ГЛАВА XXVIII

Anno Domini 1348, пятидесятый день от начала хроники.

Весть пришла с мальчиком.

Паоло. Десять лет. Босой, грязный, запыхавшийся, с исцарапанными ногами и лицом, красным от бега. Он вбежал в ворота Сан-Фредиано на рассвете, когда стража ещё спала, и нёсся по улицам Флоренции, пустым, тихим, ещё не проснувшимся. Его шаги стучали по камню, как дождь, как сердце.

Я услышал крик. Снизу, с улицы.

— Лука! Лука! Беатриче!

Имя ударило, как камень. Я поднялся. К окну. Открыл ставень. Утро, серое, туманное. И внизу, на Виа Ларга, маленькая фигура, босая, задрав голову, кричала моё имя и имя женщины, которая ушла.

— Поднимайся! — крикнул я. — Паоло! Поднимайся!

Он поднялся. По лестнице, по ступеням, которые скрипели под его ногами, как старые кости. Вбежал в зал. Лицо мокрое, не от пота. От слёз. Паоло плакал. Паоло, который не плакал, когда умерла мать, когда умер отец, когда город умирал вокруг. Паоло, который вырезал человечков из дерева и не дрожал. Плакал.

— Беатриче, — выдохнул он. — Ушла.

Ушла. Не «умерла». Не «убита». Не «чума». Ушла. Как Лючия. Как Михаэль. Мягче, чем «умерла», и оставляет дверь приоткрытой, как будто человек ушёл, но может вернуться. Не вернётся. Но дверь — приоткрыта.

— Когда?

— Ночью. Виолетта сказала — во сне. Тихо. Не проснулась. Не застонала. Просто перестала дышать. — Он шмыгнул носом. Вытер рукавом. — Виолетта сказала: «Как свеча». И Гвидо вырыл. За забором. Под оливой. Там, где она хотела. И все стояли. И молчали. И я... — Голос сломался. — Я вырезал ей человечка. Маленького. С руками, сложенными на груди. Положил в яму. Чтобы не одна.

Я сел. На скамью. Ноги ватные. Руки тяжёлые. Беатриче. Семьдесят лет. Выцветшие, голубые глаза. «Я умираю, Лука. Не говори им. Дай дожить. День, два. Может, неделю.»

Неделя прошла. И ушла. Тихо. Во сне. Без крика, без боли, без чумы. Просто кончилась. Как кончается день. Как кончается осень.

— Она сказала, перед тем как уснуть, — Паоло смотрел на меня, мокрый, босой, с разбитыми в кровь коленями. — Виолетта слышала. Она сказала: «Семья. Не одна. Спасибо».

Спасибо. Маленькое, сухое слово. Но внутри — ядро. Живое, тёплое.

— Возвращайся со мной, — сказал Паоло. — На похороны. Все ждут. Гвидо сказал: если к закату не придёшь, он придёт. С топором.

— Он всегда с топором.

— Да. — Паоло всхлипнул. И улыбнулся. Маленькой, кривой, мокрой улыбкой. Плакать и улыбаться одновременно — это жизнь.

Я разбудил Клару. Сказал. Она слушала, молча, с лицом, которое было сталью, и под сталью — трещина, и в трещине — не огонь. Вода. Тёмная, глубокая, тихая.

— Идём, — сказала она. Одно слово. Без спора.

— Бьянка?

— С нами. Она семья. Семья хоронит вместе.

Бьянка проснулась. Смотрела. Слушала. Не понимала, но чувствовала. Дети чувствуют лучше взрослых, потому что взрослые думают, а дети знают. Бьянка знала, что кто-то ушёл. Не знала кто. Знала — больно. И встала, и оделась, молча, не спрашивала, потому что спрашивать значит понимать, а понимать значит болеть.

Мы шли. Втроём. Я, Клара, Бьянка. Паоло впереди, босой, быстрый, как собака, которая бежит домой. Два часа. По дороге, через поля, мимо олив, мимо виноградников. Утро серое, прохладное, с туманом, который стелился по земле. Воздух пах осенью, землёй, и чем-то ещё, чему нет названия, но что было запахом конца и начала одновременно.

Деревня встретила молча.

Никто не кричал. Не бежал. Не махал. Люди стояли у забора, у домов, у сарая и молчали. В молчании — тяжесть, полнота, как чаша, которая полна и не переливается.

