В тихом омуте

Телефон у неё в кармане зазвонил, когда мама снимала со сковородки последний блин. На экране было «Светка», и Лена глядела на это имя, не беря трубку, потому что с воскресенья боялась его: Светкин муж стоял тогда с Тёмой на лестнице, между пятым и шестым этажом.

Она всё-таки ответила. Оказалось, что во вторник вечером Раиса Петровна обзвонила всех, кого помнила по имени, от тёти Вали до Аниной учительницы по музыке, и что Светка с Андреем до самой ночи кружили на машине по дворам вокруг вокзала, пока им не сказали «нашлась». Светка выпалила это между делом, торопливо, извиняющимся голосом, и сразу, не дав ей ответить, сказала: «Лен, приезжай ко мне. Сейчас, пока Андрей на работе. У меня вино есть, и Ирина придёт, ты её не знаешь, она хорошая, она меня пятнадцать лет стрижёт. Приезжай, а? Мне тебе одну вещь сказать надо, а по телефону я не смогу».

Лена хотела отказаться. Она не знала, как теперь смотреть Светке в глаза, когда её двоюродная сестра рассказывала про неё, и весь понедельник представляла, как они там, у Светки на кухне, разбирают её по косточкам, в каком белье и на каком диване. Но мама, слышавшая весь разговор от плиты, повернулась к ней с лопаткой в руке и сказала: «Иди. На тебе лица нет. Аня спит, Катю я сама из сада заберу. Я за детьми послежу. Иди, говорю, проветрись», — и Лена пошла, потому что сил спорить с мамой у неё сегодня не было, а может быть, наоборот, потому что впервые за много лет не хотелось.

Перед уходом она всё-таки зашла в детскую. Аня спала на боку, лицом к стене, натянув одеяло до ушей. Лена наклонилась и тронула губами её лоб, тёплый и влажный, потом села на край кровати и положила ладонь ей на плечо, и Аня, не просыпаясь, медленно повела плечом, и ладонь съехала на одеяло. Лена посидела ещё, глядя на свою руку, которую сбросили во сне, и подумала, что надо остаться, что хорошая мать сегодня осталась бы, и встала только потому, что в этой комнате ей было нечем дышать, и уже на остановке поняла, что едет не к Светке, а отсюда.

Светка открыла дверь сразу, наверное, стояла за ней, маленькая, круглая, в домашнем платье и с подкрашенными ресницами, и, не дав Лене снять сапоги, заговорила прямо в прихожей, шёпотом, чтобы не слышали на кухне:

— Лен, это я Андрею рассказала. Мне Людка в субботу позвонила, вся такая, знаешь, с придыханием, а я, дура, вечером Андрею, а он, трепло, на лестнице Тёме. Я ему в воскресенье такое устроила, что он до сих пор со мной шёпотом разговаривает. А Людке сказала, что если она ещё раз рот про тебя откроет, я её матери про её женатого всё расскажу, с адресом. — Она шмыгнула носом. — Я тебе тогда на площадке наговорила, что я не твоя подруга, а его, так вот, я обоих подвела. Прости меня, Ленка. Я двадцать лет замужем за самым болтливым мужиком в области, и сама не лучше.

Лена стояла в одном сапоге, с другим в руке, и глядела на неё, и чувствовала, как с неё сползает что-то тяжёлое, что она таскала на себе с понедельника, и засмеялась, и Светка, не понимая, засмеялась тоже, и они обнялись прямо там, в коридорчике, Лена так и держала сапог у Светки за спиной.

Ирина оказалась крупной, громкой женщиной лет сорока пяти, с короткой стрижкой, в леопардовой кофте, с серьгами-кольцами и таким смехом, что в серванте позвякивали рюмки. Она уже открыла бутылку крымского красного и, увидев Лену, не стала делать сочувственное лицо, а оглядела её с ног до головы, как стилист оглядывает новую клиентку.

