Возвращение Лики на пляж было подобно триумфальному шествию королевы, вернувшейся на свои опалённые солнцем владения. Она ступила на песок, словно кинозвезда вышедшая на сцену после бенефиса, когда зал ещё гремит овациями, а в груди ещё не остыл жар софитов.

Парадоксальным образом, после всего случившегося её душа не лежала на дне в обломках стыда, а, напротив, парила где-то под куполом безоблачного неба. Она словно бы и не заметила, как переступила через ту невидимую черту, за которой кончается одна женщина и начинается другая.

Она и сама не понимала, почему вместо содрогания и отвращения к себе всё её существо пело гимн освобождению? Видимо, эти мальчишки, друзья её сына, своим грубым, безжалостным натиском дали ей именно то, о чём она подсознательно, тайно от самой себя, мечтала все эти годы благополучного заточения. 

Они разбили тесную, душную клетку её прежней «приличной» жизни, выпустив на волю дикое, жаждущее животное, которое так долго томилось в ней под маской образцовой матери.

Если раньше она была холодной, неприступной богиней на пьедестале, то теперь стала богиней иного пантеона. Богиней шлюх и вакханок, повелевающей самой низменной страстью. 

В этом новом статусе было столько могущественной силы, что она по-прежнему чувствовала себя королевой. Её корона лишь сменила форму, став из золотой железной, но оттого не менее властной.

И мысль о том, что эти мальчишки,   могут распоряжаться ею как своей вещью в любой момент, вызывала сладкую, разливающуюся по жилам волну тепла. 

Они стали её повелителями, а она их вечной, пленённой королевой, и эта новая, извращённая форма власти пьянила куда сильнее прежней.

Она шла между Кириллом и Стасом, вся сияющая, с победным видом и тюбиком дорогого крема в руке. Её звонкий смех опережал её шаги.

— Ну что, мальчики, скучали? — прокричала она, подходя к своей ватаге. Она подняла тюбик. — Принесла вам сокровище! Чтобы ваши мужественные тела не облезли, как у старых дворняг!

Димон, развалившись на полотенце, лениво посмотрел на неё. Он увидел тюбик, и на его губах появилась узнаваемая ухмылка.

— О, крем! Надеюсь, анальный? А то мы как раз обсуждали, что тебе не помешает основательная подготовка к вечерней программе.

Раньше такие шутки заставили бы её вспыхнуть или отбрить. Теперь же она лишь смущённо хихикнула и сделала вид, что стукнула его тюбиком по голове.

— Ага, специально для твоей умной головы! Чтобы она наконец-то перестала нести такую дичь! — Но в её тоне не было прежней дерзости. Ни грамма. — Мне бы для своей стареющей кожи что-то, а вы про такое... Извращенцы!

Пацаны дружно загоготали. Её новый, весёлый, но подобострастный тон, готовый посмеяться над собой ради их одобрения, вызывал у них дикий восторг. 

Лика ловила их смех, как наркотик, и её лицо светилось от удовольствия. Быть униженной шуткой стало приятно. Смеяться над собой в компании тех, кто тебя трахает, стало естественно, как дышать. Это было внимание, и в этом была сила.

Её взгляд скользнул по пляжу, и улыбка, сиявшая на её лице, вдруг сползла, как будто кто-то щёлкнул выключателем.

— А где... Саня? — спросила она с тревогой.  — Вы ему... ничего про меня не сказали? 

В глазах мелькнул настоящий, животный страх потерять сына, который было не спрятать за улыбкой. 

Димон мгновенно поднял руку в успокаивающем жесте.

— Расслабься, всё норм. — Сказал он уверенно. — Ему позвонил дед. Какие-то проблемы на складе, срочно нужна была помощь. Он помчался, чуть ли не без трусов. Просил передать, что извиняется.

Он соврал так легко и уверенно, что Лика мгновенно выдохнула, её плечи расслабились. 

