ГЛАВА XV

Anno Domini 1348, шестнадцатый день от начала хроники.

Гвидо заболел.

Я заметил первым. Не кашель, не бубон. Глаза. Утром, когда он поднялся с соломы, его глаза были другими. Не красные, не лихорадочные. Мутные. Как стекло, на которое дышали и не протёрли. Он моргнул, потёр лицо, взял топор, как обычно, и пошёл проверять дверь. Но я видел, как он остановился у лестницы, схватился за стену, постоял. Секунду. Две. Потом пошёл дальше, и ни слова, ни звука.

Я не сказал ничего. Подождал. К обеду он не ел. Гвидо, который ел всегда, жадно, по-звериному, не притронулся к каше. Сидел за столом, смотрел в стену, и руки его лежали на доске, неподвижные, и топор, который никогда не покидал его ладони, лежал в двух шагах, на скамье, забытый.

— Гвидо, — сказала Изабелла. — Ты бледный.

— Нормально, — ответил он. Голос был ровным, но тихим. Слишком тихим для человека, который говорил всегда громко, хрипло, из живота.

— Покажи руку, — сказал я.

— Зачем?

— Покажи.

Он протянул. Левую. Ту, с порезом. Порез заживал, но вокруг него, по вене, тянулась красная полоса, тонкая, как нить, от запястья до локтя. Лимфангит[1]. Не чума. Пока не чума. Но инфекция, которая шла по телу, как огонь по сухой траве.

— Болит? — спросил я.

— Нет, — ответил он. И соврал. Я видел по тому, как он сжал кулак, как побелели костяшки, как дрогнула челюсть.

— Виолетта, — позвал я. — Уксус. Чистую тряпку. И воду, горячую, как сможешь.

Виолетта принесла. Я промыл рану. Порез был глубокий, старый, с гноем у дна, и когда я нажал, Гвидо зашипел, и из раны вышел гной, жёлтый, густой, с запахом, который я знал. Не чумной запах. Но плохой.

— Нужно вскрывать, — сказал я. — Заново. Вычистить.

— Делай, — сказал Гвидо. Лицо каменное.

Виолетта держала его. Изабелла держала. Я взял нож, тот самый, нож Лючии, который побывал в руке Виолетты, в телах мародёров, в сыре и в хлебе. Прокалил на огне. Прижал к ране.

Гвидо не закричал. Ни звука. Только мышцы на шее вздулись, как канаты, и глаза закрылись, и губы побелели, сжатые так сильно, что на них выступила кровь. Я вскрыл порез, вычистил гной, промыл уксусом, перевязал чистой тряпкой. Гвидо открыл глаза. Посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он. И потерял сознание.

Мы уложили его на солому. Изабелла сидела рядом, держала за руку, и лицо её было таким, какого я не видел раньше. Не страх. Тишину. Тишина человека, который знает, что такое потерять, и ждёт, не дыша.

К вечеру у Гвидо начался жар. Не сильный, но ровный, как огонь в печи, который не гаснет и не разгорается. Лоб горячий, руки холодные, пульс быстрый. Изабелла меняла тряпки на лбу каждые полчаса. Виолетта варила бульон из копчёного мяса, процеживала, поила его с ложки, как ребёнка.

— Чума? — спросила Изабелла. Голос ровный, но я видел, как дрожат руки.

— Нет, — ответил я. — Инфекция. От пореза. Не чума. Но если не справимся, убьёт не хуже чумы.

— Что нужно?

— Время. Чистота. Еда. И молитва, если бы она помогала.

— Не помогает, — сказала Изабелла. — Я молилась за Агосто. Он умер. Молилась за мать. Она умерла. Молилась за соседку, за священника, за ребёнка у колодца. Все умерли. — Она посмотрела на меня. Тёмные глаза, сухие, горящие. — Я не молюсь. Я сижу. И жду. И держу за руку. Это единственное, что работает.

Ночью я не спал. Сидел в скриптории, в третьей комнате, и писал. Свеча горела. Пергамент ждал. Чернила не сохли, и слова лились, как вода из треснувшей плотины.

Потом услышал крик.

Не Гвидо. Женский. Снаружи. Со стороны парадной двери. Я схватил посох, побежал наверх. Изабелла за мной, с ножом. Виолетта из подвала, с топором Гвидо.