— Так, — сказала она, разливая по трём разномастным бокалам. — Я про тебя всё знаю, Светка мне за неделю все уши прожужжала, так что давай без этого лица, как на похоронах. Был мудак с работы? Был. Не дала? Не дала. Ну и умница. А что мужу больно, так пусть больно, значит, живой. Мой бывший восемнадцать лет со мной прожил, и ему ни дня не было больно, ему было никак. Пей.

— Не умница, — сказала Лена, и бокал у неё в руке не дрогнул, хотя голос дрогнул. — Я легла, Ирина. Сама разделась и сама легла на чужую простыню, и «нет» сказала не потому, что умница, а в последнюю секунду, когда дальше было уже некуда. Разница между «дала» и «не дала» была в одной секунде, а не во мне, так что не хвали меня за это, мне от этого только хуже.

Ирина посмотрела на неё поверх бокала долго, без улыбки, как на новую клиентку, которая оказалась не той, за кого её приняли с порога, и кивнула: «Ладно, беру назад. Тогда пей не за умницу, а за то, что врать перестала. Хоть себе».

Лена выпила и слушала, как Ирина рассказывает про клиентку, которая покрасилась в блондинку, чтобы муж заметил, а муж заметил через две недели, когда забился слив в ванной, и оглядывала маленькую кухню Светы с клеёнкой в подсолнухах и магнитиками с Анапы, где много лет ничего не менялось, кроме холодильника, и чувствовала, как у неё внутри что-то разжимается, палец за пальцем.

Ко второму бокалу Светка не выдержала и спросила про Аню, осторожно, как ступают на первый лёд, и Лена рассказала: про шиномонтаж, про Дениса в трениках с мятой банкой пива, который сказал « ты её растил», и про то, как Артём стоял на ступеньку ниже и молчал, а потом сказал: «Её зовут Аня». Светка заплакала сразу, некрасиво, по-бабьи, вытирая глаза кухонным полотенцем, а Ирина молчала, крутя в пальцах бокал, и потом сказала:

— Слушай, а где такие водятся? Я хочу знать адрес. Мне сорок пять лет, и я ни одного не видела, чтобы вот так, молча, и чтобы тот, в трениках, сам дверь закрыл.

— Он не мой, — сказала Лена и сама удивилась, что сказала это вслух. — То есть мой. Но он мне не простил. И правильно. Он в субботу с сумкой к маме моей ушёл, к маме, понимаете, и она ему на моём диване постелила. А в воскресенье ночью уехал в клинику, и там... — Она запнулась и рассказала и это, раз уж начала: про девочку-администраторшу с зубной щёткой в рюкзаке, про расстёгнутую блузку, и как он её остановил, и как утром сам сел за кухонный стол в куртке и всё рассказал первым, не дождавшись, пока она спросит.

— Сам? — переспросила Ирина и поставила бокал. — Сам пришёл и рассказал, без допроса и без того, чтобы ты что-то нашла? Мой Олег мне три дня доказывал, что чек из гостиницы на двоих у него в куртке оказался, потому что он с начальником ночевал. А твой сам сказал, что хотел, и сам сказал, что не стал, и это, Ленка, не «не простил», это он тебе дверь показал, которая открыта.

— Сам.

Лена слушала и молчала. Ревность, которая в понедельник утром ударила её у плиты так, что потемнело в глазах, сидела в ней и сейчас, при мысли о той рыжей девочке в расстёгнутой блузке у него на коленях, и она не стала её прогонять, потому что заслужила её. Но Ирина сказала «дверь», и Лена снова увидела его в то утро, в куртке, за собственным столом, с пластырем на костяшках, и как он смотрел не в сторону, а на неё.

К третьему бокалу, когда разговор как-то сам собой съехал на мужей и на то, что с ними делают и чего не делают, Лена поняла, что сейчас скажет, и покраснела раньше, чем открыла рот, вся, от шеи до корней волос, как свёкла.

— Я в понедельник ночью, — сказала она, глядя в бокал. — В ванной, с телефоном. Смотрела.

— Что смотрела? — спросила Светка.