Страх сменился лёгкой досадой. А потом пришло облегчение, что ей больше не придется оглядываться на Саню, и контролировать каждый свой жест. Ловить его взгляд, бояться его вопросов, молчания и осуждения. Можно наконец быть собой.

— Ах, старый... Вечно в самый неподходящий момент... — Буркнула она, но уже снова улыбалась. 

Она махнула рукой, отгоняя остатки тревоги. Саня был в безопасности и ничего не знал. Его чистые глаза не видели того, что видели эти мальчишки. Хрупкий, обманчивый порядок вещей, выстроенный из лжи, восстановился. Можно было возвращаться к тому, ради чего она осталась. И тут Димон поднялся и подошёл к ней вплотную. 

— Так. Есть предложение. Затусить тут на всю ночь. Поставим палатку, разведём мангал, купим тебе твоего любимого винца. 

Он положил ей руку на плечо, и  с силой сжал пальцы. Это был не вопрос, а приказ. 

— Ты остаёшься. Кайфовать всю ночь будешь. С нами.

Его взгляд недвусмысленно скользнул по её телу, а потом, выжидая, вернулся к её глазам. 

Вызова не последовало. Лишь короткая пауза и её тихий, покорный ответ:

— Ну... конечно... Но вино должно быть хорошее.

— Само собой, королева, — Димон широко ухмыльнулся, обнимая её за плечи и поворачивая к морю. — Для тебя всё только самое лучшее. Всю ночь напролёт.

Он уже строил планы, а Лика, уткнувшись лицом в его грубое плечо, закрыла глаза, пьянея от смеси страха, стыда и странного ощущения, что её место именно здесь. Среди них. 

***

— Так, пацаны.

Голос Димона разрезал вечерний воздух. Все взгляды мгновенно повернулись к нему. 

Он, казалось, излучал силу одной только своей уверенностью, которой невозможно было перечить. 

— Паш, Серёга, — он кивнул в сторону парковки. — В багажнике моей тачки палатка, мангал, уголь. Тащите всё сюда. Быстро и чётко. Без косяков.

Приказ был отдан без обиняков и без «пожалуйста». Так говорят с теми, кто уже доказал свою преданность.

— Кирилл, Стас, — его взгляд, как прожектор, переключился на них, заставляя инстинктивно выпрямиться. 

— Сгоняйте в ларёк. Пару бутылок нормального вина. Не этого дешёвого пойла, а чтоб креплёного, сладкого. 

Он сделал паузу, и уголок его губ медленно приподнялся в усмешке, обращённой к Лике. Это был намёк на общую тайну, которая связывала их теперь всех вместе. На её новый статус. 

— Не пристало нашей королеве пиво с быдлом хлестать. Пусть почувствует себя... особенной.

Он порылся в кармане шорт и метким движением кинул ключи от машины Паше. Тот поймал их на лету, даже не поморщившись.

— Живо, — бросил Димон, ставя финальную точку в этом коротком, деловом разговоре. — Засветло надо всё организовать.

И не возникло ни споров, ни вопросов. Молчаливое признание его авторитета витало в гуще вечерней прохлады. Кирилл и Стас уже поднимались, как послушные марионетки. 

Паша с Серёгой кивнули с армейской чёткостью и развернулись к парковке. Димон смотрел им вслед и чувствовал то, что чувствует каждый вожак, когда стая принимает его правила. 

Он был альфой. Не потому, что был старше или сильнее всех, а потому, что совершил акт абсолютной власти, и они это видели. Он покорил не только Лику; он покорил их всех, став режиссёром их общей вечеринки.

Через мгновение их силуэты растворились в золотой дымке заката, и на опустевшем пляже остались только двое. Димон и застывшая перед ним Лика. 

***

Димон властно обвил рукой её талию и потянул к расстеленному полотенцу. Она не сопротивлялась, а лишь глупо хихикнула, когда его ладонь грубо и уверенно легла на её ягодицу, с силой сжав её, прежде чем они опустились на песок. 

