Димон наблюдал за этим развратным карнавалом с холодной, хищной усмешкой полновластного хозяина положения. Он стоял широко расставив ноги, и смотрел на Лику, которая с упоением лизала ему яйца. Ещё утром она была королевой, а сейчас ползала на коленях, заглатывая члены его пацанов с неподдельным счастьем на лице.  

Он смаковал этот момент. Каждую секунду, каждое её унизительное, саморазрушительное слово, и наконец решил, что прелюдия затянулась. 

— Ну что, шлюха, наговорилась? Пора и делом заняться. Поработала ртом, теперь поработай дырками.

Он наклонился, подхватил её под мышки и одним сильным движением поднял с земли. Она была лёгкой, несмотря на все свои соблазнительные формы. 

Лика прижалась щекой к его груди и затихла.

Димон занес её в палатку, стоявшую чуть поодаль. Остальные парни последовали за ним. Места внутри было немного, но, когда Димон, пригнувшись, втиснулся внутрь, а за ним, толкаясь и давя друг друга, влезли остальные, места хватило всем.

Теснота стала частью игры.

Димон опустил Лику на колени прямо в центр этого живого, дышащего круга. Она мягко приземлилась на расстеленный спальник. 

Димон обвёл взглядом остальных, и его   блестящие, как у ночного хищника, глаза остановились на самых молодых. На тех, кто сегодня ещё не успел попробовать главного блюда.

— Стас, Кирилл! — скомандовал он, чётко и ясно, как тренер, выпускающий на поле свежих игроков. — Подход первый! В пизду и жопу! — Он облизнул губы, смакуя предвкушение. — Давайте, пацаны, вы её сегодня туда ещё не ебали! Покажите, на что способны!

Стас и Кирилл переглянулись и двинулись к Лике. Кирилл, без лишних слов, лёг на спину, прямо на расстеленный спальник, широко раскинув руки, и посмотрел на неё снизу вверх с голодной улыбкой. 

Его, длинный и упругий член стоял твёрдо, готовый к бою. Лика плавно, опираясь руками о его грудь, опустилась на него, почувствовав, как головка упёрлась в её влажный вход. 

Она нависла над ним, а потом резко, со стоном, опустилась до самого основания. Киска её, уже растянутая и щедро увлажнённая после долгих часов возбуждения, приняла его член сразу, без сопротивления. 

Горячая плоть обхватила член и сжалась, заставляя Кирилла застонать и вцепиться пальцами в её бёдра.

— Ох... блядь... — выдохнул он, запрокидывая голову.

Лика задвигалась, плавно насаживаясь на него. С губ  срывались едва слышимые стоны. Она прогнулась в спине, подставляя Стасу свою вторую дырочку, которая сжималась и разжималась в ожидании.

Стас, здоровый и неторопливый парень, уже вставал на колени сзади. Мощный, широкоплечий, с толстым, внушительным членом, он навис над её дрожащим телом. Сильные руки легли на её узкие, напряженные бёдра.

— Ну, красотка, принимай гостя, — прошептал он, обжигая её горячим, влажным дыханием.

Он раздвинул её ягодицы, обнажая самое сокровенное место. Розовый, упругий бутон заднего прохода открылся его взгляду.

Он направил свой огромный, толстый член к этому бутону. Головка коснулась входа. Сфинктер Лики был уже растянут предыдущими ласками, но всё ещё оставался тугим.

Он вошёл не спеша, но уверенно. Член вдавливался в сфинктер, растягивая его и проникая всё глубже, сантиметр за сантиметром. Секунда, другая, третья, и головка проскользнула внутрь, раздвигая тугие мышцы, и заставляя их уступить. 

Глаза Лики широко распахнулись от шока, смешанного с пронзительной, обжигающей болью, которая пронизала всё её тело. Она резко вскрикнула, и каждую её мышцу сковало стальное напряжение. Но Стас уже вошёл до самого основания, его яйца прижались к её ягодицам, заполнив её собой так полно, что у неё помутнело в глазах. 

Она напряглась, зажатая между двумя телами, пронзённая с двух сторон и чувствуя, как мир уходит из-под ног. Впервые в жизни, её одновременно заполнили сразу два члена, наполнив до краёв и вывернув наизнанку.

Она вцепилась пальцами в плечи Кирилла, и почувствовала, как Стас начал трахать её в задний проход, заполняя и приятно растягивая анус. А Кирилл двигался  снизу, в её киске, создавая немыслимый, двойной ритм, от которого мир вокруг взрывался миллионами разноцветных искр.

— Бля...яяя...дь... — выдохнула она, запрокидывая голову. — Охуенно... просто пиздец... 

Её мутный и отрешенный взгляд, с трудом сфокусировался на Димоне. 

— Спасибо, Димон... — Слова давались с трудом, вырываясь между стонами. — Что разработал... проход... а то бы... я тут... на хуй... сдохла... от такого калибра...

Димон, наблюдавший за этим с довольным видом, одобрительно хлопнул Стаса по мускулистому плечу.

— Видишь, наша шлюха понимает, что о ней заботятся. Работай, Стас, не жалей её. Пусть почувствует всю мощь.

