КОРОЛЕВА ПАЦАНОВ 2 (ИСКУПЛЕНИЕ)

КОНЕЦ ЛЕТА

Дверь в подвальный зал была обшарпана. Грязно-серая краска облупилась пузырями, обнажив древесину, испещрённую тёмными подтёками.

Но это немое свидетельство разрушения было лишь оболочкой, сквозь которую просачивалась сама суть этого места. До Сани доносился гулкий стук кулаков о грушу, шарканье ног по полу, сдержанные, звериные рыки и свист тяжёлого дыхания.

Саня сделал глубокий вдох, но это не принесло ему облегчения. Он сглотнул, сжал кулаки и постучал.

Прошла минута, показавшаяся вечностью. За дверью послышались тяжёлые, мерные шаги. Раздался сухой, механический щелчок железного замка, и дверь со скрипом отворилась внутрь.

Проем загородил крепкий мужчина, который казался высеченным из цельной глыбы гранита. Широкая, бычья шея, была вдавлена в покатые, напряжённые плечи, а массивные руки, испещрённые паутиной шрамов и потускневших от времени татуировок, висели словно две здоровенные гири.

Одна из тату, переплетающиеся змеи с рубиновыми глазами, обвивала жилистое предплечье, искажаясь при движении мышц. Саня поймал себя на том, что засмотрелся, и с усилием перевёл взгляд выше.

Лицо мужчины было изрезано морщинами. Бесцветные глаза безразлично, с ног до головы, окинули Саню.

На его лице отразилась привычная усталость от вида очередного непрошеного гостя.

— Чего?

Саня инстинктивно выпрямил спину, пытаясь прибавить себе хоть сантиметр роста и каплю уверенности перед этой глыбой.

— Мне нужно научиться драться, — выдохнул он.

Мужчина фыркнул. Его рука двинулась, чтобы захлопнуть дверь.

— Иди на фитнес, мальчик. Здесь не на конкурс красоты готовят. Здесь ломают.

Но тяжёлая дверь не поддалась, наткнувшись на сопротивление. Саня уперся в нее ладонью. Его собственные бицепсы, которыми он так гордился, глядя на себя в зеркале спортзала, сейчас казались жалкой бутафорией по сравнению с живой, железной мощью, исходившей от этого человека.

Но дело было в другом. Взгляд Сани был пустым, словно выжженным изнутри дотла.

Тренер заметил это, задержавшись на лице парня на секунду дольше. Он видел таких. С пустыми глазами. Они приходили сюда либо, чтобы забыться и выжечь память физической болью, либо чтобы научиться убивать. А чаще и то, и другое вместе.

— Зачем? — спросил он, отпуская дверь.

Ответ прозвучал мгновенно:

— Чтобы больше никогда не чувствовать себя беспомощным.

Саня репетировал эту фразу целую неделю. Он повторял её по дороге сюда, шепча под нос, как молитву. Он вложил в неё всю свою боль, ненависть и решимость. Тренер молча отступил, пропуская его внутрь.

Едкая и густая смесь пота, антисептика, крови и затхлого запаха старого, пропитанного борьбой татами, ударила Сане в ноздри.

Вдоль стен висели потрескавшиеся боксёрские груши, с вылезающим наружу тряпичным нутром, перемотанные синей изолентой в самых пробитых местах. На некоторых виднелись бурые пятна засохшей крови.

Несколько измождённых и блестящих от пота парней прервали свои занятия. Они стояли в разных углах зала: один наматывал бинты на разбитые кулаки, другой качал пресс на наклонной доске, хрипя на каждом подъёме, третий работал с грушей.

Все как один с ленивым, но хищным любопытством покосились на новичка, оценивая будущую угрозу.

Один из парней, с разбитой губой и татуированными пальцами, сплюнул сквозь зубы на пол и отвернулся, потеряв интерес.

— Как звать? — тренер скрестил на могучей груди руки, и змеи на его предплечьях сомкнулись в кольцо.

— Саня.

— Я Глебыч. Раньше чем-то занимался? — его взгляд уже скользил по плечам, спине и ногам Сани, считывая информацию с тела.

— Футбол. И... качалка, — выдавил Саня, снова чувствуя себя школьником на экзамене.

Он вспомнил поле, зелёную траву, беговые кроссовки и лёгкость в ногах после хорошей игры. Это было в другой жизни. До.

Глебыч коротко, по-деловому кивнул.

— Футбол — выносливость, ноги. Качалка — сила, чтоб девчонкам нравиться. Нормальный задел. Забудь. Теперь твоя религия ММА. Первая заповедь: слушай, что я говорю. Уши открыл, рот закрыл. Вторая: делай, что я говорю. Даже если мозги кричат, что это бред. Третья: не ной. Никогда. Ни при мне, ни самому себе. Понял?

Он говорил, как отрубал. Каждое слово падало отдельно и окончательно, без права обжалования.

Саня кивнул, сжав челюсти.

— Хорошо, — Глебыч ткнул коротким, толстым пальцем в потрескавшийся, истёртый до основания линолеум. — Начинай. Пробежка. Десять кругов по залу. Не на скорость. Хочу посмотреть, не сдохнешь ли ты через две секунды. Поехали.

Саня, не раздумывая, рванул с места, стараясь бежать быстро и мощно, желая доказать свою состоятельность.

— Эй, шкет! — рявкнул ему вдогонку Глебыч, и его голос пробил гул зала, как таран. — Я же сказал, не на скорость! Ты как на футбол побежал, за мячиком! Дыши! Животом! Чувствуй себя! Ты не от кого-то убегаешь, ты к чему-то идёшь! Медленнее!

Саня сбавил темп, переводя дух. Он бежал по этому пыльному кругу, а в ушах у него стоял навязчивый, мерзкий хор: шёпот волн, хруст гальки под чужими ногами и похабный, раздирающий душу хохот Димона и всех остальных.

Он бежал прочь от того вечера, от своего унижения. Каждый его тяжёлый шаг по потрескавшемуся линолеуму был первым шагом к спасению.

Глебыч наблюдал за ним, неподвижный, как скала, вокруг которой бурлила жизнь. Его железные, опытные глаза сразу вычислили внутри этого парня демона, что гнал его вперёд.

В глубине его глаз мелькнул крошечный, холодный огонёк интереса. «Ну что ж, посмотрим, на что ты годишься, мальчик с пустыми глазами, — промелькнула у него мысль. — Посмотрим, надолго ли хватит твоего огня».