Его бесцеремонные руки остались на ней, и Лика приняла это с тихой, внутренней улыбкой, молча признавая его право на каждую клеточку своего тела. Димон обхватил её сзади, прижал к себе спиной так, что она почувствовала всю грубую мощь его тела. 

— Ну что, королевна, — сказал он с насмешкой, обжигая кожу горячим дыханием. — Всех разослал, гостей распустил. Теперь я проведу ту самую, полноценную инспекцию, которую ты не дала мне провести утром. На контроль качества. Без дураков и свидетелей.

Он резко развернул её к себе лицом и, его шершавые, твёрдые ладони принялись с циничной обстоятельностью мять её ягодицы, прощупывая каждую мышцу и выпуклость. Пальцы впивались и раздвигали их, оценивая товар, который теперь безраздельно принадлежал ему.

— Ой, Димон, — фыркнула она, пытаясь сохранить остатки кокетливой игривости, но её тело уже предательски выгнулось, прижимаясь к его рукам. — Инспектор-самоучка! Диплом где выдали? Или у тебя просто природный талант к ощупыванию всего, что плохо лежит?

— Ага, — он рассмеялся, и его смех был похож на отдалённый раскат грома. — На вкус и цвет. На вкус и цвет. Вот, например, — он резким, отточенным движением, рванул узкую полоску бикини в сторону, обнажив бледную, нежную кожу и розовый, беззащитный анус. — Вот тут, гляди-ка, надо проверить поглубже. На предмет брака. Может, трещина какая. 

Он не церемонился. Его грубый палец  властно и бесцеремонно коснулся её самого сокровенного, интимного места, вызвав у неё резкий, сдавленный вздох. Средний палец неглубоко, лишь на фалангу проник в её сфинктер. 

Он принялся мягко, но настойчиво массировать его пальцем, описывая маленькие круги,   проникая чуть глубже и снова отступая, дразня и распаляя её желание.

Лика затрепетала всем телом, мурашки побежали по коже, но она не оттолкнула его, а напротив, вцепилась в его предплечья, чтобы удержаться.

— На-нашёл брак? — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал унизительного возбуждения, что разливалось по всему её телу.

— Нашёл дырку, — парировал он с наслаждением, его палец продолжал своё наглое, исследующее движение. — И она, блядь, в идеальном состоянии. Как новенькая. Готова к работе. Мой хуй там уже побывал, а выглядит как святая, хоть в рай запускай. 

Они оба прыснули со смеху. Их странные, извращённые отношения приносили обоим неприличное удовольствие, построенное на взаимном унижении и тотальном подчинении. 

— А теперь.

Голос его снова приобрёл властную нотку, что заставляла её внутренности сжиматься от сладкого предвкушения. Его пальцы рванули другую часть купальника, грубо впиваясь в её лобок и разминая полные, чувственные губы. 

— Займёмся пиздой. Той самой, что с утра была такой неприступной, а теперь она моя. Полностью. И я делаю с ней всё, что захочу. 

Он говорил это с уверенностью хозяина. Средний палец легко, без сопротивления проник внутрь, потому что киска её уже была влажной.

— Она, она... просто стеснительная! 

Попыталась огрызнуться Лика, но её протест звучал фальшиво и тут же тонул в волнах удовольствия, захлёстывающих сознание и разбиваясь о ритмичные движения пальца внутри неё. 

Её бёдра сами начали совершать мелкие, круговые движения, насаживаясь на его требовательный палец, предательски выдавая её истинные желания. — Ей нужен особый подход! Жёсткий и бесцеремонный! Чтобы перестала дуться!

— Вот именно! — Димон с силой надавил на её клитор, и её тело выгнулось в сладкой судороге. Похотливый стон вырвался из её груди. — Подход, который ей, стерве, одной и нужен. Как и её хозяйке. Всем вам, зазнавшимся, воображающим себя богинями тёлкам.