Сам Димон шагнул ближе, взял её за волосы, и его твёрдый член без предупреждения вошёл в её рот. Губы автоматически сомкнулись вокруг ствола, язык нашёл нужное положение и горло расслабилось. 

Димон не двигался, он просто стоял, давая ей возможность самой работать. Паша и Сергей встали от Лики по бокам, вложив свои члены ей в руки. Они легли в её ладони, требуя внимания и ласки.

И началось. 

Стас и Кирилл синхронизировались без слов, как два поршня в одном двигателе. Стас мощными, размашистыми, глубокими толчками вбивался в её узкую, сопротивляющуюся, но послушно поддающуюся попку. Его огромный, толстый член растягивал её до предела, и каждый толчок заставлял её  вздрагивать и захлёбываться стонами, которые тонули на члене Димона.

А Кирилл встречал её движения снизу. Сильные руки вцепились в её пышные, загорелые бёдра, заставляя её скакать на своём члене с неистовой, животной энергией. Вверх и вниз, снова и снова, и каждый раз, когда она опускалась, член Кирилла входил в неё до самого основания.

При этом она не могла просто расслабиться и получать удовольствие. Не могла закрыть глаза и отдаться только ощущениям, только этим двоим, что разрывали её на части снизу и сзади. Потому что нужно было работать ртом над Димоном и дрочить Паше с Сергеем. 

Опыта у неё в таком деле не было. Никогда она не пыталась одновременно принимать в себя троих и обслуживать руками ещё двоих. Но ей казалось, что она не плохо справляется. 

Рот на автомате заглатывал член Димона. Она брала его до самого горла. При этом Димон сам стал ей активно помогать, двигая бедрами навстречу. А её ловкие руки уверенно обхватывали стволы Паши и Сереги, неистово их надрачивая. И всё это под ритмичные толчки Стаса и Кирилла, под их стоны и сдавленные ругательства.

Палатка ходила ходуном. Пять членов. Пять мужчин. Пять источников наслаждения, которые она сейчас держала в своей власти.

Лика металась между ними, как щепка в шторм, её стоны становились всё громче, переходя в захлёбывающиеся вопли, которые всё равно прорывались наружу, заполняя тесное пространство палатки. 

Димон, как режиссер этого спектакля, решил поддержать свою главную актрису поощрением за отличную работу.

— Вот так, хорошая шлюха, — он погладил её по спине. От напряжённых лопаток до самой поясницы, чувствуя, как под влажной от пота кожей перекатываются мышцы при каждом толчке Стаса. 

Затем перешёл к груди, сжимая и поглаживая её упругие, пышные сиськи, которые так и подпрыгивали в такт двойному проникновению. — Работаешь двумя дырками одновременно. Эффективно. Производительность зашкаливает. Уважаю.

Эти слова впрыснули в неё новую порцию адреналина и безумной энергии. Наружу вырвалась её чисто женская потребность говорить и шутить, быть своей среди них.

— Я... Я... как конвейерная лента — выдохнула Лика, на секунду освободив рот от члена Димона, чтобы перевести дух. Воздух резко ворвался в лёгкие, и Лика жадно глотнула его, чувствуя, как кружится голова.

— Конвейерная лента... по переработке... хуёв! 

Она выдохнула это с такой гордостью и безумным, счастливым торжеством, будто объявила о величайшем достижении в жизни. 

Паша и Сергей, стоявшие по бокам, едва сдержали смех. Они прыснули в голос, зажимая рты свободными руками, чтобы не рассмеяться слишком громко. 

Лика снова приняла Димона, заглотнув его глубоко, до самого горла. И продолжила говорить, не прерывая работы.

Слова её, рождаясь между чавкающими звуками, продолжали литься, превращаясь в бесконечный, развратный и прекрасный монолог.

— На входе... член... 

Она отпустила Димона на мгновение, блестящий от слюны член выскочил изо рта, и она тут же снова перехватила его в воздухе. Поймала губами, как самое дорогое лакомство, и погрузилась глубоко и самозабвенно.

— На выходе... ваше... довольное... рыло! 

Парни захохотали в ответ. Паша и Сергей, уже не сдерживаясь, затряслись от смеха. Члены в её руках задёргались  и она сжала их сильнее, чтобы не упустить. Стас, вбивавшийся в неё сзади, зарычал и ускорил темп. 

Кирилл, ловивший снизу каждое её движение, восхищенно улыбнулся, словно встретил женщину своей мечты. Ту самую, единственную и невероятную, которая может отдаваться, шутить и смеяться над этим, при этом все равно оставаясь богиней.

Димон фыркнул, не прекращая своих мощных, размеренных движений бёдрами. Член его входил и выходил из её рта настолько естественно, словно они уже были давними любовниками, а не познакомились только сегодня утром.

— Блядь, точно! — захохотал он, снова вкладывая ей в рот свой член. Член вбивался в её рот с нарастающей скоростью, и она едва успевала дышать, приноравливаясь к этому бешеному ритму. — Конвейер автоматизированный! Только лента эта ещё и умничает, блядь!

Лика, не имея возможности ответить полноценно, издала горловой, вибрирующий звук. Смесь смеха и стона. Димон сам на мгновение отпустил её, давая возможность говорить и дышать.