***

ОСЕНЬ

Квартира Лики утопала в полумраке, словно дорогая шкатулка с потаёнными грехами, которую открывают только ночью, когда никто не видит. Свет не включали. Призрачное свечение уличных фонарей просачивалось сквозь шелковые занавески, рисуя на стенах бледные, дрожащие полосы.

На ламинате, как улики преступления, валялась разбросанная в спешке одежда. Узкая, черная юбка, ещё хранившая тепло её бёдер, теперь лежала возле кровати бесформенной тряпкой.

Шёлковая блузка, с тонкими бретельками переливалась в полутьме, как сброшенная кожа. Кружевное бельё, с тонкими резинками, валялось отдельно, разорванное нетерпеливыми руками.

На кровати с мятым шелковым бельём происходила ебля. Дорогие, гладкие простыни сбились в комья и свисали с кровати почти до пола. В центре этого смятого великолепия находилось идеальное тело Лики.

Она красиво стояла на четвереньках, словно позируя для невидимого фотоаппарата. Гибкая спина изящно выгнулась, а разгорячённая кожа покрылась мелкой испариной.

Её полные и влажные губы, плотно обхватывали возбуждённый член Сергея. Помада размазалась, чуть выйдя за контур, делая её рот ещё более непристойным. Она пачкала член, оставляя розоватые разводы. На коже оставался алый след, когда губы скользили вверх, и снова исчезал, когда рот опускался вниз, заглатывая член до самого основания.

Сергей стоял перед ней на коленях, и его атлетичное тело с рельефным прессом лоснилось от пота. Член был именно таким, каким Лика его запомнила с пляжа: длинным, изящным, с выраженной головкой и сетью голубоватых вен.

Она сосала с удовольствием. Глаза её были полузакрыты, а на щеках горел румянец. Лика брала глубоко, до рвотного рефлекса, и задерживалась, сжимая ствол горлом и чувствуя, как головка упирается в мягкое нёбо. Потом выпускала член изо рта, вылизывая по пути каждый сантиметр возбужденной плоти.

Одной рукой Сергей опирался о спинку кровати, другой, сцепив длинные пальцы в её волосах, властно направлял ритм. Он сжимал непослушные пряди у самых корней и натягивали кожу на голове, но Лике это даже нравилось.

На его насмешливом лице застыла маска напряжённого наслаждения. Глаза сузились, а на щеках от напряжения ходили желваки, но в уголках губ, как всегда, играла его фирменная наглая ухмылка.

— Не торопись, Лик, блядь — просипел он сквозь зубы. — Смакуй мой хуй, как дорогой коньяк. Ты же любишь всё лучшее.

Она сжала губки плотнее, пытаясь ему угодить, замедлилась и провела языком вдоль вены, чувствуя, как член дёрнулся в ответ. Сергей шумно выдохнул, чуть сильнее сжав пальцы в её волосах.

— Поласкай язычком... вот так... Умница, чувствуешь же, как пульсирует?

Он диктовал, и она подчинялась. Язык послушно прошёлся по головке, лизнул снизу, обведя головку и надавил на дырочку, из которой уже проступала прозрачная, солоноватая капля предэякулята. Она слизнула её, чувствуя на языке мужской, возбуждающий вкус.

Сзади, тяжело дыша, на коленях, располагался Паша. Его коренастое, могучее тело, с накачанными плечами и мягким животом, было напряжено, как у быка перед нападением.

Пухлые губы были приоткрыты в беззвучном стоне, а маленькие, хитро прищуренные глазки блестели животным восторгом, созерцая открывавшуюся перед ним картину.

Он двумя своими лапищами, больше смахивавшими на медвежьи, с грубоватой нежностью раздвигал её ягодицы, обнажая розоватый, скрытый до поры анус, подрагивающий от каждого её движения.

Когда она брала в рот член Сергея, и наклонялась вперёд, её сфинктер сжимался, и становился совсем крохотным. Однако, когда Лика откидывалась назад, принимая член Сергея глубже, сфинктер расслаблялся и становился доступным.

— Боже, какая же у тебя попка, Лик... — выдохнул Паша, смачивая свои толстые пальцы слюной и проводя ими между её ягодиц, чтобы смазать нежную кожу.

Его собственный, толстый член, испещренный вздувшимися венами, пружинил от нетерпения. Багровая головка уже выделяла прозрачную каплю.

— Просто загляденье. Картинка... Настоящая, блядь, Венера...

Он пристроился, уперевшись коленями в мягкий матрас, чуть подался вперёд, ловя баланс, и его мощный член с небольшим усилием, но без боли, начал входить в неё.

Лика сладко ахнула, и на секунду оторвалась от Сергея, ощущая, как её внутренности с неохотой уступают дорогу настойчивому напору. Каждый сантиметр его члена отдавался в животе сладкой болью, которая тут же превращалась в удовольствие.

— Ну, что ты, Паш? — сказала она игриво, с наигранной, кокетливой укоризной. Она обернулась, бросив на него полный обещания взгляд. — Без конца меня в задницу прёшь? Я тебе, что, только в одно место и нужна? Я, может, и другие дырочки имею, не хуже...

Паша раскатисто рассмеялся, войдя в неё до самого основания, и заставив выгнуться ещё сильнее. Тяжёлые, подрагивающие яйца шлёпнулись о её промежность, а живот уткнулся в упругие ягодицы.

Лика приняла его в задницу без проблем, потому что анус был уже хорошо растянут. Слюна и пальцы сделали своё дело. Мышцы заработали как у опытной шлюхи, обхватывая и массируя толстый член, сжимаясь вокруг него плотным кольцом, в такт настойчивым толчкам.

— Да заткнись ты, дура! — прохрипел Паша беззлобно, начиная задавать неспешный, глубокий ритм.

Член выходил почти полностью, оставляя внутри только головку, и снова до упора входил обратно.

— Твоя жопа — просто бомба, лучше всех этих... дырок! Ты тут у меня королева! Получай удовольствие!

Он шлепнул её ладонью по упругой заднице, выражая наивысшую степень восторга.

Потом задвигался быстрее, толчки приобрели более жесткий и отчаянный характер. Паша держал её за бёдра и насаживал на свой член до упора, постепенно набирая обороты. Из его груди вырвался протяжный, не контролируемый стон.