Дверь была закрыта, заперта, но через ставень я видел. Факелы. Четыре, может, пять. И голоса. Не пьяные, как в прошлый раз. Трезвые, злые, организованные.

— Откройте! Именем епископа Флорентийского! Последнее предупреждение!

Я посмотрел через щель. Пятеро. Не бандиты, не мародёры. Солдаты. В латах, с мечами, с гербом епископа на плащах. Впереди офицер, высокий, худой, с лицом, как нож, и глазами, которые не мигали. За ним четверо, с факелами и мечами.

— Откройте, или выжигаем! — крикнул офицер.

Я открыл.

Офицер смотрел на меня. На рясу, на посох, на лицо, которое не выражало ничего.

— Брат Лука? — спросил он.

— Да.

— Монастырь Святого Августина опустошён. Брат Михаэль направил нас сюда. Сказал, что вы перебрались в город. — Пауза. — С беженцами.

— Михаэль жив?

— Жив. Когда я уходил, копал. С двумя новичками. — Офицер осмотрел зал. Быстро, профессионально, как солдат, который умеет оценивать пространство. — Здесь женщины?

— Да.

— Сколько?

— Три.

— Больны?

— Нет.

— Больных изолировать. Здоровых на выход. Монастырское имущество описать. — Он достал свиток, перо, чернила. Деловито, как нотариус. — Указ епископа. Все здания, поражённые мором, подлежат очистке. Гражданские лица направляются в карантинные лагеря за городом.

— Карантинные лагеря? — переспросил я.

— Палатки. За стеной, у ворот Сан-Фредиано[2]. Там все, кто остался без крова. Беженцы, больные, все. — Он помолчал. — Не рекомендую. Там чума. Реальная. Не здесь, в подвале с вином и бабами. Там. Палатки, грязь, трупы, и никто не копает ямы.

Я смотрел на него. Он на меня. Между нами стоял воздух, тяжёлый от запаха факелов и железа.

— Капитан, — сказал я. — Здесь нет заражённых. Мы здоровы. Мужчина ранен, не чумой. Женщины здоровы. Мы не мешаем, не шумим, не видимы. Зачем нам лагерь?

— Затем, что указ. — Голос ровный, без злости, без сочувствия. — Я не спрашиваю, нравится ли вам. Я исполняю.

— А если мы не пойдём?

Офицер посмотрел на своих. Четверо, с мечами. Потом на меня, с посохом. На Изабеллу, с ножом. На Виолетту, с топором. Усмешка тронула его губы, тонкая, горькая.

— Тогда я доложу, что здесь вооружённое сопротивление. Завтра придут не пятеро. Придут двадцать. С факелами. — Пауза. — Я не враг, монах. Я видел, что происходит в лагерях. Я не хочу отправлять вас туда. Но я не могу не прийти завтра. Даю вам ночь. Уходите. Туда, где я не найду вас. Подземный ход, тайник, что угодно. Просто исчезните. — Он свернул свиток. — Рассвет. Если к рассвету вы здесь, я обязан доложить.

Он повернулся. Ушёл. Четверо за ним. Факелы удалялись по улице, как угасающие звёзды.

Я закрыл дверь. Сел на скамью. Руки дрожали. Изабелла стояла рядом, бледная, с ножом, который не выпускала.

— Уходим, — сказала Виолетта. Спустилась по лестнице, бледная, но спокойная. — Через ход. В дом напротив. На телегу. К Санта-Мария-Новелла. Как Клара говорила.

— Гвидо не может идти, — сказала Изабелла. — Он без сознания. Жар.

— Несём. На носилках. Из досок.

— Клара, — позвал я.

Клара вышла из подвала. Лицо ровное, спокойное, как всегда. Но глаза. Зелёные глаза, в которых я видел огонь, были другими. Тёмными. Глубокими. Как вода в колодце, на дне которого что-то шевелится.

— Я слышала, — сказала она. — Уходим. Сейчас. Не к рассвету. Сейчас.

— Почему?

— Потому что он не один придёт. — Она показала наверх. — Он сказал «завтра». Но он уже послал гонца. Пока мы соберёмся, пока выйдем, они будут ждать. У ворот Сан-Фредиано. У Санта-Мария-Новелла. Везде. — Пауза. — Он солгал. О «ночи». Он не даёт нам ночь. Он даёт нам иллюзию ночи.