— Ага! — подхватила она, захлёбываясь словами. — Умная... лента! С функцией... юмора! — Она глубоко заглотнула его, закатив глаза, и прохрипела на выдохе, когда член вышел изо рта: — И с функцией... глубокого... заглатывания! 

Димон с удовольствием, чуть болезненно щипнул её за сосок, заставив вздрогнуть и издать новый, переливчатый стон.

— Юмор у тебя, конечно, дешёвый, шлюха. Трещёточный. Но заглатываешь действительно глубоко. Это без вопросов. — Он обратился к остальным. — Так, пацаны, давайте, кончайте уже.  Время — деньги. Наша шлюха деньги не берет, но время уважает.

Парни зашевелились. Стас долбил её в жопу мощно, размашисто, не давая передышки. Его огромный член входил в неё до самого основания. Растягивал и заполнял, заставляя её внутренности сжиматься сильнее. 

Паша и Сергей, чьи члены она сжимала в руках, задышали чаще, приближаясь к пределу. Руки её не останавливались ни на секунду, надрачивая мощные стволы. Она работала всеми доступными инструментами, всем телом и всей душой.

Кирилл снизу участил движения, стремясь к финишу. Её груди притягательно колыхались перед ним, и Кирилл не удержался. Он взял их в свои ладони, чтобы доставить Лике удовольствие, нежно покручивая соски.

Это было неожиданно. Среди всей этой грубости, этого неистового, разнузданного секса, вдруг появилась частичка нежности. Лика застонала громче, по её телу пробежала сладкая, судорожная дрожь. 

И тут, сквозь это варево из хлюпающих звуков, чавканья, стонов и тяжёлого, свистящего дыхания, пробился навязчивый, вибрирующий, абсолютно чужеродный звук. 

Звонил телефон. Назойливая, синтетическая мелодия резала слух, врываясь в их похабный уединённый мирок. Она звучала громко и настойчиво, перекрывая влажные звуки и стоны.

Димон поморщился от досады.

— Что за хуйня? Какой ещё мудак? Серый! — вырвалось из него резко и властно. — Где этот трезвон? Найди и уйми его, блядь! — Он перевёл дыхание, восстанавливая сбитый ритм, и бросил остальным. — Так пацаны, чуть замедляемся но не перестаем ебать.

Серега, неохотно оторвался от Лики. Его неудовлетворённый член на мгновение повис в воздухе, прежде чем он отвернулся и начал шарить по разбросанным вещам. 

Он рылся в куче одежды, по рюкзакам, по карманам, и наконец нашёл источник звука, маленькую кожаную сумочку Лики, валявшуюся в углу палатки. Он достал оттуда звенящий и вибрирующий смартфон, экран которого ярко светился в сумерках.

— Димон, это... её телефон, — сказал Серега, подавая аппарат. На его лице, освещённом снизу холодным светом экрана, застыла глупая ухмылка. — Какой-то... Игорь звонит. Не отстаёт, блядь.

На лице Димона, как масляное пятно по воде, расползлась широкая, хищная до ушей ухмылка. Он взял телефон. Не прекращая наблюдать за тем, как парни долбят Лику с удвоенной силой, подогретые внезапным вмешательством извне, он поднёс аппарат к её уху. В тот же миг он левой рукой нащупал свой возбуждённый, тёмный от крови член, направив его к её губам.

— На, развлекайся, — бросил он коротко, вкладывая себя ей в рот, заставляя её снова и снова принимать его. — Поговори с бывшим. Вежливо, по-человечески. Не позорься.

Телефон был на громкой связи. Холодный пластик касался раковины уха, динамик вибрировал, готовый выплеснуть в это тесное, душное пространство палатки голос из другого мира.

Лика даже не отпустила рук, по прежнему удерживая Пашу и Сергея, и надрачивая им. Из динамика раздался знакомый Лике голос, наполненный искренней заботой и нарастающей, с каждой секундой, тревогой.

— Лик? Милая? Ты где? Я вернулся, а тебя нет в номере. Ничего не понимаю. Всё в порядке? Ты не отвечаешь на сообщения.

Она попыталась что-то сказать, но рот её был занят. Член Димона глубоко скользил в горле, заполняя его целиком, и не оставляя места для слов. Из горла вырвалось только глухое, захлёбывающееся мычание, хрип и влажные, чавкающие звуки.

— Лик? Ты меня слышишь? Что это за звуки? — голос Игоря стал напряжённым, в нём зазвенела паника. — Ты плачешь? Ты в порядке? Говори же!

Димон начал неглубоко, но настойчиво двигаться, трахая её в рот прямо во время разговора. Член его входил и выходил из её рта, заставляя её давиться и пытаться вдохнуть между толчками.

Он насмешливо смотрел на её отчаянные попытки издать хоть какой-то членораздельный звук, явно получая садистское удовольствие от этого двойного унижения, и её, и того несчастного на том конце провода.

Лика на секунду отстранилась от члена Димона, и её сорванный голос прозвучал в тесном пространстве палатки, прерываемый мощными толчками Стаса.

— Игорь... Всё... Всё кончено между нами... 