Сергей, не дав ей опомниться и погрузиться в новые ощущения, вернул её голову к себе. Прядь волос, выскользнувшая из его пальцев, упала ей на щеку.

— Э-э-э, куда это ты отвлекаешься, шлюха? — произнёс он, с привычной, язвительной насмешкой. — Многозадачность — это, конечно, похвально, но давай по порядку. Закончила со мной, тогда и на других, переключишься. Я сегодня чувствую себя щедрым, делюсь.

Он подался бёдрами вперёд, снова погружаясь в её гостеприимный ротик. Лика тут же сомкнула вокруг него свои губы. Головка прошла по языку, коснулась нёба и привычно упёрлась в горло.

Лика снова принялась за работу, ритмично втягивая щёки при каждом погружении члена. Язык скользил по стволу и нажимал на нужные точки с таким знанием и опытом, что у Серёги захватывало дух.

Из её горла вырвался довольный стон, который стал своеобразным продолжением их диалога. Она двигалась между ними, как опытная танцовщица на потаённой сцене, куда пускают только избранных, находя сложный ритм, который устраивал всех троих.

Когда Паша ускорялся, она чуть приподнимала таз, открываясь ему полнее. Когда Сергей сжимал пальцы в её волосах, требуя взять член в рот глубже, она подчинялась ровно настолько, чтобы через минуту забрать контроль обратно, замедляясь и заставляя его ждать.

Она дирижировала этой симфонией плоти, и оба мужчины подчинялись ей, даже не осознавая этого. Её гибкое и послушное тело стало источником наслаждения для всех. В этот миг она чувствовала себя могущественной богиней.

Каждый шлепок Паши по её упругой заднице отдавался в её теле настоящим кайфом. Приятное жжение на коже после хлесткого удара тут же превращалось в тепло, разливающееся по ягодицам. Внутри всё сжималось сладкой судорогой.

Их насмешливые комментарии были для неё признанием её власти. Слова «какая же у тебя жопа», «соси глубже», «да, вот так, блядь», «хорошо сосёшь, Лик, прямо как профессиональная шлюха», для неё звучали как признания в любви.

Она воспринимала это, как восхищение её "талантом", что она умеет доставлять удовольствие лучше любой шлюхи, которую они могли бы купить за деньги. А это дорогого стоило.

Лика купалась в сиюминутной, животворящей власти своего тела над этими сильными, молодыми самцами. Её сознание сузилось до границ этой кровати и ощущений, что накатывали на неё волнами. Глубокая, растягивающая полнота сзади и влажный, солоноватый вкус мужской плоти спереди.

Это был её карнавал и её триумф.

***

Паша, тяжело дыша, и не сбавляя размашистого ритма, в очередной раз грубо шлёпнул Лику по упругой заднице. Мышцы ануса рефлекторно сжались вокруг его члена, выжимая из Паши сдавленный стон.

И одновременно с этим её губы сомкнулись вокруг члена Сергея, вобрали его до самого горла, заставив его шумно выдохнуть сквозь зубы.

— Ну что, Анжелика Александровна, — Паша с наслаждением наблюдал, как его толстый член исчезает в её анусе, и сделал несколько неспешных, глубоких движений бёдрами, заполняя её собой. — Как вам нравится быть нашим общим проектом?

Из горла Лики вырвался сдавленный, горловой звук, что-то среднее между стоном и истеричным смешком. Она попыталась оторваться, чтобы ответить, но Сергей не позволил. Он мягко, но с железной неумолимостью вернул её голову на место, поглубже насаживая на свой член.

— Тихо-тихо, птичка, — проворковал он, гладя её волосы своей грубой ладонью. — Не отвлекайся. Работай ртом... У тебя там получается куда лучше, чем пиздеть не по делу. Это твой настоящий талант.

Паша, похабно, от души рассмеялся. Не сбавляя темпа, он присоединился к издевкам, которые были для них извращенной формой ласки.

— Да уж, железный аргумент! — выкрикнул он, вбивая член в её анус с особой силой. — Раньше языком только умничала, свысока смотрела, а теперь делом настоящим занимается! Практикует, так сказать, вместо пустой болтовни!

Сергей наклонился к её уху.

— А помнишь, ты как-то в шестом классе, на родительском собрании речь толкала про «нравственность молодёжи» и «духовные скрепы»? — он ускорился, и его слова стали отрывистыми, в такт толчкам Паши. — Где... твоя... нравственность... сейчас... а, Лик? В какой... жопе... её... искать?

Лика попыталась вспомнить. Шестой класс. Саня тогда был маленьким, худым, с огромными глазами и вечно разбитыми коленками. Она водила его в школу каждое утро, проверяла домашние задания и гладила школьную форму.

Жизнь тогда казалась простой и понятной: работа, дом, сын, редкие свидания с мужчинами, которые не задерживались надолго. Тогда она была хорошей матерью. Можно сказать образцовой.

Картинка всплыла в памяти медленно, как мутное отражение в луже. Родительское собрание приуроченное к какому-то празднику. Актовый зал школы.

Классная руководительница Сани, пожилая женщина с седыми волосами и добрыми глазами, просила её тогда выступить.

«Анжелика Александровна, вы у нас образцовая мама, может быть, скажете несколько слов о воспитании? О том, как важно прививать детям правильные ценности?».

И она рассказала. Говорила красиво и уверенно. О том, что молодёжь теряет ориентиры, что телевидение и интернет пропагандируют разврат и насилие, и всем нам нужно возвращаться к традиционным ценностям.

«Наши дети смотрят на нас. Они берут пример с нашего поведения. Если мы хотим воспитать в них нравственность, мы должны сами быть нравственными. Должны показывать им пример чистоты, верности и достоинства».

Родители хлопали, учителя благодарили. Даже директор пожал её руку. Саня сидел тогда в зале, красный от смущения, но гордый своей матерью.

Лика чуть не рассмеялась вслух. Смех застрял в горле, растворившись на члене Серёги. Сейчас она стояла на четвереньках, с раздвинутыми ягодицами, принимая по члену в анус и в рот. Достоинством и не пахло.

Лика снова попыталась освободить рот, и на этот раз Сергей позволил, слегка отстранившись, чтобы дать ей возможность говорить. Мокрый от её рта член чуть покачивался перед её лицом.

Её распухшие и яркие губы приоткрылись, ловя воздух. Лицо сияло какой-то странной, восторженной исступлённостью.

