки разума. Океан пламени поднялся и накрыл с головой. Лабрет в самом интимном месте отозвался пульсацией, напоминая о себе.

Она сделала шаг вперед. Еще один. Теперь между ними не было расстояния. Кирюша стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя жар, исходящий от ее могучего тела, видя перед собой эти нечеловеческие, идеально круглые груди, которые почти касались его груди.

— Что передала? — спросила она, и в этом хриплом шепоте не было ничего от той тети Аси, которую он знал с детства.

— Ч-что... что зайдет вечером, — выдавил он, чувствуя, как пересохло в горле.

Тетя Ася медленно, очень медленно улыбнулась. В этой улыбке не было нежности. В ней был голод. Древний, животный голод, который уже не умел ждать.

— Вечером, — повторила она, и ее рука — тяжелая, горячая ладонь с мозолями от штанги — легла ему на плечо. Пальцы чуть сжались, и Кирюша физически ощутил эту нечеловеческую силу. — А ты... ты ведь никуда не торопишься, Кирюша?

Она не ждала ответа. Ее рука скользнула с плеча на его запястье, сомкнулась стальным браслетом. Развернулась, увлекая его за собой, и начала собирать разбросанные на полотенце вещи — очки в красной оправе, бутылку с водой, книгу в потертой обложке. Движения ее были резкими, дергаными, словно она боялась, что если замедлится — то сорвется прямо здесь, на глазах у всего пляжа.

— Пойдем, — только и сказала она, и в этом одном слове Кирюша услышал приказ, которому невозможно было ослушаться.

Они пошли через пляж к длинной линии отелей, выстроившихся вдоль побережья. Кирюша шел за ней, завороженно глядя на игру мышц на ее спине, на то, как перекатываются стальные жгуты под кожей, испещренной татуировками. На то, как при каждом шаге тяжело колышутся бедра и напрягаются икры. Он чувствовал себя мальчишкой, которого ведут на экзекуцию — и отчего-то эта мысль вызывала не страх, а дикое, запретное возбуждение.

Но Тете Асе было тяжело идти.

Каждый шаг давался с трудом. Жар внизу живота пульсировал так сильно, что темнело в глазах. Мышцы ног, перевитые венами, дрожали от напряжения, но это было не то напряжение, что после тренировки — это была дрожь сдерживаемого желания, которое рвалось наружу. Тяжелые полушария грудей, подпрыгивающие при ходьбе, терлись о ткань купальника, и каждое прикосновение заставляло металлические штанги в сосках двигаться, касаясь самой чувствительной плоти, отзываясь сладкой судорогой где-то глубоко внутри. Лабрет внизу пульсировал в такт сердцу, напоминая о себе с каждым шагом. В висках стучала кровь, перед глазами плыли разноцветные круги.

Ей казалось, что она сейчас рухнет прямо на горячий песок, не дойдя всего нескольких метров.

Кирюша заметил, как она споткнулась, как на секунду остановилась, опираясь рукой о чью-то бетонную стену, как тяжело, со всхлипом, вздохнула.

— Теть Ась? Вам плохо? — встревоженно спросил он, делая шаг к ней. — Может, врача? Или воды принести? Вы так побледнели...

Она повернула к нему голову. В ее глазах, расширенных до невозможности, плескалось безумие. На лбу выступила испарина, смешиваясь с остатками масла для загара. Но губы, обветренные и сухие, тронула странная, пугающая улыбка.

— Плохо? — переспросила она хрипло, почти неслышно. — Да, Кирюша. Мне очень плохо. Так плохо, что хуже некуда.

Она сделала над собой нечеловеческое усилие, выпрямилась, и вновь ее рука сжала его запястье. Теперь в этом пожатии чувствовалась не только сила, но и отчаянная, болезненная необходимость в опоре.

— Но это скоро пройдет, — выдохнула она ему прямо в лицо, обжигая дыханием. — Мне скоро станет очень хорошо. Невероятно хорошо.

Она дернула его вперед, к дверям отеля.

— И тебе, Кирюша, — добавила она, уже входя в прохладный холл, и голос ее дрожал от предвкушения. — Тебе тоже скоро станет очень хорошо. Обещаю.

