ГЛАВА XXX (Финал)

Anno Domini 1348, шестидесятый день от начала хроники.

Последняя страница.

Не хроники. Хроника не кончается, пока есть рука, которая пишет. Последняя страница — этого пергамента. Сорок листов, которые я принёс из Санта-Кроче, из библиотеки мёртвых францисканцев. Сорок листов, на которых я записал шестьдесят дней чумы, любви, смерти, плоти, страха, хлеба, детей, крыс, бубонов, чернил, винограда, заборов, топоров, кукол, человечков из дерева, рук, которые держат, глаз, которые видят, губ, которые целуют, тел, которые любят, слов, которые остаются. Сорок листов. Последний — передо мной. Чистый. Девственный. Жёлтый, как кожа младенца. Ждёт.

Я сидел за столом Лоренцо, в зале палаццо Медичи, при свече, которая горела ровно, как маяк. Ночь. Тишина. Город спал, и в этом сне было — не молчание смерти, как шесть недель назад, а тишина жизни, тихая, ровная, как дыхание спящего ребёнка. Флоренция спала, и сон её был — исцелением.

Бьянка спала в соседней комнате. На кровати, настоящей, с матрасом, с одеялом, которое Клара нашла в сундуке, с куклой под боком. Бьянка, которая писала. Которая за две недели научилась читать, писать, складывать слова в строки, строки в страницы, страницы в историю. Бьянка, которая писала свою хронику, неровную, кривую, с ошибками, но — свою. И в этом «свою» — всё.

Клара спала рядом. Не на соломе. На кровати. В комнате, которая была — её, и стала — нашей. Шёлковые простыни, старые, но шёлковые. Подушка, пуховая, которую повар нашла на рынке. Одеяло, шерстяное, тёплое. И Клара, которая спала, и волосы её, каштановые, длинные, лежали на подушке, как веер, и лицо её было молодым, без стали, без трещин, без огня. Просто — лицо. Девушки, которой двадцать лет. Которая устала. Которая спала. Которая — жила.

Я смотрел на неё. Долго. Не двигаясь. Не дыша. Как смотрят на то, что любят, и боятся, что исчезнет, если моргнуть. Она не исчезнет. Она — Клара. Сталь. Огонь. Жизнь. Она не исчезнет.

Но я моргнул. И она — осталась. И я — остался. И пергамент — остался. И перо — осталось. И чернила — остались. И я взял перо, и обмакнул, и начал писать. Последнюю страницу.

Она пришла ко мне утром. Не с вестью. Не с планом. Не со сталью. Она пришла — как женщина. Босая, в рубахе, с распущенными волосами, с глазами, которые были — зелёными, тёмными, и в которых не было стали. Было — другое. Тёплое. Тихое. Как вода на дне колодца, в которой — не вода, а свет.

— Лука, — сказала она.

— Да.

— Последняя страница.

— Да.

— Что напишешь?

— Не знаю. Может быть — всё. Может быть — одно слово.

— Какое?

— Не знаю. Может быть — «живы». Может быть — «вместе». Может быть — «пишу». — Я помолчал. — Может быть — «люблю».

— Люблю, — повторила она. Слово, которое не говорила. Никогда. За шестьдесят дней. Ни разу. Не потому что не чувствовала. Потому что слово — мало. Потому что слово — недостаточно. Потому что слово — не вмещает. — Люблю, — повторила она. И — заплакала.

Клара. Дочь Медичи. Сталь. Огонь. Заплакала. Не от боли. Не от страха. От полноты. От того, что слово, которое она не говорила, потому что было мало, наконец — сказано, и в этом сказанном — облегчение, как у человека, который нёс тяжёлый камень и наконец положил. Не потому что устал. Потому что — дошёл.

— Не плачь, — сказал я.

— Плачу. — Она не вытирала. Слёзы текли, по щекам, по подбородку, на рубаху. — Плачу, потому что могу. Потому что — жива. Потому что — «люблю» — это слёзы, и слёзы — это жизнь. Мёртвые не плачут.

— Мёртвые не плачут, — повторил я.

— А мы — плачем. И любим. И пишем. И живём. — Она подошла. Села. На колени, передо мной, как молящаяся, и лицо её, мокрое, бледное, было — лицом, которое я любил, и люблю, и буду любить, пока есть перо, и чернила, и пергамент. — Пиши, Лука. Последнюю страницу. О нас. О всех. О жизни. И — закончи. Не потому что хроника кончается. Потому что — начинаешь новую.

Я пишу. Последнюю страницу. И на ней — все:

Лючия. Дочь кожевенника. Девка. Шлюха. Женщина. Которая пришла в монастырь ночью, с бубоном на скуле, и сказала: «Дай мне убежище. Хотя бы на ночь. Я заплачу. Телом, если надо.» Которая лежала со мной на соломе, в подвале, среди свитков и вина, и стонала, и смеялась кашлем, и сказала: «Сегодня я была жива.» Которая умерла на соломе, с моим именем на губах, и которую я похоронил в общей яме, и обещал: писать. И я — пишу. И буду — писать. Потому что обещал. И Лючия — есть. В словах. В чернилах. На пергаменте. Лючия — есть.