— Она... ах... она тут! — сказала Лика, её измождённое тело дёргалось в такт мощным движениям Паши, как марионетка. Грудь моталась из стороны в сторону. — Она... — выдохнула Лика, и её голос сорвался на высокую, истеричную ноту, —. ..она здесь! Со... мной! Ваша... нравственность... я её... чувствую...! — В том... чтобы доставлять удовольствие... настоящим мужчинам! Вот она, моя нравственность!

Последнее слово она практически выкрикнула, потому что Паша вошёл особенно глубоко. Она чувствовала каждый миллиметр его члена внутри себя, как вены трутся о стенки ануса, и как её внутренности обхватывают его, не желая отпускать.

Она сама, с какой-то отчаянной жадностью, потянулась к Сергею, пытаясь вернуть его распухший член в свой рот, и засмеялась развратным, совершенно не своим смехом.

— Раньше дура была! Полная дура! — выкрикивала она, и её слова прерывались тяжёлым дыханием. — Словами воздух трясла, важная такая! А теперь... о, да... глубже... — она закатила глаза, и её длинные ресницы затрепетали от очередного толчка Паши, который вошёл в неё особенно сильно. — А теперь хоть польза от меня! Настоящая!

Сергей с удовлетворённой усмешкой позволил ей вернуться к своему члену, наблюдая, как её губы смыкаются вокруг него с удивительным рвением.

— Правильно, шлюха, — протянул он густым, ленивым голосом, глядя сверху на то, как она старательно и жадно работает ртом и языком. — Перевоспитание, можно сказать, прошло успешно. Прямо на глазах преображаешься. Из говна и палок в бриллиант общедоступного пользования. Цени это.

Паша, не сбавляя темпа, присоединился к словесному унижению.

— Слышишь, Лик? Ты теперь бриллиант, — его голос звенел язвительной нежностью. — Только не в оправе из золота, а в оправе из наших хуёв. Красиво? — Паша радостно заржал, его мощные бёдра продолжали своё мерное движение, живот с шумом шлёпался о её упругие, покрасневшие ягодицы. Каждый толчок заставлял её тело подаваться вперёд. — Как же я, блядь, ждал... Когда до тебя дойдёт... Но оно того стоило! Лучше любой молодки!

Лика, услышав это, замычала громче. Язык её заметался по члену Сергея с удвоенной энергией. Она вцепилась в его бёдра и притянула ближе к себе.

— Ничего, наверстаем, — прошипел Сергей, глядя на неё с безразличным превосходством. — Всё наверстаем. Будешь у нас и рот открывать правильно, чтобы зубами не задевать. И жопу подставлять, чтобы угодить. И стонать, когда реально больно, а не из вежливости. Всё, что пропустила, пока с какими-то жалкими придурками ебалась, дура.

Они продолжали её трахать, один в рот, другой в анус, и отпускать свои унизительные шутки.

Лика слушала и подыгрывала им, вышучивая себя ещё ядовитее и громче, чем они.

— Дура, да, — выдохнула она, на удивление радостно, в промежутке между толчками. — Какая же я дура была! Сколько лет потратила на всяких...

Договорить она не успела, потому что Сергей снова глубоко вошёл в её рот. Член ворвался в горло, заставив её замолчать самым действенным способом.

Их унизительные слова, пропущенные через призму грубого унижения, не оскорбляли её. Просто её «мальчики» брали своё. В этом была извращённая справедливость, и её новая мораль.

Лика ещё плотнее обхватила губами Сергея, и закружила языком вокруг головки, как бы давая понять, что она слышит их, и это заводит её ещё сильнее.

***

Ритм был жёстким, словно в отрепетированной порносцене, в которой участвуют профессионалы высшего класса.

Комната наполнилась симфонией похоти. Были слышны влажные шлепки плоти о плоть и приглушенные стоны Лики, когда она пыталась вобрать в себя член Сергея как можно глубже, и не потерять сознание от переполнявшего её удовольствия.

Сергей, трахая её в рот, чувствовал каждое движение её языка, и сокращение мышц горла. Яйца шлепались об её подбородок, издавая похабные звуки.

Он вдруг почти полностью вышел из её рта, позволяя ей глотнуть воздуха и перевести дыхание. Его губы растянулись в довольной ухмылке.

— Эй, Паш, — его голос прозвучал хрипло от страсти, но чётко, словно команда, перекрывая все остальные звуки. — Давай-ка поменяемся местами. Надоело в это красивое, блядское лицо смотреть. Хочу посмотреть на её счастливые глазки, когда она моё достоинство принимает.

Паша замедлил свои грубые, размашистые толчки. Его мозг с трудом переваривал предложение.

— А? Чего? — пробурчал он, слишком поглощённый влажной жарой её тела, сжимавшего его как тиски.

— Говорю, меняйся, тугодум! — Сергей уже выходил из неё, освобождая пространство для манёвра. — Я её переверну, а ты ей в ротик свой знаменитый аппарат предложи. Порадуй нашу королеву, покажи ей, что ты не только жопой владеешь.

Услышав это, Лика бессознательно попыталась сжаться. Её тело дрогнуло от новой волны стыда и предвкушения. Паша, наконец сообразив, что от него хотят, с неохотой выскользнул из её анала.

Лика физически ощутила пустоту, которая образовалась внутри. Анус ещё несколько секунд сжимался впустую, не желая отпускать член, и лишь потом затих.

— Ну давай, быстро, — буркнул он, перемещаясь. — Развели тут романтику...

Сергей грубо перевернул Лику на спину, словно она была куклой без собственной воли. Тело её подчинялось легко, мышцы расслабились, позволяя делать с собой всё, что угодно. Через секунду она уже лежала на спине, и смотрела в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей.

Сергей раздвинул её длинные, стройные ноги, которые теперь беспомощно лежали по сторонам, и без лишних слов занял место между ними. Он вошёл в неё одним резким и уверенным толчком. Лика выгнулась, и из её горла вырвался короткий, обрывающийся стон. Мышцы влагалища плотно сжались вокруг его члена, выжимая из него ответный стон.

— Вот так, шлюха, — прохрипел он, начиная свой размеренный, глубокий ритм. Каждый толчок выбивал из неё новый вздох, вдавливая её тело в матрас.

— Как тебе вид сверху? Никаких вздохов обожания. Один потёртый матрас, да мужик на тебе. Почувствовала, наконец, настоящую жизнь?

Пока Сергей владел её низом, Паша с самодовольной ухмылкой взял свой толстый, чуть загнутый член, и провёл головкой по её запрокинутому лицу.