Лифт поднял их на седьмой этаж. Тетя Ася, не отпуская его запястья, вела его по длинному коридору, пока не остановилась у двери с медным номером «714». Она отпустила его руку только чтобы порыться в маленькой пляжной сумке и извлечь оттуда электронную карточку-ключ.

Замок щелкнул. Дверь открылась, впуская их в прохладный полумрак номера с видом на море. Тетя Ася вошла первой, увлекая Кирюшу за собой. И как только дверь за ними закрылась, она повернула металлическую задвижку — старый добрый механический замок, который щелкнул с окончательностью захлопнувшейся клетки.

А потом она сделала то, от чего у Кирюши перехватило дыхание. Медленно, глядя ему прямо в глаза, она завела руку за спину и, чуть изогнувшись, засунула электронную карточку глубоко под ткань своих бикини, туда, где ягодицы встречались с поясницей. Ткань натянулась, обрисовав рельефные мышцы, и Кирюша услышал тихий металлический шелест — карточка коснулась лабрета.

Она выпрямилась, развела пустыми руками и улыбнулась той самой странной, пугающей улыбкой.

— Ой, — сказала она хрипло. — Кирюша, кажется, я потеряла ключ от номера. Понятия не имею, где он может быть. Придется тебе задержаться.

Кирюша сглотнул. Комок в горле не проходил. Он стоял посреди номера, чувствуя себя загнанным зверем, и смотрел на нее — на эту невероятную, пугающую, прекрасную женщину, которую знал с детства. На ее плечи, на ее грудь, едва прикрытую мокрым купальником, на ее глаза за стеклами очков, в которых плескалось безумие.

— Теть Ась... — начал он, и голос его дрогнул. — Вы... вы так изменились. Я помню вас другой. Когда вы только начинали заниматься... вы были другой. А сейчас... вы стали какой-то... чужой.

Тетя Ася сделала шаг к нему. Потом еще один. Теперь они стояли друг напротив друга в полумраке номера, и кондиционер гнал прохладный воздух, но Кирюше было жарко, словно он все еще стоял под палящим солнцем.

— Изменилась, — эхом повторила она, и в ее голосе послышалась странная нотка. — Ты даже не представляешь, Кирюша, как сильно у меня все изменилось.

Она сделала паузу, и в этой паузе повисла тяжелая, звенящая тишина.

— Особенно изменилось то, — продолжила она почти шепотом, — о чем все говорят шепотом. За моей спиной. Ты думаешь, я не слышу? Что обо мне говорят в раздевалках, в залах, на кухне у твоей мамы, когда думают, что я не слышу?

Она провела языком по губам. Медленно, очень медленно. И Кирюша вдруг понял, что ее губы... они были другими. Более полными, более пухлыми, чем раньше. Словно налитыми соком. Они блестели в полумраке номера, и это движение языка по ним было таким откровенным, таким приглашающим, что у него подкосились колени.

— Знаешь, Кирюша, — сказала она, и голос ее стал ниже, тягучее, словно патока. — Я теперь не просто тренер в спортзале. Я теперь... актриса.

Она улыбнулась шире, демонстрируя эти новые, полные губы.

— Только фильмы, в которых я снимаюсь, не показывают по телевизору. Их показывают в интернете. На сайтах, куда заходят такие мальчики, как ты, когда думают, что никто не видит.

Она сделала еще шаг. Теперь между ними было меньше метра. Кирюша чувствовал жар, исходящий от ее тела, слышал ее дыхание — тяжелое, прерывистое.

— Хочешь узнать, какая я актриса, Кирюша? — прошептала она, и ее пухлые, налитые губы растянулись в улыбке, от которой у него внутри все перевернулось. — Хочешь узнать, почему обо мне говорят шепотом?

Ее рука — тяжелая, горячая — легла ему на грудь. Пальцы чуть сжались, сминая ткань майки, ощущая, как бешено колотится его сердце под ребрами.

— Я тебе покажу, — пообещала она. — Я тебе все покажу.

Кирилл попятился. Его спина ударилась о холодную стену номера, и он понял, что отступать дальше некуда. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове была одна единственная мысль: «Бежать. Надо бежать. Немедленно».

Но тело не слушалось.