Они выглядели сюрреалистично и дико на опустевшем вечернем пляже: молодой, мускулистый парень, покрытый татуировками, с хищным взглядом, грубо, по-хозяйски лапал зрелую, невероятно ухоженную женщину. 

А она не сопротивлялась и таяла в его руках, издавая сдавленные, похотливые звуки, больше похожие на всхлипывания покорного щенка.

Мысль, что из-за камней могут появиться случайные свидетели, запоздалые рыбаки или гуляющая парочка, лишь подстёгивала её возбуждение, добавляя щепотку запретного, опасного риска. 

В этот момент ей хотелось, чтобы её увидели такой. Униженной и использованной. Чтобы все знали, какая она на самом деле.

— Ну что, королевна, — продолжил он, смачно растягивая слова. — Вспомнила, как утром гребла сюда, на наш бомжатник, вся такая из себя? 

Он говорил, и пальцы его продолжали  медленные, ритмичные движения внутри неё, от которых мысли плавились, как воск.

— Думала, сейчас у пацанов глаза повыпадают, слюнями изойдутся, а ты им кинешь: «Ой, мальчики, я просто мимо»?

Лика смущённо хихикнула, пряча глаза, но её губы уже растянулись в глупой, виноватой улыбке. 

— Ну, была немного... обнаглевшая.— Призналась она, дрожа от смеси стыда и странного возбуждения, которое вызывали его слова. — Думала, вы как те щенки, поманишь конфеткой, а они и побежали.

— Ага, — Димон прыснул, и его смех был коротким и властным. Он снова посмотрел на неё, и от его взгляда у неё по коже снова побежали мурашки. — Только мы не щенки, а волки. 

Я сразу пацанам сказал: «Мужики, к вечеру эта проблядь у нас на поводке будет». А они: «Да ладно, Диман, она ж неприступная!». А я: «Да она сама не знает, какая она неприступная. Мы ей поможем понять».

— Ой, Димон, — Лика томно вздохнула, играя пальцами по его груди, — а я ведь и правда не знала. Думала, я крепость, а оказалась... проходным двором с табличкой «Добро пожаловать». — Она прикусила губу, смотря на него с наигранным восхищением. — Как тебе не стыдно? Талант!

Её горькие, унизительные слова были поданы с такой игривой иронией, что даже у Димона дрогнули губы. 

Она как будто вжилась в роль шлюхи, и теперь ничто не могло её смутить, ни одно слово и ни одно оскорбление. Он даже остолбенел на мгновение, прекратив свои дразнящие движения пальцем внутри.

А Лика не остановилась. Она сама продолжила двигать тазом, медленно, ритмично насаживаясь на его неподвижный палец. 

— И знаешь что? — она наклонилась ближе. — Мне даже нравится, как ты это сделал. Не каждый сможет так... элегантно развести женщину на поводок. Ты не волк, ты дрессировщик сучек высшей категории. С меня не только трусы снял, но и всю гордость вытряхнул, как мусор из карманов.

Она откинула голову и беззастенчиво рассмеялась, будто её насквозь пропитали грязью, в которую сегодня втоптали.

Димон, наконец, вытащил из неё палец. Он грубым рывком, без предупреждения, притянул её к себе, а потом резко шлёпнул по ягодице. Лика  взвизгнула от прилива возбуждения, заставившего её выгнуться.

— Вот и хорошо. — сказал Димон, — теперь хоть знаешь своё место. 

Он погладил её по горящей коже, и это прикосновение после удара было невыносимым. Димон сводил её с ума, чередуя нежность и боль, кнут и пряник. 

— Хуесоска обязана знать свой шесток. А то заболеешь звёздной болезнью.

Лика прильнула к нему, уткнулась лицом в его плечо.

— Я не заболею! — прошептала она, уже совсем размякшая, голос стал глухим и покорным. — Я же... твоя.