— Ротик-то не забывай, Лик. — Он похлопал головкой по её губам, требуя внимания. — Там тоже работы хватает.

Лика послушно открыла рот. Её сознание плавало в тумане унижения и нарастающего, порочного экстаза.

Паша с лёгким, довольным вздохом вошёл в него. Член плавно скользнул между губ, и дошел до самого горла.

Теперь она была зажата между ними полностью. Её тело стало маленькой, трепещущей ареной их общего пользования.

Сергей ускорился. Он вбивал в неё свой член с какой-то яростной, неутолимой энергией, и каждый толчок отзывался в ней новой волной удовольствия, которая накрывала её с головой, не давая вынырнуть.

Паша сверху тоже наращивал темп. Рука его легла ей на затылок, заставляя брать глубже. Пальцы сжали волосы у корней, и лёгкая боль от этого только подстёгивала возбуждение, и добавляла остроты.

***

Ритм стал абсолютно хаотичным, чисто животным, теряя всякую претензию на технику или контроль. Движения Сергея стали резкими и яростными, каждый толчок достигал глубины, а его сдавленные стоны сливались с влажными звуками их соединённых тел.

Он впился пальцами в её бёдра. Жилистое тело напряглось в мощном, конвульсивном движении, и он вошёл в неё до упора.

— Вот чёрт... Лик... держись... — сорвался он на хриплый шёпот, и с подавленным рыком, излился глубоко внутрь неё, ощущая, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него в ответ на его финальные толчки, выжимая из него всё до последней капли.

Почти синхронно, почувствовав финал Сергея, Паша издал утробный стон. Его мощные бёдра дёрнулись в последнем, коротком, но глубоком толчке, заталкивая себя до самого основания в её податливый рот.

Он густо и обильно кончил ей в горло горячей, горьковатой волной. Его тело обмякло, и он, тяжело дыша, как выброшенный на берег кит, отстранился, оставляя её губы и подбородок с забрызганными белыми подтёками.

Сергей медленно вышел из неё, и по внутренней стороне её бедра, потекла белая, жемчужная струйка.

Лика лежала, раскинувшись на кровати, между двумя мужчинами, которые тяжело дышали по обе стороны от неё. Тело её было мокрым и использованным.

Из её открытого рта текла сперма. Она с заметным усилием сглотнула, её горло болезненно сжалось, и Лика с любопытством облизнула губы, словно фиксируя вкус и свои ощущения, запечатлевая в памяти этот финальный, низводящий акт своего блядства.

Комната затихла, наполненная тяжёлым дыханием и едким запахом секса. Три тела, сплетённые воедино, наконец обрели покой в кульминационной развязке.

***

Первым поднялся Паша. Его коренастое тело потянулось с глухим хрустом суставов. Он стоял у кровати, широко расставив ноги, с видом пахаря, выполнившего свою работу.

Он начал неспешно одеваться, подбирая с пола разбросанную одежду. Его взгляд скользнул по распластанной на кровати фигуре Лики, и на его губах появилась ухмылка.

— Ну что, Анжелика Александровна, — бросил он, грубо застёгивая джинсы на вздувшемся животе. — Как ощущения после сеанса коллективной психотерапии?

Лика, лёжа на спине, прикрывала глаза сгибом локтя. Её грудь высоко и медленно вздымалась, а на измождённом лице застыла блаженная усталость. Она рассмеялась.

— Лучше, чем у любого дорогого психолога, — сказала она с искренней радостью. — Вы мне... ах... всю душу излечили.

Сергей, уже натягивающий чёрную футболку через голову, фыркнул, и ткань исказила звук его голоса:

— Душу? Мы тебе всё вылечили, что только можно и нельзя. От гордыни и от зазнайства... Теперь ты здоровая, а главное общедоступная. Как родник в деревне, пей, кто хочет.

Паша, наклонившись в поисках своей заветной рубашки, подхватил, довольный своим остроумием:

— Да-да, точно! Из зазнавшейся королевы в народную избранницу! Каждый мужик может проголосовать! — Он наконец нащупал знакомую ткань среди разбросанной одежды, отряхнул от невидимой пыли, и надел. — Только бюллетень у нас особенный, в одно место вбрасывается.

Они одевались, продолжая перекидываться похабными шутками. Сергей натягивал носки, сидя на краю кровати, а Паша застёгивал пуговицы на рубашке, и оба то и дело подтрунивали над Ликой.

Она, лениво приподнявшись на локтях, с тихим стоном наслаждения стала растягивать ноющие мышцы спины и бёдер, продолжая с той же странной улыбкой поддакивать им и кивать в ответ.

Она потянулась за своим шелковым халатом, валявшимся на спинке кресла, и накинула его на плечи, даже не пытаясь завязать, и в этот момент её взгляд упал на часы.

— Господи, сейчас же Сашка придёт. Быстро выметайтесь в гостиную, — крикнула она, пытаясь убрать следы прелюбодеяния.

Руки её заметались по кровати, хватая простыни и пытаясь скрыть мокрые пятна и разбросанные подушки.

Паша и Сергей, усмехнувшись, переглянулись. Их забавляло её фанатичное стремление, оградить сына от правды. Но спорить не стали.

— Ладно, ладно, — буркнул Паша, застёгивая последнюю пуговицу на рубашке. — Идём мы.

Он подхватил с пола свои носки с обувью и направился к двери, ведущей в гостиную. Сергей последовал за ним, на ходу поправляя футболку, и заправляя её в джинсы.

***

Ключ повернулся в замке, дверь отворилась, и на пороге, залитый тусклым светом из подъезда, появился Саня.

Спортивная сумка выскользнула из его ослабевшей руки и с глухим стуком упала на пол. Его острый взгляд скользнул по полураздетой Лике в шелковом халате. Волосы её были растрепаны, а губы распухшими и неестественно алыми.

Затем он перешёл на Пашу и Сергея, которые на секунду притихли, как нашкодившие школьники, но тут же небрежно устроились на диван с игровой приставкой, словно так и сидели здесь весь вечер.

— Что... что тут произошло? — негромко выдохнул Саня. Его широко раскрытые глаза метались от застывшей в нелепой позе Лики к пацанам, которые демонстративно уткнулись в экран.

Лика, сделав вид, что лишь поправляет на себе халат, вдруг ожила и вихрем проскочила мимо него, в сторону ванной. Шёлк халата взметнулся, открывая на мгновение красноту на её бёдрах.