Брат Михаэль. Шестьдесят один год. Три эпидемии. Лопата. Траншея. Могила, которую он выкопал сам и лёг в неё. Который сказал: «Я не потерял веры. Не в Бога. В людей.» Который копал, и копал, и упал, и не встал. Который встретил бандитов с лопатой, и они ушли, потому что испугались глаз. Михаэль — есть. В словах. В чернилах. На пергаменте. Михаэль — есть.

Гвидо. Сапожник. Топор. Забор. Кривой, двойной, дырявый, но — стоящий. Который сказал «ладно», когда я принёс ребёнка, и который сказал «семья», когда хоронил Беатриче. Который чинил башмаки, пока мир рушился. Который стоял у забора, с топором, каждый день, каждый вечер, каждую ночь. Который ждал. Который держал. Гвидо — есть.

Изабелла. Которая сказала «пустота», и которая стала — полнотой. Которая молола зерно, и руки её были сильными, и тело — полным, и сердце — полным. Которая забрала свободу назад, тело за телом, ночь за ночью. Которая сказала: «Ты — не монах. Ты — мужчина. Просто мужчина. И этого достаточно.» Изабелла — есть.

Виолетта. Служанка, которая перестала быть служанкой и стала — всем. Которая доила коз, и ловила кур, и варила суп, и проверяла детей пальцами, и копала могилу ночью, чтобы старая женщина не боялась. Которая сказала: «Когда чудес нет, руки — чудо.» Которая держала Анджело, и кормила Франческо, и была. Виолетта — есть.

Никколо. Крестьянин. Который ел коровий навоз и выжил. Который ловил кур, как кошка. Который сажал зёрна, как молитвы, и земля принимала. Который кивнул. Молча. И в кивке — всё. Никколо — есть.

Анджело. Который молчал. Неделями. Который плакал в руках Виолетты, и утром — пошёл работать. Который улыбнулся, когда петух клюнул его в палец. Который помахал мне на прощание. Один раз. Коротко. И в этом взмахе — больше, чем в тысяче слов. Анджело — есть.

Бенедетто. Торговец сукном, который стал крестьянином. Который считал зёрна и говорил правду. Который нашёл сукно и перекрасился. Который сказал «завтра» — и завтра было. Бенедетто — есть.

Лукреция. Восемнадцать лет. Которая потеряла всё и сидела у окна. Которая пришла к Никколо в сарай, молча, без слов, потому что тело решило. Которая сказала: «Если не я, то кто? Если не сейчас, то когда?» В животе которой — жизнь. Шевелится. Тихо. Едва. Но — шевелится. Лукреция — есть.

Джулия. Мать. Которая не спала три ночи, держала ребёнка, и шептала: «Мама здесь.» Которая сказала: «Скажи ему что-нибудь. Чтобы он запомнил.» И Франческо — запомнит. Зуб, как жемчужина. Жизнь. Джулия — есть.

Франческо. Два года. Который кричал и выжил. Который сказал «ма» — первое слово, которое красивее всех псалмов. Который коснулся моего лица маленькими, тёплыми пальцами, и прикосновение было — жизнь. Франческо — есть.

Паоло. Десять лет. Который вырезал человечков из дерева и не дрожал. Который прибежал босой, через два часа, чтобы сказать: «Беатриче ушла.» Который вырезал человечка для могилы и положил в яму. Который сказал: «Возвращайся. Я вырежу тебе ещё человечка. С книгой.» Паоло — есть.

Беатриче. Семьдесят лет. Которая перестала молиться, потому что поняла: Бог не слушает. Которая сказала: «Семья. Не одна. Спасибо.» Которая ушла тихо, как свеча. Под оливой. С человечком и куклой. Беатриче — есть.

Брат Франческо. Доминиканец. Который молился на восток и читал мою хронику, и стена его рушилась, и за ней — свет. Который привёл Бьянку и сказал: «Она шла сама. К тебе.» Который перекрестил меня и сказал: «Может быть, ты — Бог.» Который привёл людей и сказал: «Мир перевернулся, но мы на ногах.» Брат Франческо — есть.

Бьянка. Девочка. Которая стояла в дверях и не прощалась. Которая пришла ночью, босая, с глазами, полными смерти. Которая дала яблоко мальчику. Которая сказала: «Научи.» И научилась. И пишет. Свою хронику. Бьянка — есть.

Клара. Дочь Медичи. Сталь. Огонь. Которая открывала замки шпилькой и лгала офицерам. Которая держала куклу и сказала: «Имена не должны умирать.» Которая открыла пекарню и сказала: «Пока есть хлеб — будет.» Которая сказала: «Люблю.» И заплакала. Клара — есть.

И я. Лука. Бывший монах. Бывший писарь. Бывший человек. Ныне — писатель. Свидетель. Который писал, потому что обещал. Который любил, потому что не мог не любить. Который убивал, и плакал, и смеялся, и ел, и спал, и стоял у забора, и нёс пергамент, и открывал двери, и закрывал глаза мёртвым, и целовал живых. Который — есть. Пока есть перо. Пока есть чернила. Пока есть пергамент. Пока есть — рука.