Потому что вопреки животному страху, вопреки здравому смыслу, вопреки всему, что он знал о тете Асе с детства — его организм отреагировал совершенно иначе. Кровь прилила к паху с такой силой, что это невозможно было скрыть. Шорты, свободные пляжные шорты, предательски натянулись спереди, выдавая его состояние с беспощадной откровенностью.

Кирилл дернулся, инстинктивно прикрываясь сумкой, которую все еще сжимал в руке — той самой сумкой, что тетя Ася собрала на пляже. Он согнулся, пытаясь спрятать доказательство своего предательского возбуждения, и забормотал:

— Теть Ась, я... мне правда пора... мама будет волноваться... она не знает, что я пошел к вам... я лучше...

Он замолчал, потому что тетя Ася расхохоталась.

Это был низкий, грудной смех, от которого, казалось, вибрировал воздух в номере. Ее груди колыхнулись в такт смеху, металлические штанги в сосках дрогнули под тканью купальника. Она не выглядела обиженной или разозленной. Она выглядела... польщенной.

— Кирюша, — пропела она, делая шаг к нему. — Кирюшенька... ты думаешь, я не вижу?

Она протянула руку и легонько, почти невесомо, провела пальцем по натянутой ткани его шортов. Кирилл дернулся так, словно его ударило током.

— Это мне льстит, — сказала она просто. — Очень льстит. Значит, не зря я старалась. Не зря проводила столько часов в зале. Не зря колола эту дурацкую химию, от которой потом ночами не спала. Не зря ложилась под нож хирурга.

Ее палец очертил контур его возбуждения через ткань, и у Кирилла перехватило дыхание. Он хотел отодвинуться, но стена не пускала. Хотел закричать, но голос пропал.

— Ты знаешь, — спросила она вдруг, глядя ему прямо в глаза поверх очков в красной оправе, — какой у меня псевдоним?

Кирилл часто заморгал, пытаясь сообразить, о чем она говорит. Псевдоним? Ах да, она говорила про фильмы. Про сайты.

— Н-нет... — выдавил он.

Тетя Ася улыбнулась — медленно, пугающе, обнажая ровные белые зубы. Ее пухлые, накачанные губы блестели в полумраке.

— Королева суккубов, — произнесла она с расстановкой, смакуя каждое слово. — Так меня называют. Красиво, правда?

Она чуть наклонила голову, и длинная прядь пепельных волос упала на плечо, касаясь сложных узоров татуировок.

— Ты знаешь, кто такие суккубы, Кирюша?

Он мотнул головой. Конечно, он знал. Кто ж не знает в двадцать два года, с его опытом серфинга по ночным сайтам. Но язык прилип к небу, и он не мог выдавить из себя ни слова.

— Нет... — прошептал он наконец.

— Суккубы, — голос тети Аси стал низким, тягучим, обволакивающим, — это демоны. Демоны желания. Они приходят к мужчинам ночью, когда те беззащитны, и берут их. Забирают всю силу, всю энергию, все... — она выразительно посмотрела вниз, на его шорты, — все, что у них есть.

Ее пальцы сомкнулись на вороте его майки. Легко, почти невесомо.

— Но мужчинам это нравится, — добавила она шепотом. — Им это очень нравится. Потому что суккубы знают толк в удовольствии. Они не просто берут — они дают. Столько, сколько ты не получишь ни от одной смертной женщины.

Кирилл смотрел в ее глаза, расширенные, с огромными зрачками, и видел в них отражение своего собственного страха — и своего собственного желания.

— Сейчас, — выдохнула тетя Ася, — ты узнаешь, кто такие суккубы.

Она рванула майку.

Одним движением. Одним-единственным движением своих могучих рук, от которых любой штангист пришел бы в восторг. Ткань жалобно затрещала и разлетелась в клочья, обнажая его торс — молодой, упругий, с еще не накачанными, но уже обозначившимися мышцами.

Кирилл замер. Клочки майки упали на пол. Тетя Ася стояла перед ним, тяжело дыша, и ее груди вздымались так высоко, что, казалось, сейчас выпрыгнут из тесного купальника. В ее глазах горел тот самый дикий, неконтролируемый огонь, который она пыталась сдержать на пляже.

— Теперь, — прохрипела она, — ты мой, Кирюша. На ближайшие несколько часов. И мы оба знаем — тебе это понравится.