— Ой, Санечка, ничего такого! — бросила она через плечо слишком бодрым, фальшиво-весёлым голосом, который резанул Сане слух своей неестественностью. — Мальчики зашли в гости! Поиграть в приставку!

Дверь ванной с грохотом захлопнулась, и тут же послышался громкий звук льющейся воды.

Паша, не отрываясь от экрана, где его виртуальный персонаж яростно громил противников, громко, так чтобы точно было слышно за дверью ванной, фальшиво рассмеялся:

— Да ты чё, Сань! Она ж у нас всегда тут полуголой ходит, красуется, температуру проветривает! Мы уже привыкли, как к родной! Не обращай внимания!

Паша закончил фразу и ткнул пальцем в кнопку на джойстике, отправляя своего персонажа в очередную атаку.

Сергей, делая вид, что целиком поглощён игрой, прошептал так, чтобы слышал только он один:

— Ты не парься. Мы её только что как следует... обработали. Успокоили. Всё по-тихому, культурно. Теперь с ней никаких проблем не будет, понял? Она теперь наша. Полностью.

Он отстранился с каменным лицом и тут же, с притворной нежностью, на всю комнату добавил:

— Лик, ты там не заливайся! Чайку нам потом сделаешь? А то мы с Пашкой после игры голодные очень, прямо звери!

Из-за двери ванной донёсся фальшивый, но весёлый смех Лики. Саня стоял посреди гостиной, как вкопанный, сжимая и разжимая кулаки.

Он видел всё с предельной ясностью: и ложную раскованность пацанов, и их быстрые, торжествующие взгляды, украдкой брошенные на него, и ту жалкую весёлость, которую изображала Лика. Он слышал их грязные намёки и её готовность играть по их правилам даже сейчас, при её собственном сыне.

Лика в ванной смывала с себя пот, сперму и жалкие остатки своего материнского достоинства, превращая их в грязную воду, уходящую в сток.

А пацаны, увлечённо игравшие в приставку, уже праздновали победу, даже не подозревая, что их самый молчаливый зритель как раз переступил невидимую грань и начал свою самую важную и смертельно опасную игру.

***

Саня молча опустился на край дивана, в метре от Паши и Сергея. Пацаны, не обращая на него внимания, как на мебель, увлечённо обсуждали пикантные детали только что завершённого акта.

—. ..чуть не кончил сразу, как она на спину перевернулась, — сказал Паша, смачно упирая на слово «перевернулась», будто речь шла о дорогой монете, которую он вертел в руках. — Глаза такие... округлились, испуганные, а ротик сам открылся, влажный такой... Ждал, наверное.

— А я как вошёл... — Сергей бросил скользящий взгляд на Саню, но тот уставился в экран телефона, делая вид, что с упоением учит какие-то формулы. —. ..она аж подпрыгнула вся, как кукла на пружинках. Но потом привыкла. Очень быстро она у нас привыкает ко всему новенькому, твоя мамка. Пластилиновая.

Саня сглотнул колючий, как битое стекло, ком в горле. Пальцы сжали корпус телефона так, что защитное стекло издало тревожный хруст. Он поднял голову, и сорвавшись с катушек, сказал неестественно громко:

— Ребят, а вы не пробовали, бля, дома посидеть? В своей берлоге? Или у вас там телевизора нет, спутник отключили? Или просто своя хата не тянет на роль публичного дома?

Паша и Сергей с недоумением обернулись к нему. Их головы повернулись синхронно. Рты расплылись в одинаковых, наглых ухмылках.

— О, Сань, прозрел! — Паша с притворным дружелюбием толкнул его локтем в бок, удар был ощутимым. — Чевой-то нервный такой, а? Расслабься, не отрывайся от коллектива. Мы тут с твоей мамой... культурный отдых организовали. Взаимообогащение, так сказать.

— Мне учиться надо, — сквозь стиснутые зубы проговорил Саня, резко вставая и указывая на разбросанные по столу конспекты. — А вы тут как два обдолбанных барана ржёте. Мешаете. Идите уже. Надоели.

Паша поднял брови и с карикатурным удивлением присвистнул. Глаза его сузились, и в них загорелся нехороший огонёк.

— Ого! Какие мы серьёзные, какие нежные ушки! Учёба! — он протянул это слово с насмешкой.

Но Сергей вдруг положил руку ему на плечо, останавливая.

— Паш, не надо, — сказал он, понимая, что ситуация выходит из под контроля. — Саня прав. Поздно уже. Пойдём. — Он перевёл взгляд на Саню, на секунду столкнувшись с его ледяными глазами. — Ладно, ладно, не кипятись, ботаник. Нечего тут свой праведный гнев изливать. Пойдём, Паш, к Димону. Там, глядишь, повеселее будет, чем в этой... библиотеке.

Они нехотя поднялись, ещё раз обменявшись красноречивыми, полными презрительного торжества взглядами, и шумно, с преувеличенной вежливостью попрощавшись на всю квартиру: «Всего хорошего, Анжелика Александровна!» вывалились в подъезд, оставив за собой шлейф невысказанного унижения.

Саня стоял посреди комнаты, слушая, как их голоса и смех затихают в лифте. Только тогда его плечи дёрнулись в первом, сдавленном рыдании, которое он тут же подавил.

***

Через несколько минут из ванной вышла Лика. Дверь открылась, выпуская облако горячего пара, пахнущего гелем для душа и её шампунем. Она была облачена в тот же шёлковый халат, но теперь уже чистый и свежий, завязанный на поясе тугим узлом. Влажные волосы были убраны под пышную белую чалму из полотенца, придававшую ей вид восточной гейши после омовения.

Лицо её раскраснелось от горячей воды, а щёки горели ровным, здоровым румянцем. Теперь уже ничего не было видно, ни красных пятен на бёдрах, ни засосов на шее. Она поправила халат на груди.

— Мальчики уже ушли? А я хотела чайку им предложить, с вареньем... — она лениво потянулась, выгибая спину, словно сытая кошка на подоконнике. — Весёлые такие... оживляют квартиру.

Саня, всё ещё стоящий посреди комнаты, как столб, вбитый в пол, смотрел на неё. Лицо его было мертвенно-бледным, а под глазами залегли тёмные тени. Воздух, который он вдыхал, казался ему отравленным.