Я дописал.

Перо остановилось. Чернила высохли. Пергамент лежал, исписанный, плотный, чёрный, как ночь, и в этой черноте — жизнь. Шестьдесят дней. Тридцать глав. Сорок листов. Десятки имён. Сотни слов. Тысячи букв. И в каждой букве — жизнь, и в каждом слове — жизнь, и в каждом имени — человек, который был, и есть, и будет, пока кто-то читает.

Я положил перо. Встал. Подошёл к окну. Открыл ставень. Рассвет. Розовый, золотой, как персик, как лепесток, как жизнь. Флоренция просыпалась. Дым из труб. Крик петуха. Стук молотка. Голос: «Марко! Обед!» И Марко бежит, и шаги его стучат по камню, как дождь, как сердце.

Город. Живой. Не тот, что был. Другой. Но — живой. И я — живой. И Клара — живая. И Бьянка — живая. И все — живые. В деревне, за холмами, за кривым забором, под оливой, у огня, в поле, на кухне, в огороде, с топором, с мотыгой, с ребёнком на руках, с зерном в мешке, с вином в кувшине, с жизнью в теле. Живые.

Клара подошла. Молча. Стала рядом. Смотрела. На город, на рассвет, на дым, на жизнь.

— Лука, — сказала она.

— Да.

— Что дальше?

— Дальше — новая страница. Новый пергамент. Новые чернила. Новая хроника. О новом мире. О том, что будет после.

— После чумы?

— После всего. После смерти. После страха. После молчания Господа. После. — Я помолчал. — Но сначала — завтрак. Хлеб. Сыр. Вино. Потому что голоден. Потому что живой. Потому что завтрак — это жизнь. И жизнь — это завтрак.

Она засмеялась. Тихо, коротко. Смех, как искра, которая вспыхнула и не погасла, потому что после неё — тепло, и тепло — достаточное.

— Завтрак, — повторила она. — Хорошо. — И пошла. На кухню. Готовить. Потому что голод не ждёт. И жизнь не ждёт. И Клара не ждёт.

Я стоял. У окна. Один. С рассветом. С городом. С жизнью. С хроникой, которая лежала на столе, исписанная, законченная, целая. Тридцать глав. Шестьдесят дней. Десятки имён. Все — есть.

Я взял пергамент. Последний лист. Положил на стол. Взял перо. Обмакнул. И написал последнее слово.

Не «живы». Не «вместе». Не «пишу». Не «люблю».

Одно слово. Простое, как хлеб. Как вода. Как воздух. Слово, которое содержало все другие, и которое было — всем.

БЫЛИ.

И поставил точку. Точку, которая была не концом, а паузой, после которой — новое слово, новая строка, новая страница, новая жизнь. Точка, которая была — запятой, если смотреть правильно. Если читать дальше. Если — жить.

Хроника чумного города, написанная братом Лукой, бывшим монахом ордена августинцев, ныне — писателем и свидетелем, в палаццо Медичи, во Флоренции, в anno Domini 1348. Найдена в развалинах монастыря Святого Августина, близ Флоренции, в кожаном переплёте, пропитанном воском и кровью. Чернила выцвели, но слова жгут.

Прочти, кто найдёт. И знай: мы были. Здесь. В этом аду. Мы были. И мы — жили.

КОНЕЦ

✉️ Благодарность читателям

Дорогие читатели,

Вы прошли этот путь. Шестьдесят дней. Тридцать глав. От подвала монастыря Святого Августина, где монах лежал с умирающей женщиной на соломе, до рассвета над Флоренцией, где бывший монах стоит у окна и пишет последнее слово.

Вы были со мной, когда умирала Лючия. Когда Михаэль копал свою последнюю траншею. Когда Гвидо поднимал топор. Когда Виолетта проверяла ребёнка пальцами и не дрожала. Когда Беатриче сказала «семья» и улыбнулась. Когда Бьянка написала первое слово. Когда Клара сказала «люблю» и заплакала.

Вы читали о плоти, которая молилась, когда Бог молчал. О крови, которая лилась, как вино. О хлебе, который пекли из муки и слёз. О детях, которые смеялись среди трупов. О словах, которые остаются, когда тела — нет.

Вы поддерживали. Добрыми комментариями. Тёплыми словами. И я — продолжал. Потому что вы читали. Потому что вы — были. Как Лука, как Клара, как все, кто — был.

Этот текст не подходил для сайта. Я знаю. Вы знаете. Темы, которые я поднимал, — секс и смерть, плоть и гной, богохульство и святость, переплетённые, как тела на соломе, — не для каждого сайта, не для каждого читателя, не для каждого сердца. Но вы — читали. Не отворачивались. Не осуждали. Вы — были.

И за это — спасибо.

Спасибо, что были. Спасибо, что читали. Спасибо, что не отвернулись.

Пока есть рука, которая пишет, и глаз, который читает, — жизнь есть. И слова — есть. И мы — есть.

С уважением и благодарностью,

Nighthunter, который писал. С кровью. С яростью. С болью. С правдой.

БЫЛИ.