— Ну. Это. — Лена закрыла лицо рукой. — Как это делают. Техники. Как мужчине... ртом. Я сто лет замужем, девочки, и я ему это... ну, раза три за всё время. Под одеялом. Быстро. Как будто зуб ему лечу. А там женщина, она его весь, до самого конца, и смотрит в камеру, и ещё улыбается при этом. Я думала, так не бывает. Я думала, это монтаж. Я три раза перематывала, искала, где склейка.

Секунду было тихо, а потом Ирина издала звук, похожий на гудок паровоза, и упала лбом на стол, и Светка, пытаясь не смеяться, хрюкнула в ладошку, и от этого хрюканья Лена сама согнулась пополам, и они хохотали так, что Светка сползла со стула, а у Ирины потекла тушь, и каждый раз, когда кто-нибудь начинал успокаиваться, Ирина говорила сиплым голосом «искала склейку» — и всё начиналось сначала. Лена смеялась до слёз и где-то посередине поняла, что плачет, по-настоящему, что никто не заметил разницы, и что это хорошо.

А потом стали рассказывать. Светка, краснея пятнами, рассказала, как Андрей на втором курсе голый полез прятаться от её соседки в фанерный шкаф и у шкафа в самый ответственный момент отвалилась дверца. А потом Светка повертела бокал за ножку и сказала, не поднимая глаз:

— А я ведь всё слышала тогда, Лен. На даче. Как вы с Тёмой в «Москвиче»... Собака всю ночь лаяла, а я в подушку. Андрей меня утром спрашивает: ты чего такая красная? А я ему: давление.

— Светка! — Лена закрыла лицо обеими руками. — Ты столько лет молчала!

— А что я, по-твоему, должна была сказать? Хорошая машина, крепкая?

Ирина снова легла на стол.

Они сидели в его кабинете, разделённые стоматологической установкой с выключенной лампой, и в другой день он бы засмеялся от этой нелепости. Таня мяла ремешок сумки, и он думал, что у матери, наверное, были такие же руки, и что он этого не помнит.

— Я тебя по сайту нашла, — сказала Таня. — У вас там фотографии врачей. Я тебя сразу узнала. Ты на маму похож. Не лицом, а вот... как смотришь. — Она запнулась. — Прости, я не знаю, как надо. Я три дня сюда собиралась.

— Зачем? — спросил Артём голосом сухим, как наждак.

Таня подняла на него глаза. Они были серые, мокрые, и в них не было ни просьбы, ни вины, а была только усталость, такая, какую он видел в зеркале в те месяцы, когда по ночам переворачивал дядю Витю.

— Мама умирает, — сказала она. — Рак поджелудочной, нашли в августе, когда уже поздно было. Врачи говорят, недели две. Она тебя во сне зовёт: «Тёма, Тёмочка». А недавно проснулась и велела найти тебя. Хочет одно сказать. Только одно. А там пусть как хочет.

— Папы нет, — ответила Таня на вопрос, которого он не задавал. — Два года как, инсульт. Я про письма знаю: он не пускал маму к тебе. Я его любила, он мне был хороший отец, но это было неправильно. И мама себе не простила. Мы всё это время жили на Заводской. Она знала, где ты учился, когда женился, когда умер дядя Витя. Она ходила смотреть.

— Куда? — спросил Артём.

— Стояла через дорогу у института. На похоронах была у соседней могилы, в платке, хотела подойти и не подошла. А в октябре написала на бабушкин адрес. Ты не ответил, и она решила: значит, не надо.

Конверт лежал в левом кармане его куртки, на вешалке за дверью, нераспечатанный, уже который день.

Артём закрыл глаза и увидел ту женщину в платке у соседней могилы. Он помнил, как принял её тогда за чью-то вдову, которая пришла к своему покойнику. Он ещё подумал, что надо бы подойти к ней и не подошёл...

— У неё в кошельке твоя школьная фотография, с цветами. Баба Шура прислала, мама тридцать лет носит. Я в детстве спросила, кто это, а она: брат твой, Тёма. — Таня достала сложенный листок. — И ещё велела сказать: «Я про землянику знаю. Мне мама тогда написала. Я это письмо всю жизнь храню».