— Откуда ты знаешь? — спросила Изабелла.

— Потому что я Медичи, — ответила Клара. Голос стальной. — Я выросла среди людей, которые лгали, чтобы выжить. Я знаю, как звучит ложь. Он лгал. — Она повернулась ко мне. — Лука, есть другой путь. Не через ход. Не через ворота. Через крышу.

— Через крышу?

— Подвалы Медичи соединены с подвалами соседних домов. Но крыши тоже соединены. Флорентийские крыши — одна дорога. От Виа Ларга до Понте-Веккьо, по черепице, над улицами. Ночью. Невидимо. Если дойдём до реки, спустимся к набережной, там лодки. вниз по Арно, до Сан-Миниато[3]. За город. За стены. В деревню.

— Гвидо, — повторила Изабелла.

— Несём. — Клара посмотрела на Виолетту. — Ты сможешь?

Виолетта кивнула. Молча. Сжала топор.

Мы собрались за час. Мешки: пергаменты, чернила, свечи, золото. Еда: хлеб, сыр, копчёное мясо, вода. Одежда: ряса Джованни, плащи, рубахи. Носилки для Гвидо: две доски, верёвка, солома. Он метался в бреду, стонал, но не просыпался. Жар усилился. Лоб горел, губы потрескались, и на шее, под челюстью, я нащупал лимфоузлы. Опухшие. Твёрдые. Не бубоны. Пока не бубоны. Но предвестники.

— Не чума, — сказал я. Изабелле, себе, Богу, который не слушал. — Не чума. Инфекция. От раны.

— Ты уверен? — спросила Изабелла. Голос тихий, как ветер в траве.

— Уверен.

Я не был уверен. Но я сказал, и она поверила, потому что ей нужно было поверить, и я понял, как работает ложь. Не как обман. Как лекарство. Ложь, которая лечит, которая даёт силы, которая заставляет ноги двигаться, когда они не хотят. Михаэль говорил: «Я пережил три эпидемии». Я говорил: «Не чума». Оба лгали. Оба говорили правду. В чумном городе грань между ложью и правдой стёрлась, как грань между жизнью и смертью.

Вышли ночью. Через подземный ход, в дом напротив. Потом наверх, по лестнице, через чердак, на крышу. Гвидо на носилках, и мы несли его по очереди: я и Виолетта, потом Клара и Изабелла. Тяжёлый. Бессознательное тело тяжелее сознательного, потому что не помогает, не группируется, не держится. Он лежал на досках, как мешок с зерном, и стонал, и метался, и мы несли, и черепица скрипела под ногами, и луна светила, бледная, равнодушная, как глаз мертвеца.

Флоренция с крыши была другой. Не город. Море. Море черепицы, тёмной, мокрой, и из него, как острова, поднимались башни. Кампанила Джотто[4]. Башня Синьории. И дым. Столбы дыма, поднимающиеся от костров, на которых жгли трупы. Дым плыл по городу, как туман, и пах сладковатый, и я задержал дыхание и не задержал, потому что дышать этим воздухом или не дышать — разницы не было. Чума была везде. В воздухе, в дыме, в черепице, в луне.

Мы шли. По крышам, перешагивая через желоба, перепрыгивая через провалы между домами. Один раз Изабелла поскользнулась. Виолетта схватила её за руку, удержала. Не слово, не крик. Рука и рука. Женская хватка, сильнее мужской, потому что в ней не сила, а страх. Страх потерять.

На третьей крыше я остановился. Смотрел вниз, на улицу. Виа деи Кальцайоли[5]. Пустая. Тела на мостовой. Три, четыре. И между ними, на коленях, женщина. Живая. Она склонилась над телом, и я слышал, как она рыдает. Тихо, монотонно, как вода, которая капает. Потом она подняла голову, и я увидел её лицо. Молодое. Красивое. С бубоном на шее, размером с яйцо, чёрным, блестящим в лунном свете. Она знала. Рыдала не над телом. Над собой.

— Идём, — шепнула Клара. Рука на моём плече. — Лука, идём. Не смотри.