— Мам... — начал он, запнувшись о ком в горле. — Слушай... Может, хватит их уже пускать-то? Сюда. В дом.

Лика остановилась, удивлённо хлопая длинными ресницами. В её широко распахнутых глазах читалось неподдельное изумление.

— Кого? Пашу с Серёжей? Сань, да ты что? С ума сошёл? Это же твои друзья! Они же как родные! Я их с пелёнок знаю, как они по нашей квартире ползали!

— Они мне не друзья! — голос Сани дрогнул, сдавленный яростью и бессилием. — Они... Они мешают! У меня тренировки, учёба... А они тут как на проходном дворе! Шумят, орут... Я устаю, мам. Мне нужен покой. Просто покой. Не пускай их больше, я тебя прошу.

Он смотрел на неё, впиваясь взглядом и пытаясь найти хоть искру понимания. Хотел увидеть проблеск той женщины, которая когда-то читала ему сказки на ночь, но видел лишь искреннее, абсолютно неподдельное недоумение, граничащее с лёгкой обидой.

— Санёк, милый, да они же на полчаса заскочили! Поиграли немного в свою приставку и всё... — она мягко, с материнской нежностью подошла и попыталась погладить его по стриженым волосам, но он резко, как от удара током, отстранился. — Как я их не пущу? Они обидятся! Да я сама... сама соскучилась по ним. Как братишки твои младшие, правда.

В ней не было ни капли лукавства или притворства. Она абсолютно искренне не понимала сути его просьбы, не видя в их визитах ничего, кроме милых, безобидных посиделок. Её восприятие было начисто выхолощено, а личные границы стёрты до основания и залиты бетоном новой, уродливой нормы.

Саня отшатнулся, будто увидел не свою мать, а призрак. Добровольную пленницу, полностью принявшую правила и законы своих тюремщиков, и полюбившую запах своей клетки. Его просьба «не пускать» звучала для её сознания так же абсурдно, как просьба перестать дышать или биться сердцу.

— Ладно, — глухо проговорил он, отворачиваясь к окну, за которым темнел безразличный город. — Забудь.

***

Саня прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Он не мог выгнать их силой. Не мог объяснить ей, что происходит. Она бы лишь рассмеялась или обиделась. Прямой путь был отрезан.

Его мозг лихорадочно искал обходные пути. Как сделать так, чтобы они сами перестали приходить? Создать для них невыносимые условия, не тронув при этом её хрупкий, искажённый мир?

План мести усложнялся. Теперь ему нужно было стать не только воином, но и стратегом, и тюремным надзирателем для своей собственной матери, которая и не подозревала, что сидит в клетке.

Саня заперся в ванной. Он прислонился лбом к прохладной кафельной плитке, пытаясь заглушить огненную пульсацию в висках. Одновременно включил холодную воду и кипяток, чтобы шипящие струи заглушили возможный срыв его голоса. Пар быстро затянул зеркало, скрыв его искажённое от ярости и отчаяния отражение.

Руки, предательски дрожа, пролистывали контакты в телефоне. Он нашёл нужный номер. «Димон». Потом сделал глубокий вдох, собирая в кулак всю свою волю, ненависть и холодный расчёт. Это был опасный ход по острию ножа, но другого выхода не было. Это была его первая настоящая битва.

Вызов. Последовали длинные, монотонные гудки, каждый из которых отдавался в его сердце тяжёлым ударом.

***

Димон нанёс удар в лицо тщедушному парню лет двадцати. Из разбитой губы брызнула кровь, и голова парня мотнулась в сторону, как у тряпичной куклы. Тело, и без того еле державшееся на ногах, сложилось пополам и рухнуло на землю.

Он лежал у его ног уже изрядно избитый. Кровью было залито всё лицо. Она текла из разбитого носа, рассечённой брови и губ, превращая лицо в одну сплошную багровую маску.

Глаза заплыли и превратились в узкие щёлочки, сквозь которые едва пробивался мутный белок. Дешёвая куртка и рваные джинсы были в пыли и следах от тяжёлых ботинок.

Рядом с Димоном стояли его верные напарники, Стас и Кирилл. Оба смотрели на происходящее безучастно, но готовые в любой момент вмешаться.

— Ну, что, по прежнему будешь врать, что не брал товар, барыга ты конченный? — прямо в лицо парню проревел Димон, уверенный в своей абсолютной безнаказанности.

Парень вдруг резко подскочил, оттолкнувшись руками от земли, и побежал, не разбирая дороги. Он спотыкался и загребал воздух дрожащими руками, словно загнанный зверёк в последней попытке спастись.

Кирилл и Стас рванули за ним и нагнали уже через несколько секунд. Кирилл прыгнул первым, обхватил парня за пояс и повалил на землю. Стас подскочил следом, и вдвоём они прижали его к земле, вдавив в грязь.

Димон неспешно подошел. Он остановился рядом, посмотрел сверху вниз на распластанное тело, и с явным наслаждением наступил парню на руку. Раздался хруст ломаемых пальцев.

— Аааа, - закричал парень. Из его груди вырвался дикий, нечеловеческий крик, полный боли и отчаяния. Он забился под ними ещё сильнее, пытаясь выдернуть руку, но Димон стоял твердо, ни на сантиметр не давая ему сдвинуть кисть.

— Я всего пару грамм взял! — сорвался парень на визг, слёзы смешались с кровью на его лице. — Я верну, правда верну!

Димон постоял ещё секунду, давя на руку и наслаждаясь его криками. Потом неспешно убрал ногу.

— Вернёшь, — сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — Всё вернёшь. С процентами.

Парень лежал, сотрясаясь в рыданиях и прижимая раздавленную руку к груди.

Димон снова резко нанёс удар ему в лицо. Кровь брызнула в стороны, запачкав ботинки стоящих рядом Стаса и Кирилла. Парень сложился на земле, закрывая лицо руками и пытаясь хоть как-то защититься уцелевшими пальцами.

По незримой команде Димона, все трое стали избивать парня ногами. Стас бил коротко, со злостью целя в поясницу. Кирилл размашисто в корпус. Димон стоял чуть в стороне, наблюдая, и только иногда, когда парень пытался отползти, наступал ему на ногу или на руку, возвращая на место.

Парень истерично визжал, как поросёнок. Он катался по земле, пытаясь уйти, но каждый раз оказывался под новым ударом. Пока наконец не взмолился.

— Пожалуйста, я всё верну... — шептал он и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью. — Пожалуйста... не убивайте.