Артём смотрел на свои руки. Внутри было тихо и пусто, как в бабушкином доме, где на столе лежит снег, и только на самом дне сидел мальчик на остановке, с литровой банкой из-под огурцов на коленях, и над банкой кружили осы.

«Это я отвернулся», — сказал дед Иван на льду, спокойно, как про погоду.

— Я не знаю, Таня, — сказал Артём наконец. — Я не знаю, смогу ли я.

— Я понимаю, — сказала она. — Тут адрес и телефон. Если надумаешь, не тяни: она уже почти не ест. Я с папой поругалась за неделю до инсульта, из-за ерунды. И не успела.

— Я тебя тоже всю жизнь знала - продолжила Таня. Во дворе хвасталась, что у меня старший брат есть, большой, сильный. Никто не верил. Я тоже долго ждала. Ты не думай...

Она встала и пошла к выходу, он пошел за ней, проводить.Выйдя на улицу Таня прошла немного, обернулась посмотрела на Артёма и на секунду накрыла его руку своей, красной от холода, шершавой, и он руку не убрал. Она пошла дальше, он вернулся назад, у двери он обернулся, и увидел сестру, из-за которой его не взяли, которую он всё детство ненавидел, не зная, просто за то, что она есть, и которая теперь смотрела на него так, будто просила прощения за то, в чём не была виновата.

Артём придя назад сел в кресло, потом взял листок со столика и развернул: Заводская, двенадцать, квартира сорок, номер телефона, а внизу, Таниным круглым почерком, с сильным нажимом: «Мама ждёт».

Он сложил листок вчетверо, по тем же сгибам, и сунул в левый внутренний карман халата, туда же, где в куртке носил Катину рыбку.

Через пять минут Оля постучала: ждал пациент с флюсом. До вечера Артём работал ровно, быстро, точно, без единого лишнего слова, и пациенты потом говорили Оле, что Артём Сергеевич сегодня вежливый, но как будто его нет.

Вечером, в машине, он достал листок и смотрел на два слова внизу, «Мама ждёт», и думал, что ждал он, а не она, ждал на остановке с банкой, пока не запретил себе ждать. Потом он достал из куртки конверт, надорвал его наконец по краю и при свете фонаря прочитал три строчки, круглым почерком с наклоном влево: «Тёмочка. Прощения не прошу, права не имею. Если захочешь, Заводская, 12, кв. 40. Если не захочешь, я пойму. Мама». Ниже подписи, мельче и торопливее, будто дописано в другой день, шло ещё несколько строк, он прочитал их один раз, до конца, и больше не перечитывал, а сложил письмо так, чтобы этих строк не было видно, и сидел, не заводя мотор, пока не запотели стёкла.

У Светки на кухне к тому времени открыли вторую бутылку, Лена так и не сказала подругам, что видела по дороге.

Автобус встал напротив «Дентал-Плюс». В окне кабинета Лена увидела Артёма и женщину в синем пуховике: та накрыла его руку своей, и он не отдёрнулся. Автобус тронулся, а пальцы сами нашли в телефоне Олин номер. Она не позвонила. До Светкиной остановки повторяла: спрошу вечером сама, не буду нюхать куртку, не буду звонить Оле, спрошу.

— Раз пошла такая пьянка, слушай, учёная, — сказала Ирина, порылась в своей сумочке и поставила на клеёнку розовый силиконовый член. Светка взвизгнула, Лена поперхнулась вином. — Это я купила недавно, не использовала. А что, я женщина одинокая, потребность есть. Смотри, начинаешь осторожно, зубы прячешь, смотришь ему в глаза. Глубже не надо сразу: горло тоже приучать надо. — Она показала, коротко и деловито. — Двадцать лет практики. Давай, никто не смотрит.

Лена, закашлялась так, что вино пошло носом. Ирина хохотала и объясняла, что торопиться не надо, а глотать никто не обязан: «Ничего там страшного, солёное, как море. Это я тебе как разведённая говорю».