Я отвёл глаза. Не потому что было страшно. Потому что было слишком знакомо. Лючия. Так же. Так же. Бубон. Слёзы. Тишина Господа.

У Понте-Веккьо мы спустились. По водосточной трубе, по стене, во двор. Гвидо спустили на верёвке, медленно, осторожно. Он стонал, но не просыпался. К набережной. Лодки. Старые, гнилые, привязанные к столбам. Виолетта выбрала ту, что покрепче, отвязала, уложила Гвидо на дно. Мы сели. Вёсла. Я грёб. Виолетта гребла. Клара сидела на корме, рулила. Изабелла держала голову Гвидо на коленях, и её руки были в его поту, и она шептала ему, тихо, как колыбельную: «Терпи, терпи, я здесь, я здесь».

Арно нёс нас. Медленно, лениво, как змея. Вода была чёрной, и в ней отражались звёзды, и отражения дрожали, как мёртвые рыбьи глаза. Один раз я увидел тело, проплывающее мимо. Женщина. Платье раздувшееся, как парус. Волосы на лице. Я отвернулся.

Гребли два часа. Руки горели. Плечи ныли. Но мы шли, и город удалялся, и дым уменьшался, и запах слабел, и небо становилось чище, и звёзды ярче, и я думал: вот он, выход. Не лекарство, не чудо, не Бог. Река. Дорога. Бегство. Живые бегут от мёртвых, как всегда, с начала мира.

За городом, у Сан-Миниато, мы причалили. Вытащили лодку на берег, мокрый, илистый, пахнущий тиной и землёй. Носилки. Гвидо. Дорога. Тёмная, грунтовая, между полями, и на полях ничего, кроме травы и тишины, и тишина была оглушительной, после города, после криков и воя и колоколов, которые молчали.

Деревня. Три дома, сарай, колодец. Тёмная, безлюдная. Мы вошли в первый дом. Пустой. Хозяева ушли, или умерли, или прятались. Без разницы. Крыша. Стены. Пол. Огонь в очаге, который мы разожгли, и огонь был красным, живым, тёплым, и я сидел перед ним и смотрел, и в огне не было чумы, не было смерти, не было молчания Господа. Только тепло. Только свет.

Гвидо положили у огня. Изабелла сидела рядом, не двигаясь. Клара и Виолетта готовили еду. Я сидел и писал. При свете огня, на коленях, на пергаменте, который был мокрым от росы и пота.

Гвидо открыл глаза. Ночью. Когда огонь догорал, и все спали, кроме меня. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Глаза были ясными. Жар спал. Не полностью, но спал. Он пошевелил левой рукой, той, с порезом, и поморщился, и я увидел, что красная полоса уменьшилась. Не исчезла. Но уменьшилась.

— Лука, — прохрипел он.

— Здесь.

— Где мы?

— За городом. Деревня. В безопасности.

— Долго?

— Два часа по реке. Потом пешком.

— Изабелла?

— Спит. Рядом.

Он повернул голову. Посмотрел на Изабеллу, которая спала, свернувшись, прижавшись к его боку. Протянул руку. Коснулся её волос. Пальцы дрожали, но двигались.

— Лука, — сказал он. Голос тихий, но твёрдый. — Я видел.

— Что видел?

— Во сне. Огонь. Тела. Реку. Лючию. — Пауза. — Она говорила со мной. Сказала: «Не бойся. Чума не возьмёт тебя. Ты ей не нужен. Ты нужен им». — Он показал на Изабеллу, на Клару, на Виолетту, на меня. — «Живым».

Я не ответил. Горло сжатое. Глаза мокрые. Не от слёз. От дыма. От усталости. От чего-то, чему нет названия.

— Лука, — сказал Гвидо. — Я умираю?

— Нет, — ответил я. И не солгал. Потому что верил. Потому что ложь, в которую веришь, перестаёт быть ложью. — Нет. Ты живой. Ты выздоровеешь.

Он кивнул. Закрыл глаза. Уснул. Настоящим сном. Ровным, тихим, без бреда.

Я сидел и писал. При догорающем огне, в деревне, за городом, за стенами, за чумой. Писал.