Могила была под оливой. Старым, кривым, со стволом, серым и морщинистым, как лицо Беатриче. Земля свежая, тёмная, насыпанная, с маленьким крестом из двух веток, перевязанных верёвкой. Гвидо вырыл сам. Тщательно, ровно, как всё, что делал. Прямоугольник, шесть футов в длину, три в ширину, четыре в глубину. Последняя крепость Беатриче.

На могиле — человечек. Маленький, деревянный, с руками, сложенными на груди. Паоло вырезал. Грубый, кривой, но человечек. Я взял его в руки. Лицо — без черт. Гладкое, как пустой пергамент. Но лицо. И в этом лице — все лица, которые Паоло вырезал, и все, которые не вырезал, и все, которые будут.

— Она видела? — спросил я Виолетту. Шёпотом.

— Нет. Уснула до того, как вырыла. — Виолетта стояла, с прямой спиной, с лицом, на котором ничего не читалось, кроме спокойствия. Южного, тёмно-медового, глубокого. Но я видел, как её руки, сложенные на переднике, сжимались, и костяшки белели. — Я вырыла. Пока она спала. Чтобы не видела. Чтобы не боялась.

— Ты вырыла?

— Я. Гвидо помогал. Но я. Потому что ей. Потому что она первая, кто сказал мне: «Ты не служанка. Ты Виолетта.» — Голос дрогнул. На секунду. На вдох. И выпрямился. — Я вырыла. Ровно. Глубоко. Чтобы ей было хорошо.

Я смотрел на Виолетту. На эту женщину, которая доила коз, ловила кур, варила суп, проверяла детей, держала Анджело, кормила всех и которая копала могилу. Руками. Ночью. Чтобы старая женщина не видела и не боялась.

Мы стояли. Все. Семнадцать. Вокруг могилы, под оливой, в тишине, которая была громче любого колокола. Гвидо — с топором, с непокрытой головой, с лицом из камня. Изабелла — рядом, с рукой на его плече. Никколо — с землёй под ногтями, с глазами, которые смотрели вниз. Анджело — молча, рядом с Виолеттой, и его рука на её плече. Первое, что он сделал при всех, не таясь, не в темноте. Признание. Бенедетто — с опущенной головой, с губами, которые шевелились беззвучно. Лукреция — с рукой на животе, который чуть-чуть округлился, едва заметно, но округлился, и жизнь внутри росла, пока жизнь снаружи уходила. Джулия — с Франческо на руках, и Франческо молчал, не шевелился, как будто чувствовал. Паоло — рядом со мной, с мокрым лицом. Клара — с куклой Лючией за пазухой. Бьянка — рядом со мной, маленькая, тихая, с рукой в моей, и рука её была холодной, и я грел. Брат Франческо — который пришёл, пешком, из Флоренции, запыхался, бледен, но пришёл. Встал. С посохом. Не молитва. Присутствие. Человек, который стоял, потому что стоять — это всё, что он мог.

Никто не молился. Никто не читал заупокойных псалмов. Мы стояли и молчали, и в молчании было всё, чего молитвы сказать не могли, потому что молитвы — слова, а слова всегда недостаточны перед лицом того, кто ушёл. Тишина — достаточна. Тишина — честна. Не лжёт, не утешает, не обещает того, чего нет. Просто есть. Как земля. Как небо. Как смерть.

— Беатриче, — сказал я. Не громко. Не тихо. Как говорят с теми, кто ушёл, но, может быть, ещё слышит, если очень тихо, если очень близко. — Ты сказала: «Не одна. Спасибо». Ты не одна. Мы здесь. Все. Семья. Не по крови. По выбору. Ты наша. Мы твои. И мы помним. Всегда. Пока есть перо, и чернила, и пергамент, и рука, которая пишет, — мы помним. Ты есть.

Тишина. Длинная. Бесконечная. Как поле. Как небо.

Потом Гвидо подошёл. К могиле. Воткнул топор в землю. Рядом с крестом. Не в знак. Просто положил. Как кладут инструмент, когда работа кончена. Последняя работа. Последняя яма. Рукоять торчит, как второй крест, и два креста рядом, веточный и топорный, и оба сделаны руками человека.

Потом Клара. Подошла. Достала куклу Лючию. Положила на могилу. Рядом с человечком Паоло. Две фигурки. Деревянная и тряпичная. Две памяти. Два ребёнка, которые не выросли. И Беатриче, которая выросла и состарилась и ушла, и теперь две фигурки на её могиле, как два стража.