Слова вырывались с трудом, они ломались и тонули в стонах, но она говорила, потому что должна была. Лика громко и неприлично застонала. Стас резко поднял её бёдра, приподнимая, и вошёл глубоко, до упора, заставив её тело выгнуться  в сладкой, невыносимой истоме.

— Я... Я сейчас... на оргии...

— На какой... на какой оргии?! — крикнул Игорь, с неподдельной паникой  и полным непониманием, будто он провалился в другую реальность. — Лика, что происходит? Это шутка? Где ты?! Назови место, я сейчас приеду, заберу тебя!

Лика расхохоталась.

— С пятью... молодыми... пацанами... — она снова застонала, потому что Стас, как будто специально, выбрал момент, чтобы войти в неё особенно глубоко и мощно, заставив захлебнуться словами. 

— И мне... блядь... нравится! — выкрикнула она истерично. — Прямо сейчас... я сосу хуй... одному из них... самому... сильному... а двое... других... трахают меня... в обе дырки... и ещё двоим я надрачиваю.

Она спокойно произносила эти фразы, потому что абсурд происходящего был так велик, что Лика прекрасно понимала: Игорь ей не поверит. Ни единому слову.

А даже если поверит, потом это можно будет списать на глупый розыгрыш. На временное помутнение рассудка. 

Впрочем, она ведь не врала. 

Между ними действительно было всё кончено.

— Лика! Очнись! Ты что, совсем спятила?!  Это не ты... Это не можешь быть ты...— Голос Игоря в динамике сорвался на визгливый, полный боли и отчаяния, фальцет. — Прекрати этот цирк! Скажи, где ты! Я сейчас же выезжаю! 

Лика набрала в лёгкие воздух. Много воздуха, насколько позволял ритм членов, входящих и выходящих из неё.

— Пошёл... нахуй... Игорь... — выдохнула она с последним, запредельным усилием. — Я... занята... очень... важными... переговорами...

Последние слова прозвучали холодно и  отчётливо как жестокий, окончательный и бесповоротный приговор. 

Димон, поймав этот финальный аккорд, с наслаждением и с силой швырнул телефон в сторону. Аппарат описал в воздухе блестящую дугу и шлепнулся в песок за пределами палатки.

И в тот же миг, как по сигналу, будто этот жест стал спусковым крючком, всё завершилось. Димон, с низким, животным стоном, кончил ей в рот. Мощные, горячие толчки спермы заполнили её горло, заставляя её давиться, но сглатывать.  

Горячая, горьковатая жидкость текла по языку и гортани в желудок, и она глотала, не останавливаясь, как и положено шлюхе.

Почти синхронно с ним, глухо, по-медвежьи застонал Стас. Его массивное тело на несколько секунд вжалось в неё сзади, прижимая к себе, и Лика почувствовала, как внутри неё, глубоко в анусе, разливается горячее, заполняющее тепло. Его густая, обильная сперма заливала её изнутри, приятно растекаясь по стенкам.

Следом, с тихим, мальчишеским всхлипом, кончил Кирилл. Его руки вцепились ей в бёдра, и она почувствовала новые горячие потоки, теперь уже во влагалище. Его сперма смешалась с её собственной влагой, создавая внутри неё немыслимый, горячий коктейль.

Лика, чувствуя это, понимая, что остались ещё двое, ускорила движения рук. Её уставшие, но послушные, пальцы задвигались быстрее и жёстче по членам Паши и Сергея. Она надрачивала их с той же неистовой энергией, с какой работала весь этот бесконечный вечер. И в течение всего одной минуты Паша и Сергей тоже начали кончать.

Она попыталась поймать их сперму ртом. Рванулась к ним насколько позволяли тела, всё ещё соединённые с ней, и поймала губами первую струю Паши. Горячая и солоноватая, она ударила  в нёбо, и она сглотнула её, давясь и кашляя. Потом рванулась к Сергею.

Но всё поймать не получалось. Струи били хаотично, мощно, и большая часть пролилась мимо. На её лицо, грудь и живот. Белая, густая, липкая жидкость заливала кожу, стекала по подбородку, по шее, и смешивалась со слюной, с тем, что уже вытекало из неё снизу.

Наконец все затихли. Было слышно лишь прерывистое дыхание пяти мужчин и тихие, жалобные всхлипывания самой Лики. 

Она лежала на спине, куда медленно, как подкошенная, сползла с Кирилла и опустилась на спальник. Её тело беспомощно дрожало, будто в лихорадке, грудь высоко и часто вздымалась.

Димон сплюнул в сторону, в темноту, где остался лежать брошенный телефон. Он довольно усмехнулся, и посмотрел на Лику, всё ещё залитую их семенем и пытающуюся прийти в себя.

— Ну вот и поговорили. Цивилизованно, как взрослые люди. Всё выяснили. — Он повернулся к остальным, и его лицо в полумраке выглядело усталым, но довольным. — Разборки окончены. Собственность перераспределена.

***

Димон стоял поодаль, у самого края темноты, в густой тени валуна, куда не доставал даже настойчивый, всепроникающий лунный свет. Он докуривал сигарету. Каждый его вдох заставлял тлеть огонёк ярче, освещая его хищное лицо. 