Последнее слово она выдохнула так, словно призналась ему в любви.

Он наклонился к её уху, и его шёпот был полон ледяного презрения. 

— Ты ничья. Ты общая. Ты как общественный туалет. Все заходят, когда хотят. И после тебя даже не моют руки, жополизка ты наша. Поняла?

Она не ответила, просто закрыла глаза и кивнула, смакуя каждое его оскорбительное слово, как глоток крепкого, дурманящего напитка. 

— Молчишь? 

Сказал Димон насмешливо. Рука его снова взлетела и уже сильнее опустилась на её ягодицу, оставляя на загорелой коже новый, жгучий отпечаток.

— Правильно делаешь. Проблядям лучше помалкивать и делать то, для чего их создали. Рот должен быть занят делом, а не глупыми разговорами.

Лика не открывала глаз. Её губы сами собой растянулись в отрешенной улыбке. Димон грубо провёл большим, шершавым пальцем по её губам, заставляя их приоткрыться в покорном жесте.

— Признавайся, хуесоска, тебя от этого прёт? От того, что я тебя, зазнавшуюся мразь, в грязь втоптал?

Лика, не открывая глаз, лишь кивнула. Она ловила каждое его унизительное слово, как глоток воздуха, превращая их в топливо для своего нового, извращённого существования.

— Да... — выдохнула она. — Ещё...

Он издевательски рассмеялся, запрокинув голову. 

— Ещё чего? Ещё оскорблений? Или ты хочешь, чтобы я снова тебя заставил ползать перед пацанами и вылизывать их ноги? Чтобы все видели, на что способна наша королевская шлюха?

Лика вздрогнула всем телом от того острого, запретного удовольствия, которое пронзило её от макушки до пят. Под веками закрытых глаз вспыхивали разноцветные искры, а в ушах шумело так громко, что она едва слышала собственный голос.

— Всё... — прошептала она, уже почти теряя связь с реальностью, и пьянея от собственного падения. — Всё, что скажешь...

— Вот именно. Всё, что я скажу. Ты теперь моя вещь. Живая, тёплая, удобная вещь. 

Он ласково провёл рукой по её волосам, и от этой ласки после всех унижений, её затрясло. Потом он снова грубо сжал её волосы, оттягивая голову назад, и заставив смотреть в его глаза.

— И если я захочу, чтобы ты лизала грязь с моего кроссовка, ты будешь это делать с таким видом, будто это деликатес. Поняла, блядь?

Он с силой рванул топ её бикини вниз, обнажая прекрасную, упругую грудь, и тут же припал к ней своими грубыми ладонями.

— Поняла... — её голос был едва слышен, но абсолютно искренним.

— Я тебе показал, кто тут на самом деле мужик.

Продолжал Димон, дергая её за соски. Причиняя ей лёгкую боль, которая тут же переплавлялась в сладкое, тягучее удовольствие.  

— И где твоё настоящее место. В грязи. Под мужиком. На коленях. С открытым ртом и высунутым языком. И тебе это охуенно понравилось, да? Признавайся. Скажи.

— Да... — выдохнула она, признавая своё полное поражение. — Так нагло... так беспардонно меня ещё никто не брал... 

Голос её срывался и прерывался всхлипами, но она говорила, потому что должна была сказать это.

— Никогда... Только ты...

— Вот именно. Я. Всегда помни об этом. 

— Помню... — её голос был тихим, сдавленным и абсолютно покорным.

Она лежала обнаженная в его руках, и впитывала каждое его слово, как губка. 

Её тело потянулось к нему само собой, руки обвили его шею, и она подалась вперёд, к его губам. Жажда поцелуя смешалась с жаждой полного, окончательного подчинения. Но он резко, с каким-то отвращением, отвернулся, и его лицо исказила гримаса брезгливости.

— Куда? Ты что, окончательно охуела? —  Он сказал это с ледяным холодом, и Лика растерялась. Руки, обвивавшие его шею, повисли в воздухе, не зная, куда деться.