— Пусть будет, — сказала Клара. Голос тихий, ровный, с трещиной, через которую шла вода. — Кукла. И человечек. Вместе. Чтобы не одна. Не один. Вместе.

— Вместе, — повторила Виолетта.

И все повторили. Шёпотом. Семнадцать голосов, которые сказали одно слово, и слово было как колокол, как дыхание, как жизнь.

— Вместе.

После похорон — жизнь.

Не парадокс. Жизнь. Потому что жизнь не останавливается, не ждёт, не церемонится. Идёт. Как река. Как кровь. Как время. После того как последний ком земли лёг на могилу, и последний шёпот стих, и тишина стала полной, жизнь сказала: дальше. И мы пошли. Дальше.

Виолетта — на кухню. Готовить. Потому что люди голодны, и голод не уважает смерть. Гвидо — к забору. Чинить. Потому что забор дырявый, и дыры не уважают смерть. Никколо — в огород. Полоть. Потому что сорняки не уважают смерть. Все — к своим делам, к своим рукам, к своим жизням, которые продолжались, потому что остановиться — значит умереть, а мы не умирали. Мы жили.

Лукреция подошла ко мне. С румянцем на щеках, который был не от холода. От жизни.

— Лука, — сказала она. Голос тихий, ровный, с тем спокойствием, которое бывает у женщин, которые носят жизнь и знают. — Похороны были. Жизнь есть. Я чувствую. Шевелится.

— Шевелится?

— Да. С утра. Тихо. Едва. Но шевелится. — Она взяла мою руку. Положила на живот. Тёплый, круглый, маленький, едва заметный. И я почувствовал. Не толчок. Не удар. Дрожь. Тонкая, как нить, как паутина. Жизнь, которая шевелилась внутри жизни, и мир стоял, и чума была, и смерть была, и — жизнь. Шевелилась. Внутри. Под рукой. Под сердцем.

— Лукреция, — сказал я. Голос хриплый, сорванный. — Это жизнь.

— Знаю, — ответила она. И улыбнулась. Не криво, не горько. Широко, открыто, как ребёнок, который получил подарок. Улыбка, которая была ответом чуме, и смерти, и молчанию Господа.

Вечером все сидели у огня. Суп, хлеб, вино. Ели. Молчали. Но не тяжело. От полноты. Полная тишина, которая была после похорон, и после жизни, и после шевеления. Тишина, в которой все, и все вместе, и вместе — достаточно.

— Лука, — сказал Гвидо. Голос хриплый, грубый. — Ты вернёшься в город.

— Да.

— Когда?

— Завтра. Или послезавтра. С Бьянкой. С Кларой. С братом Франческо.

— А мы останемся.

— Да.

Тишина. Длинная. Полная.

— Лука, — сказал Гвидо. И остановился. Сглотнул. Как человек, которому трудно говорить, и который говорит через боль. — Запиши о нас. Что остались. Что живы. Что забор стоит. Огород растёт. Куры несутся. Коза доится. Что Лукреция носит. Что Анджело говорит. Что Виолетта держит. Что все держатся. — Пауза. — Что семья. Не по крови. По выбору. Как Беатриче сказала.

— Семья, — повторил я.

И все повторили. Шёпотом. Семнадцать голосов. Или шестнадцать. Или пятнадцать. Не важно. Достаточно, чтобы слово звучало.

Ночью я писал. В углу первого дома, при свече. О Беатриче, которая ушла тихо, как свеча. О могиле под оливой. О человечке и кукле, которые стояли на ней, как два стража. О Виолетте, которая вырыла яму руками, чтобы старая женщина не боялась. О Гвидо, который воткнул топор в землю. О Кларе, которая положила куклу. О Лукреции, в животе которой жизнь шевелится. О семнадцати голосах, которые шептали «вместе». О жизни, которая продолжается. Всегда. Несмотря ни на что. Потому что вместе.

Беатриче ушла. Но не одна. С человечком. С куклой. С топором в земле. С семнадцатью шёпотами. С жизнью, которая продолжается, потому что остановиться — значит умереть, а мы не умираем. Мы живём. Мы семья. Мы вместе.

Чума ушла. Может быть. Беатриче ушла. Точно. Лукреция носит. Точно. Жизнь продолжается. Точно.

Пишу.

Продолжение следует.