Лика сидела возле палатки, вся покрытая слоем засохшей спермы и пота. 

— Перекур, — бросил Димон коротко. — Пять минут. Приведите себя в порядок.

Он не сводил с неё глаз, пока пацаны лениво, с глухим ворчанием потягивались, закуривали и разминали затёкшие мышцы, похлопывая друг друга по плечам. Пять минут прошли в гнетущем, напряжённом молчании. Потом Димон отшвырнул окурок. Все взгляды, как по команде, снова устремились на него.

— В круг. Все, — прозвучала его команда.

Они поднялись, как безмолвные тени, и снова сомкнулись вокруг Лики, образовав тесное, дышащее кольцо из мышц, кожи и возбуждения. Она сидела на песке, поджав под себя измождённые ноги, её взгляд был пустым и отрешённым, будто она смотрела куда-то сквозь них, в самую суть этого непонятного ритуала, пытаясь найти в нем какой-то смысл.

— Рот открой, — скомандовал Димон, подходя к ней вплотную. — Шире. Чтобы все видели.

Она безмолвно повиновалась, как запрограммированный робот, запрокинув голову. Её распухшие, покрасневшие от минета губы болезненно приоткрылись, обнажив свой розовый, внутренний мир.

Димон навёл на неё свой член. Без суеты, но с жутким пафосом.

— Глотай, — произнёс он тихо.

И первая струя мочи ударила ей прямо в открытый рот. Горячая и упругая, она хлынула на язык, заполняя рот до краёв, просочилась между зубов и хлынула в горло, заполнив собой всё пространство.

Лика задохнулась. Глаза её расширились, от удивления. От того, что это происходит на самом деле. Что она стоит на коленях, с запрокинутой головой, с открытым ртом, и принимает в себя мочу мужчины.

Жидкость была тёплой, солёной, с резким, отчётливым, незнакомым и отталкивающим запахом мужчины и того окончательного падения, за которым уже не было ничего.

— Глотай, мразь. Всю. До капли.

Она поперхнулась и, захлёбываясь, закашлялась, чувствуя, как жидкость заливает гортань, и выплёскивается обратно, стекая по подбородку на грудь.

Лика судорожно, с усилием сглотнула, продавливая эту чужую, отвратительную жидкость в пищевод, чувствуя, как она обжигает горло и разливается внутри горячей, чужеродной волной.

И затем снова, покорно, открыла рот. Шире, чем в первый раз. Принимая в себя эту унизительную влагу, как последнюю меру её падения, окончательную печать на её новом статусе.

Димон продолжал. Струя била мощно и долго, заполняя её рот снова и снова. Она текла по шее, по груди, по животу, впитываясь в кожу и в самую суть её существа.

И затем, когда он закончил, когда последние капли упали на её язык, Димон поводил членом по её губам, вытирая остатки мочи, и Лика снова покорно открыла рот. Широко и демонстративно, показывая им всем, что внутри пусто. Что всё проглочено. 

— Теперь все.

Димон отошёл в сторону, давая место другим. Они молча обступили ее, образовав плотный полукруг. 

Лика сидела на песке, поджав босые ноги. Она не отворачивалась и не прятала взгляд. Ее грудь тихо и часто вздымалась, а в глубине глаз, поверх стыда, жила странная, трепетная готовность. 

Она ждала... 

И в этой тишине, наполненной мужским вниманием, было что-то гипнотическое, завораживающее и неотвратимое. Она была в центре. И все их мысли были устремлены только на неё. И ей это пугающе, порочно, но нравилось. 

Язык её медленно облизал губы, собирая остатки влаги. Она сглотнула, смакуя последний, горьковатый привкус. Улыбнулась им, и широко открыла рот. Готовая принять всё, что они дадут. Готовая служить и принадлежать.

Первая горячая струя ударила в лицо, как неожиданная оплеуха. Жидкость обожгла щёку и затекла в глаз. Она резко зажмурилась, но не отпрянула. 

Вторая попала в рот, перехватив дыхание и заставив подавиться едкой, горьковатой жидкостью. Она на мгновение закашлялась, но рот не закрыла.

Третья, четвёртая. 

Они хлестали уже со всех сторон, смывая остатки косметики, смешиваясь с потом  и спермой, в которых тонули последние обломки её гордости.

Лика сидела на коленях, подставившись этому потоку, и её тело сотрясала мелкая дрожь от странного, нарастающего напряжения, будто внутри неё туго закручивалась пружина, готовая вот-вот сорваться.

Тёплые струи текли по шее, затекали за воротник несуществующей уже рубашки, струились по спине, по животу, смывая границы между «ней» и «ими», между тем, что было её, и тем, что они в неё вливали. А то что попадало в рот, она пыталась глотать. 

И сквозь этот огонь стыда, сквозь шум в ушах и едкий запах, в голове, отбиваемой этими ударами, прорезалась  мысль, от которой перехватило дух.

Всегда.

Этот акт не был началом. Он был кульминацией. Точкой, в которой сошлись все линии её жизни. Не тогда, когда наглые пальцы Сергея втирали в её спину крем с похабными шутками, будто разминая тесто. Не тогда, когда Димон впервые грубо схватил её за задницу на пляже, и по её телу пробежал стыдливый, предательский трепет. И даже не там, в прохладной чаще леса, где её грубо, жестоко, не спрашивая разрешения взяли силой.