— Ты же только что ползала по всем пацанам, облизывала и глотала всё, что мы в тебя влили. Ты думаешь, после этого с тобой кто-то будет целоваться, как с невестой? Ты теперь не королева, ты хуесоска. Общая. Проходной двор. И целоваться с хуесоской — это, прости, не по-пацански. Поняла? Западло.

На её лице не промелькнуло ни тени обиды. Она приняла и это правило их новой игры с той же лёгкостью, с какой принимала всё остальное сегодня. Потому что каждое правило, каждое унижение и запрет только укрепляли её новообретённую веру.

Она опустила голову, и её влажные и жадные губы принялись покрывать поцелуями его шею, ключицы и мускулистую грудь, покрытую татуировками, спускаясь всё ниже, к твёрдому, плоскому животу. Язык её пробежался по дорожке волос, спускающихся от пупка вниз, к резинке потных шорт.

— Хочешь, я тебе прямо сейчас...отсосу, — прошептала она, уже касаясь губами его выпуклость под шортами, дрожащие пальцы лихорадочно пытались стянуть их, — Минет сделаю? Чтобы ты тоже... почувствовал?

— Остановись, — он нежно и в то же время властно, как будто надавливая на педаль тормоза,  положил тяжёлую ладонь ей на голову. — Я сказал перерыв. Надо силы беречь. — Он отстранил её, заставляя дать ему место. — Вечером, обещаю, выложишься по полной программе. Всю ночь напролёт. Визжать будешь как поросёнок на убое. Блядюга ты ненасытная.

Она отползла на песок, улыбаясь его отвратительным, унизительным оскорблениям, как самой нежной лести.

Димон поднялся с покрывала и лениво пнул пустую банку из-под пива. Та, звякнув, покатилась, оставляя за собой влажный след.

— Жаль Санька, — произнёс он с наигранной серьёзностью. — Нормальный пацан. Реальный кореш. И не догадывается, какая у него мамаша конченая шлюха под боком бегает.

Лика сделала преувеличенно испуганное лицо, прижимая руку к груди в актерском жесте.

— Ой, только ни слова ему! — она притворно всплеснула руками, но глаза её смеялись. — Он же меня идеализирует! Думает, я только борщ умею варить и носки стирать.

Димон фыркнул, поддаваясь её игре.

— Ага, — выдохнул он, качая головой. — И носки стираешь, и жопы лижешь — универсальная хозяйка. На две ставки работаешь.

— Ну а что! — Лика кокетливо подмигнула, преувеличенно гордо подняв подбородок. — Талантливый человек талантлив во всем! Я ж не только твои яйца могу мыть с мылом. Могу и картошку почистить, если попросите вежливо.

Димон рассмеялся.

— Ах ты, шлюха с претензиями! Ещё и условия ставит! Ладно, твой секрет при нас. 

— Отлично! — Лика с игривой серьёзностью подняла палец вверх. — А то подумает, что я какая-то... шмара конченая. А я ведь просто... очень гостеприимная.

Димон вдруг многозначительно хмыкнул.

— А вообще, не думай, что твой Санёк такой уж невинный ягнёнок. Он с нами не раз участвовал в «разводах» тёлок. Не таких, конечно, конченных, как ты, — Димон усмехнулся, — молодых, глупеньких. Так что он в теме.

Лика ахнула. Широко раскрытые глаза её округлились, рот приоткрылся в притворном изумлении. Ладонь прижалась к груди, и она откинулась назад, изображая обморок.

— Неужели мой мальчик!? Такой скромный! — она покачала головой, и светлые волосы скользнули по загорелым плечам. — И что же, он тоже... 

Она не договорила, но душу её пронзило тёмное, запретное любопытство. Неужели её ребёнок, которого она купала в ванночке и водила за руку в первый класс, уже не такой ангелочек, как она думала. 