Он уже не пытался закрываться. Просто лежал, раскинув руки, глядя в небо залитыми кровью глазами.

Димон одним властным жестом, подняв руку, остановил парней. Стас с Кириллом мгновенно послушались. Димон присел на корточки рядом с парнем, уперев локти в колени, и посмотрел прямо в его опухшее лицо.

— Сроку тебе даём три дня. — сказал он совершенно без эмоций. — Если через три дня, ты не вернёшь деньги за товар, который ты спиздил, мы с тобой будем разговаривать совсем по-другому. Не так ласково.

Димон закончил фразу и выпрямился. Затем он достал телефон из кармана куртки, включил запись и начал снимать избитое лицо парня.

— Теперь проси прощения у магазина, — сказал он, наведя объектив. — Хорошо проси, как положено. Чтобы я искренность видел.

Парень с заплаканными глазами затараторил, глядя в экран. Он смотрел в объектив с такой надеждой на пощаду, что, казалось, готов был расцеловать этот телефон, лишь бы его оставили в покое.

— Прошу прощения у магазина, искренне. Очень сожалею о своем поступке. — Жалкие оправдания лились бессвязным потоком. Разбитые губы с трудом шевелились, выдавливая нужные слова. — Обещаю, через три дня верну все до копейки. Простите меня пожалуйста.

Димон, довольно хмыкнув, остановил запись. Ещё один должник. Ещё одно видео доказательство выполненной работы. Дело сделано. Деньги будут. Он брезгливо сплюнул на землю, рядом с головой парня и даже не взглянул на него. Жестом головы показал, что тот свободен.

Парень не сразу поднялся. Сначала он отполз на безопасное расстояние. Руки и ноги двигались с трудом, потому что каждое движение отдавалось болью в рёбрах и разбитых пальцах.

С невероятным усилием, хватаясь за стену ближайшего гаража он встал на ноги, и лишь затем, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, скрылся за кирпичным забором гаражного комплекса.

Димон удовлетворённо выдохнул. Он ещё не успел убрать телефон в карман, как раздался звонок.

— Блядь, этому ещё что надо, — выругался он, но на звонок ответил. Он поднёс телефон к уху, глядя куда-то в сторону, где только что скрылся избитый парень. Стас и Кирилл, как верные стражи, стояли рядом, прислушиваясь.

— Сань? — голос его звучал раздражённо, но сдержанно. — Чего надо? Кратко, я занят. Дела.

Он слушал, что говорили на том конце, и выражение его лица постепенно менялось с удивления на неприкрытую злобу.

***

— Димон, — Саня пытался говорить спокойно, но с лёгкой, тщательно выверенной ноткой неуверенности. — Я тут... я не знаю, может, ты в курсе... — Он искусственно замялся, давая Димону подготовить почву для подозрений.

— Говори давай, не тяни резину, я не телепат! — послышался нетерпеливый рык.

— Да Паша с Серёгой... Они тут ко мне домой зачастили. Без тебя. Вроде как ко мне, но... — Саня сделал ещё паузу, давая словам, как яду, просочиться в сознание Димона. — И... ну... Лику они там... используют. Без спроса. Я просто не знал, ты разрешил им... или как? Просто ты же всегда говорил, что у нас всё по понятиям, всё через тебя. А они... как-то сами по себе. Будто у них свои порядки.

Молчание на том конце провода стало густым и тяжёлым, как смола. Саня почти физически ощущал, как по нему проходит волна слепой, животной ярости. Он представил, как сжимаются кулаки Димона, и как темнеет его лицо.

— Кто... им... разрешил? — голос Димона стал шипящим, как у кобры перед броском. Это было страшнее любого рёва.

— Я не знаю. Они вот только что ушли. Мама вся... ну ты понимаешь. Сияет. А я думал, ты в курсе. Может, ты им позволил? — Саня мастерски сыграл наивного, растерянного пацана, который просто хочет прояснить ситуацию в «стае».

Раздался глухой, деревянный удар, Димон, вероятно, пнул ногой какой-то столб или забор.

— Я... им... НИЧЕГО... не позволял! — он выдыхал слова с ледяной, сдерживаемой яростью, каждое слово было как плевок. — Они САМИ... это устроили. Без моего слова. Мою... Мою суку?!

Саня едва сдержал ухмылку, прикусив губу. Он попал точно в цель, в самое больное место Димона. Его самолюбие лидера и маниакальное чувство собственности были жестоко задеты.

— Ну, она вроде не против была... — снова вкрадчиво, с притворным сочувствием вставил Саня, подливая масла в огонь. — Но я просто подумал... они же твои люди. Должны спрашиваться. А то как-то непонятно получается.

— Они НИХРЕНА не мои люди, если самовольничают! — прошипел Димон. — Мои люди — это Стас и Кирилл! Они знают, кто тут главный! А эти два шакала... Они забыли, кто им миску с едой ставит! Кто их из грязи в князи вытащил!

Саня слышал, как Димон тяжело, по-бычьи дышит, пытаясь совладать с захлестнувшим его гневом.

— Спасибо, что сказал, Сань. Честный пацан. Разберусь. — сказал он на удивление спокойным и холодным тоном, от которого, впрочем, ещё сильнее исходила опасность. — Больше они к вам без меня не сунутся. Я им напомню, что значит лезть в мою миску без спроса. На всю жизнь запомнят. Понял?

— Понял, — тихо, с притворным подобострастием сказал Саня.

— И чтоб я от тебя больше ни о чём таком не слышал! Всё, что касается Лики, это только через меня. Она моя. Ясно? Один звонок.

— Ясно, — кивнул Саня в пустоту.

Связь прервалась. Саня выключил воду, и во внезапно наступившей тишине зазвенело в ушах. Он облокотился о раковину, и его руки всё ещё мелко дрожали от дикого облегчения и торжества. Он нашёл слабое место в броне этого монстра и стравил их, как крыс в подполе.

Димон, с его маниакальной жаждой тотального контроля, никогда не простит такого своеволия. Теперь Паша и Сергей получат по заслугам, а доступ к Лике будет жёстко контролироваться одним, предсказуемым врагом. С одним врагом бороться проще, чем с разрозненной, но вездесущей шайкой.

Он вышел из ванной. Внутри пела победа. Его план сработал. Он сделал первый, но уверенный шаг к тому, чтобы отгородить мать от того хаоса, который она сама же и пригласила в свой дом.