Всегда.

Она всегда была такой. Ещё в школе, когда мальчишки одноклассники таскали за ней портфель и смотрели преданными собачьими глазами, а она, свысока поглядывая на их юношеский восторг, втайне мечтала, чтобы самый тихий из них вдруг прижал её к шершавой стене в тёмном коридоре, зажал рот ладонью и сделал что-то лишающее дара речи. 

Она представляла это, лёжа ночами в своей чистой, аккуратной постели, и от этих мыслей кровь приливала к щекам, а сердце колотилось где-то в горле.

Ещё в институте, когда она играла глазами с солидными преподавателями, заставляя краснеть и терять нить лекции уважаемых мужчин, а ночами представляла, как самый строгий и противный из них задерживает её после семинара. Как дверь кабинета закрывается с тихим, неумолимым щелчком, и как он медленно, не спеша, подходит к ней, и нависает огромной, чёрной тенью.

Как он берёт её. Молча и жестоко. На старом, продавленном, кожаном диване. Без нежности, без прелюдий и просьб. Просто берёт то, что она так долго обещала этими взглядами и улыбкой. 

Все её вызывающие наряды, тщательно продуманные, небрежные причёски, кокетливые улыбки, брошенные через плечо, всё это был один большой, отчаянный и немой крик, обращённый в пустоту: Возьмите меня! Сломайте меня! Докажите, что я не богиня, а просто самка! Добейте эту святую, что сидит во мне!

И вот горячий, солёный, неумолимый ответ лился на неё. Он бил по векам, заливал нос и рот, стекал по телу змеиными ручьями, смешиваясь в липкую, вонючую жижу на песке. И с каждым новым ударом струи с неё смывалась тонкая позолота того королевства, что она сама же и выстроила вокруг себя. 

Под ней обнажалась прочная, глиняная, настоящая основа. Фундамент той, кем она была на самом деле. Голая и жаждущая. Нуждающаяся не в поклонении, а в осквернении.

Она открыла глаза. Сквозь жгучую, щиплющую пелену она увидела их, запыхавшихся, возбуждённых, с горящими во тьме глазами. Они смотрели на своё творение, на то, во что превратили её. И на её губах, под струями, распустилась спокойная, знающая улыбка человека, которого наконец-то поняли без слов.

Она смотрела на них как на своих. Как на братьев по оружию, которые разгадали её шифр, прочитали её истинное, выжженное на самой подкорке послание. 

Кто не испугался её блестящей оболочки, не побежал за цветами и дурацкими комплиментами, а дал ей именно то, в чём она всегда, с самого детства, отчаянно, по-чёрному нуждалась. Признание её самой собой. Грязной и ненасытной.

Она жадно подставила рот под очередную тёплую, сильно пахнущую струю. Не просто приняла её, она поймала её, как поймала бы долгожданный глоток воды в пустыне. Горьковато-солёная жидкость ударила в горло, заставила сглотнуть и подавиться, но она снова открыла рот шире, ловя следующую струю, и следующую.

Она позволила этому случиться. Её тело выгнулось навстречу потоку, руки, вместо того чтобы закрываться, легли на песок, принимая позу ещё более унизительную и открытую. Каждый удар горячей мочи по коже теперь отзывался странным, щемящим признанием. Да. Это я. Это моё. Это то, чего я хотела.

Она ловила ртом эти струи, как когда-то ловила восторженные взгляды мужчин, жадно, искусно, с глубоким, потаённым знанием того, какую именно игру она ведёт. Так она впитывала их обожание, их желание и поклонение. 

И теперь, когда её не просто взяли, а разломали в щепки, опустили ниже некуда, облив своей мочой, как последнюю бродячую суку, её накрыла волна нереальной, извращённой, всепоглощающей эйфории. 

Тело выгнулось в немом, судорожном крике, и её накрыл мощный, конвульсивный, ни с чем не сравнимый оргазм, такой силы, что у неё потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Она кончила. Просто так. От того, что её обоссали, как животное.

Струи иссякли, сменившись последними прерывистыми каплями. Парни, тяжело дыша, отступили, оглядывая своё произведение в свете высоко взошедшей луны. 

Она медленно, как во сне, поднялась с колен. С её тела стекали жёлтые, мутные ручьи, но она не пыталась их стряхнуть. Она приняла и это. 

Её мокрый от мочи взгляд, встретился со взглядом Димона. Сквозь жгучую, солёную пелену, застилавшую глаза, сквозь всю эту липкую, вонючую грязь, покрывавшую её лицо, она нашла его глаза. 

Она кивнула ему. Едва заметно, одними веками. Это был ответ на его беззвучный вопрос. Благодарность и признание его власти. 

«Да. Именно так. Ты всё сделал правильно. Ты прочёл меня до самого дна».

Она поднялась пошатываясь, но с неожиданной, новой твёрдостью в ногах, и направилась к воде. К бескрайнему и безразличному морю.

***

— Ну и что дальше, Димон?