Записывай, Лука. О лодке на Арно, чёрной, как дёготь. О женщине с бубоном на коленях, на мостовой, которая рыдала над собой. О Гвидо, который горел и не сгорел. О Кларе, которая знала, что офицер лгал, потому что выросла среди лжецов. О Виолетте, которая гребла молча, с топором за поясом. Об Изабелле, которая держала голову Гвидо на коленях и шептала: «Я здесь». О себе, который грёб и писал, грёб и писал, потому что это единственное, что умеет. Грести и писать. Жить и записывать.

Чума подступала. Епископ подступал. Но мы ушли. По реке. В ночь. В деревню, где нет трупов, нет дыма, нет молчания Господа. Есть огонь. Есть крыша. Есть мы. Живые.

Пока живые.

[1] Лимфангит — воспаление лимфатических сосудов, вызванное бактериальной инфекцией. Проявляется красной полосой, идущей от раны к ближайшим лимфоузлам. В средневековых условиях при отсутствии лечения мог привести к сепсису и смерти.

[2] Ворота Сан-Фредиано — западные ворота флорентийских городских стен. В районе Сан-Фредиано, за стенами, в 1348 году действительно располагались стихийные лагеря беженцев и больных чумой.

[3] Сан-Миниато-аль-Монте — базилика и возвышенность к югу от Флоренции, за городскими стенами. В XIV веке район вокруг Сан-Миниато был сельским, с редкими фермами и виноградниками.

[4] Кампанила Джотто — колокольня флорентийского собора, спроектированная Джотто в 1334 году. К 1348 году была построена лишь частично. Тем не менее, даже незавершённая, она была одним из самых высоких сооружений Флоренции.

[5] Виа деи Кальцайоли — центральная улица Флоренции, соединяющая собор Санта-Мария-дель-Фьоре с Пьяцца делла Синьория. Название происходит от слова calzolaio — сапожник, так как на этой улице традиционно селились ремесленники обувного цеха.

Продолжение следует.

Дорогой читатель,

Ты дошёл до пятнадцатой главы. Половина пути. Пятнадцать глав чумы, плоти, крови, чернил и молитв, которые никто не слышит. Пятнадцать глав брата Луки, который пишет, потому что обещал умирающей женщине, и потому что перо — единственное оружие, которое не тупится.

Прежде чем я продолжу, мне нужно твоё слово. Не клятва, не обет. Просто — слово.

Мне важно знать:

Тяжесть текста: Хроника написана плотно, без послаблений. Чума, смерть, секс, убийства, философия, латинские фразы, потоки сознания. Не слишком ли тяжело? Или этот вес — то, что держит тебя на странице? Читаешь без отрыва или приходится переводить дыхание?

Эротика: Пока в хронике есть:первая ночь с Лючией в подвале, ночь втроём с Лючией и Изабеллой, литургия плоти с Кларой и Изабеллой в скриптории, групповая ночь с Гвидо и всеми женщинами, и отдельные сцены с Кларой на полу среди пергаментов. Достаточно? Мало? Хочешь больше, интенсивнее, откровеннее? Или, наоборот, пора дать сюжету дышать без секса?

Сноски: Исторические пояснения, референсы, контекст — помогают? Или выбивают из ритма? Читать их или пропускать? Может, стоит убрать в конец повести, чтобы не ломать страницу?

Сюжет и персонажи: Кого хочешь видеть больше? Клара с её стальным умом и гибким телом? Виолетта, молчаливая и опасная? Изабелла, которая забирает свободу назад? Гвидо, который чинит башмаки и убивает топором? Брат Михаэль, оставшийся один на холме с лопатой? Или кто-то новый, кого ещё нет на этих страницах?

Дальше: Впереди пятнадцать глав. Город за спиной, деревня впереди. Чума не знает границ. Епископ не знает пощады. Что хочешь увидеть? Спасение? Погибель? Новых людей? Новую плоть? Новую смерть? Новые слова?

Напиши. Одно слово, одно предложение, целый монолог — любой ответ. Я читаю всё. Я пишу для тебя так же, как брат Лука пишет для тех, кто найдёт его пергамент в развалинах монастыря.

«Чернила на пергаменте — это разговор с тем, кого не знаешь. Но кто-то должен начать. Я начал».

— Брат Лука, не-монах, не-писарь. Просто мужчина с пером.

Ожидаю твоего слова. После — продолжу.