Неужели он уже знает эту сторону жизни, в которую её сегодня втянули, и в которую она неожиданно для самой себя погрузилась с головой. Мысль эта кольнула где-то глубоко внутри, но вместо боли принесла странное, сладкое тепло.

— Просто в этот раз... — Димон сделал паузу, наслаждаясь её замешательством, — решили его не посвящать. А то как-то неудобно. Не станет же чувак свою мамку трахать. Не по-пацански как-то.

Лика фыркнула. Звук вырвался непроизвольно, и она даже не пыталась его сдержать.

— Ой, да ладно! — голос её звенел наигранной лёгкостью, за которой пряталась буря. — Я бы не отказалась.

Шутка была на грани, но Лике было уже всё равно. Она не хотела показывать Димону, что он хоть как-то может её задеть. 

Если показать своё безразличие к этой теме, то он, возможно, забудет о Сане и перестанет постоянно давить на её больное место. Перестанет использовать сына как рычаг.

И в какой-то степени её план сработал.

Димон прыснул со смеху. Сначала коротко, потом громче, и вот уже он хохотал в голос, запрокидывая голову.

— Блядь, вот это поворот! — выдохнул он сквозь смех, вытирая выступившую слезу. — Только вот Санька бы точно не оценил наш формат сотрудничества.

— Ну и правильно! — Лика с игривой серьёзностью подняла палец вверх. — Конкуренция ни к чему.

Они оба рассмеялись, её смех был немного нервным, но искренним. Димон одобрительно потрепал её по голове.

Именно в этот момент со стороны валунов послышались приглушённые голоса, смех и шаги. Возвращались пацаны, нагруженные палаткой, купленным мясом для шашлыков, мангалом, который позвякивал при каждом шаге, и бутылками вина, поблёскивающими в сумерках тёмным стеклом. Димон, не меняя позы, бросил ей последнюю, чёткую команду:

— Ладно, хорошая девочка. Иди приведи себя в порядок, а то вся в песке. Королева должна выглядеть презентабельно, даже если она королева шлюх.

Лика кивнула и послушно потянулась за своим бикини, поправляя его дрожащими пальцами. 

***

Автобус, выворачиваясь из последних сил на разбитой дороге, увозил его прочь. Двигатель надсадно гудел, скрежетал на поворотах, и каждая кочка отдавалась в его теле глухим, болезненным толчком. Саня прильнул лбом к холодному стеклу, пытаясь остудить виски, в которых стучало: «Уехать. Просто уехать. Считать, что ничего не изменилось».

За окном плыли огни киосков, тёмные силуэты кафешек, и уже растворялась вдали тёмная полоса моря, того самого, что сегодня принесло ему столько стыда и боли. Он зажмурился, но под веками тут же всплыла она. 

Мама. 

Не та, что будила его по утрам запахом  кофе и смеялась над его дурацкими шутками.

Другая. 

С растрёпанными волосами, с мокрым от пота телом и широко раскрытыми, затуманенными глазами, в которых читалось нечто, от чего у него всё сжималось внутри.

«Я сам ушёл, — повторял он про себя, вжимаясь в сиденье. — Сам решил. Договорился с Димоном с глазу на глаз, пока она... пока они были заняты».

Слова эти звучали в голове фальшиво, как дешёвая пластинка, но они не спасали. Он знал, что врёт себе. Знал, что пытается убедить себя в том, что он не сбежал. Что у него был выбор. 

Саня с силой потёр лицо ладонями, словно пытаясь проснуться. Она даже не видела, как он уходил. Не обернулась и не окликнула. Она была занята другим, была поглощена этим новым, странным миром, в котором ему не было места.

«А если бы и видела... остановила бы? — пронеслась вдруг предательская мысль. — Или... вздохнула бы с облегчением?»

Он резко тряхнул головой, отгоняя мерзкую догадку. Не может быть. Просто не может быть. Это они, эти твари, всё превратили в похабный цирк. Они во всём виноваты.