Растерянно, с ноткой недоумения спросил Паша. Он смотрел вслед удаляющейся к воде Лике, и в его взгляде мелькнула лёгкая тень сомнения, которую не могли разогнать даже все сегодняшние победы.

— Нахера было так делать? Как её теперь трахать-то?

Сергей, стоящий рядом с Пашей, хмыкнул и кивнул, соглашаясь. Остальные молчали, но в их глазах читался тот же вопрос. Они только что перешли какую-то черту, сделали что-то такое, после чего возврата нет, и теперь не понимали, что делать дальше. Как быть с этой женщиной, которую они превратили в нечто среднее между богиней и помойкой.

Все пятеро смотрели на Димона, ожидая ответа. На вожака, кто придумал эту игру и довёл её до такого финала.

Димон лениво и уверенно усмехнулся, как человек, который видит на три хода вперёд, пока остальные только учатся считать.

— Что дальше?

Он достал новую сигарету, прикурил, щёлкнув зажигалкой. Огонёк на мгновение осветил его спокойное лицо с хищным прищуром глаз.

— Дальше как обычно.

Слова его падали в тишину весомо и неотвратимо.

— Сейчас отмоется.

Он кивнул в сторону моря, туда, где тёмный силуэт Лики уже почти слился с водой.

— И продолжим её трахать.

Паша выдохнул, то ли с облегчением, то ли с новым приливом возбуждения. Сергей довольно ухмыльнулся.

— Положим в палатку, — продолжал Димон, затягиваясь и выпуская дым в тёмное небо. — И по очереди будем заходить и ебать.

Он обвёл их взглядом, проверяя, все ли поняли. Все ли готовы.

— Всю ночь.

Парни зашевелились и заулыбались. Кто-то хлопнул кого-то по плечу, кто-то довольно выругался сквозь зубы. Напряжение последних минут спало, сменившись расслабленным состоянием, как после тяжёлой работы, когда знаешь, что впереди ждёт заслуженный отдых.

Они смотрели на тёмное море, на едва различимую фигуру женщины, входящей в воду, и каждый думал о своём. 

***

Луна, холодная и отчуждённая, поднялась высоко в небо, отбрасывая серебристый, призрачный свет на побережье. Её бледные лучи цеплялись за гребни волн, за острые края валунов и за неподвижные фигуры на берегу, превращая разнузданную оргию в нечто застывшее, монументальное и жуткое. 

С ближайшего валуна, скрытый глубокой, неровной тенью, на всё это смотрел Саня. Вся боль, всё смятение, весь ужас сосредоточились у него внутри, в висках, стучащих бешеным ритмом, и в сжатом в тугой комок горле. Широко раскрытые глаза с болью впивались в происходящее на берегу, впитывая каждую деталь, как губка.

Он видел, как высокий и неумолимый Димон, как ангел-разрушитель, отдавал свои последние команды. Видел, как пацаны, уставшие, но все ещё жадные, обступили его мать тесным, дышащим кольцом. Видел, как она, его Лика, его мама, сидела на песке, покрытая слоем засохшей спермы, которая блестела на её коже в лунном свете, как позорная глазурь. Её прекрасные волосы, всегда пахнущие дорогим шампунем и солнцем, теперь были спутаны, в них застряли песчинки, и они казались безжизненной, грязной массой.

И тогда началось это. Последнее, самое немыслимое падение.

«Рот открой. Шире».

Его собственная мать послушно, как автомат, запрокинула голову и открыла рот. И полилось. Тёплые, жёлтые струи хлынули на неё, на её лицо, на грудь, на всё тело. Саня видел, как она давилась, кашляла, слезы текли по её грязным щекам, смешиваясь с отвратительной жидкостью, но она не отстранялась. Она сглатывала. Снова и снова. И на её лице, сквозь гримасу отвращения проступила... улыбка. Сначала робкая, потом всё шире, и наконец, совсем безумная.

И тут он её увидел. По-настоящему увидел. Не свою мать, не ту идеальную, сияющую женщину, которую он боготворил и которой немного стыдился. А другую. Ту, что всегда пряталась глубоко внутри, под маской безупречности. Ту, что жаждала поругания. Ту, что хотела, чтобы её швыряли в грязь и топтали. И теперь, когда это случилось, когда её опустили ниже некуда, эта вторая, настоящая Лика вырвалась на свободу. И она была в эйфории.

Её тело вдруг выгнулось, пальцы впились в песок, и она издала тихий, прерывистый стон, который Саня услышал даже на расстоянии. Он понял всё. Она кончила. От этого. От того, что её обоссали, как последнюю дворовую суку.

В голове у него крутились обрывки мыслей, обжигающих и бессвязных, сталкиваясь друг с другом, как осколки разбитого зеркала:

«Мама... Её руки, которые гладили меня по голове... Теперь в них... это...»

«Богиня... Она всегда парила над всеми... А теперь... сидит в луже...»

«Шлюха... Да, теперь это правда... Самая настоящая...»

«Унижение... Как она может... как она смеет... получать от этого удовольствие?!»

«Эйфория... Я видел её лицо... Она была счастлива... По-настоящему счастлива...»