Она всегда была не такой, как у всех. Без вечных нравоучений. Без этих бесконечных "надень шапку" и "выучи уроки". Она смотрела на мир, как на свой личный, бесконечный праздник. И каждый день этого праздника она проживала так, будто он мог оказаться последним. Смеялась громче всех, одевалась ярче всех, любила мужчин.

А он... Он был её самым большим сюрпризом. Неожиданным подарком судьбы, который она получила слишком рано. Самым большим счастьем и самой большой обузой.

Он чувствовал это всегда. В её взгляде, в котором смешивались огромная, всепоглощающая любовь и... затаённая грусть женщины, которая могла бы жить совсем другой жизнью, если бы не этот мальчишка, привязавший её к дому и необходимости быть матерью.

Он вспомнил, как однажды, в детстве, застал её перед зеркалом. Она стояла в одном белье. Неприличном для матери семейства, красивом, кружевном, и смотрела на себя. И что-то в её глазах было такое... Он тогда не понял. А сейчас понял. Тоска. Печаль по той жизни, где она была просто красивой женщиной, которую хотят, добиваются и завоёвывают.

Он резко тряхнул головой, отгоняя мерзкую догадку. Нет. Это бред. Я с ума схожу. Он сжал  кулаки. Они её запугали. Подчинили. В конце концов, изнасиловали! 

Но почему же я не увидел в её глазах страха? Почему она ведет себя с Димоном так, словно это её парень? Словно всё это нормально?

Чёрт. Чёрт!

Автобус с шипением затормозил на очередной остановке. Двери раскрылись, впуская внутрь запах пыльной дороги и ночной прохлады. Саня механически поднялся, сделал шаг к выходу. Надо бежать. Бежать и не оглядываться.

И тут его осенило. Он застыл на ступеньках, не чувствуя под собой ног. Мысли, кружившиеся бешеным вихрем, вдруг сложились в ясную картину.

Он не может просто уехать, не может этого забыть. Он должен знать. До конца. Увидеть, кем она становится, когда его нет рядом. Кем она хочет быть. Даже если это убьёт в нём всё, что осталось. Он должен на это посмотреть. 

— Эй, парень, выходишь или нет? — раздался раздражённый окрик водителя. — Совсем обалдел? Людям ехать надо!

Голос врезался в уши, возвращая к реальности. Саня стоял на ступеньках, застыв между прошлым и будущим. Его ноги, будто сами по себе, вынесли его из автобуса.

— Выхожу! — бросил он через плечо, двери с шипением захлопнулись за его спиной, и в следующую секунду автобус фыркнул двигателем и поплыл дальше, в темноту, увозя с собой последний шанс на спокойствие. Красные огни габаритов становились всё меньше, пока не исчезли за поворотом.

Саня остался стоять на пустынном тротуаре, под промозглым светом фонаря. В ушах стоял гул, а в висках стучало: «Предатель. Сволочь. Сам отдал её. Сам ушёл». Он повернулся лицом к тёмной полосе дороги, убегающей назад, к морю. Туда, где осталась она.

И побежал назад. 

К морю. К тому месту, где оставил её. Он бежал, и его лицо было искажено жадной, безумной решимостью. Он летел навстречу своему кошмару, чтобы посмотреть ему в глаза и наконец-то узнать его настоящее имя. Теперь мысли неслись стремительно, выстраиваясь в чёткую линию.

Они сейчас там. На пляже, у костра. Они не будут её беречь. Они будут похабно смеяться, хвастаться друг перед другом, использовать её. А она... она будет улыбаться. Он это знал. Чувствовал нутром. Он должен увидеть её глаза в тот самый миг. Увидеть, что в них? Стыд? Отчаяние? Пустота? Или... восторг?

Он должен докопаться до правды. До самой страшной её сердцевины. Даже если она сожжёт его дотла.