Его тошнило. К горлу подкатывал ком. Он хотел закричать, броситься туда, избить их всех, разорвать, уничтожить. Но ноги были как ватные, прикованные к месту холодным ужасом. Он был парализован этим зрелищем абсолютного падения.

И тогда, сквозь этот ужас, острой сталью пронзая всё его естество, пробилась ненависть. Не к ним, к ним он уже почти привык, как привыкают к виду тараканов в грязной квартире. Ненависть обратилась внутрь, сжигая его самого.

Это я. Это я её сюда привёл. Это я отдал её им, как вещь, как старую игрушку, в обмен на своё жалкое спокойствие. Договорился. Ушёл. Сделал вид, что не вижу. А они... они делают с ней это. А я... я просто смотрю. Я предатель. Я сволочь. Хуже них. Они  животные, они не знают, что творят. А я... я знал. И всё равно отдал её.

Мама... Прости меня. Я не знал... Я не думал, что они... что они дойдут до такого. Я думал, это просто... игра какая-то. Глупая, похабная игра. Я продал тебя за иллюзию, что всё будет не так страшно. Я предал тебя.

Слёзы, горькие и жгучие, наконец вырвались наружу, беззвучно стекая по его щекам и падая на тёмный камень. Но вместе со слезами уходила и парализующая слабость. На её месте, выжигая дотла стыд и отчаяние, поднималась новая, стальная решимость.

Всё. Я допустил это. Но я и буду тем, кто это однажды прекратит. Он медленно выпрямился во весь рост, не стараясь больше скрываться. Его кулаки были сжаты, а в глазах, ещё мокрых от слёз, горел новый, чистый огонь.

Клянусь, мама. Больше никогда не предам тебя. Никогда. Я убью их, если придётся. Но я больше не предам. Я обещаю.

Несмотря ни на что. Несмотря на то, что ты теперь самая настоящая блядь, опущенная ниже некуда, я всё равно тебя люблю. Сильнее, чем прежде. Не за твою красоту, не за твой блеск. А за это. За эту твою потаённую, грязную суть, которую ты наконец показала. 

И я буду рядом. Всегда. Чтобы оберегать тебя. Не от них, они уже сделали своё дело. А от себя самой. От твоей новой, ненасытной природы. От мира, который захочет снова воспользоваться тобой, но уже по-другому. 

Чтобы ни случилось.

Я твой сын. И я твой страж. Твой единственный и последний рыцарь у разбитого корыта. Твоя единственная связь с тем, что было до.

И я не позволю тебе исчезнуть окончательно. Я буду якорем. Даже если ты сама захочешь сорваться и уплыть в это тёмное море.

Он не двигался. Просто стоял на камне,   с этой новой, страшной правдой в сердце, наблюдая, как его мать, шатаясь, идёт к воде, чтобы смыть с себя всё, кроме клейма, которое они на неё поставили. И которое он теперь тоже принял.

***

Она сделала первый шаг, и прохлада окутала её щиколотки. Второй, и вода поднялась до колен, смывая первые потоки жёлтой грязи, унося их в тёмные недра. Она шла, движимая этой новой, странной лёгкостью, что заполнила её изнутри. Нежные, безразличные и абсолютные в своей чистоте волны обнимали её бёдра, живот и грудь. Они принимали её всю, без вопросов и осуждения, смывая весь позор и последние, невесомые, как паутина иллюзии. 

Она сделала последний шаг и нырнула. 

Тишина.

Мир сузился до мрачного, зеленоватого свечения луны и до пузырьков воздуха, сорвавшихся с её губ и устремившихся к далёкой, колеблющейся поверхности. Вода сомкнулась над головой, заглушив на мгновение всё: похабный смех, хриплое дыхание, весь тот адский оркестр, что аккомпанировал её падению. Здесь была только всепоглощающая, пронзительная тишина. Она зажмурилась, позволив телу стать невесомым и отдавшись на волю течению. 

Она была никем. 

Потом инстинкт заставил её оттолкнуться от дна. Она вынырнула с резким, шумным выдохом, отряхиваясь, как животное, сбрасывая с волос и плеч тяжёлые, солёные капли и последние следы её прошлой жизни. Она провела руками по лицу, словно пытаясь сорвать маску, чувствуя, что под ладонями не осталось ничего знакомого.

Она перевернулась на спину, и небо обрушилось на неё во всём своём ослепительном великолепии. Бескрайнее, усыпанное алмазной крошкой звёзд, оно было таким огромным и безразличным, что от этого захватывало дух. Она не чувствовала себя чистой. Чистота — это отсутствие грязи, а в ней не осталось вообще ничего, к чему можно было бы применить это понятие. 

Она чувствовала себя собой. Просто  собой. Голой сутью. Окончательной и завершённой, как отполированный волнами камень. Все роли были сыграны, все маски сорваны. Осталась только эта тишина внутри и бездонное небо над головой.

Она медленно повела руками в воде, ощущая, как ладони рассекают прохладную гладь. Лёгкие наполнялись свободой и бесконечностью. 

Она закрыла глаза, позволив воде нести своё тело. Она была пустой. И она была полной. Она была ничем. И она была всем. 

Наконец-то.

***

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.