Светка, пунцовая, закрылась полотенцем и выпалила, что сбривает всё для Андрея и самой нравится, а ещё лет десять любит сзади, медленно, и боится только соседей что её услышат. — Только поклянитесь что никому.

— Светлана Николаевна, — с уважением сказала Ирина. — Оказывается, стригу святую женщину уже пятнадцать лет, а она мастер спорта. Ладно, раз маски поснимали: мне с девочками всегда было лучше, чем с мужиками. Была одна рыжая в общаге, вышла за военного, уехала в Читу. А я вот с вами. Ну, учёная, мы обе голые. Твоя очередь.

Лена хотела сказать, что ей нечего, что она всю жизнь переодевается на даче под одеялом, и сказала совсем другое, сама не поняв как, от вина, от розового члена на клеёнке, от того, что подруги сидели перед ней такие голые:

— Я хочу, чтобы на нас смотрели. Ещё с института. В доме напротив пара не задёргивала шторы, и я однажды увидела их у окна. С тех пор представляю, что это я: голая, при свете, Тёма сзади, а в тёмных окнах чужие люди. И я не закрываюсь. Хочу, чтобы видели, чья я.

— Ты? — не поверила Светка. — Ты, которая при муже свет выключает, чтобы переодеться?

— В тихом омуте... — протянула Ирина, и глаза у неё заблестели. — Ну, Самойлова. Я думала, у тебя там максимум «сверху». А у тебя там целый театр, с партером. Тёма знает?

— Нет! Я один раз на кухне попробовала, у окна, так он мне: «Увидят. Петровы напротив». И всё.

— Узнает, — уверенно сказала Ирина. — Такое всегда вылезает.

До ухода Ирина поддразнивала её «артисткой», а Лене было легко: она сказала вслух, и мир не рухнул. Лёгкость кончилась от маминого сообщения: "Аня спросила, где она, услышала «у Светы», сказала «понятно» и отвернулась к стенке; температура 37,8". Лена перечитывала это «понятно» и думала, что дочь вчера сидела одна на станции, а мать сегодня пьёт вино и рассказывает про окна. Она написала «скоро буду». Перед уходом Ирина завернула игрушку в целлофан и сунула ей в сумку: «Попробуешь дома. Через неделю расскажешь».

Ирина пошла с Леной. Магазинчик был на втором этаже «Галереи», между аптекой и ремонтом телефонов, маленький, тёплый, с розовым светом и запахом ванили, и хозяйка, худая женщина с сантиметром на шее, оказалась Ирининой клиенткой и сразу задёрнула за Леной шторку примерочной, не спрашивая. Ирина приносила одно за другим и швыряла через штангу: кружево, сетку, шёлк, — и Лена стояла в узкой кабинке перед зеркалом и не знала, с чего начать, потому что никогда в жизни, ни в двадцать, ни в тридцать, не надевала стрингов.

Первые, чёрные, почти ничего не закрывали. Лена повернулась боком, увидела себя незнакомо открытой и засмеялась в ладонь, как девчонка, пока не заболели щёки.

— Ну? — сказала Ирина из-за шторки. — Живая там?

— Ир, это же ничего не закрывает.

— Так в этом и смысл, учёная. Это не чтобы закрывать.

Потом был чёрный шёлковый пеньюар. Женщина в зеркале была красивой и чужой, и Лена вспомнила зелёное кружево, купленное за наличные для другого. Сейчас она думала только о муже, и это было страшнее: тому ничего не нужно было объяснять, а этому придётся объяснить всё.

Пеньюар она повесила обратно на плечики, потому что на него не хватило смелости, а стринги купила, двое, чёрные и белые, заплатила картой, и Ирина хлопнула её по спине так, что у неё щёлкнули зубы: «Вот! Начало положено».

Квартира была пустая и тихая. На холодильнике под магнитом-клубникой висела мамина записка, крупными печатными буквами, как для неграмотных: все в поликлинике: отцу к кардиологу, Аню к педиатру, потом за Катей в сад, будут к восьми, блины на плите. «Аню к педиатру» мама подчеркнула, два раза, как подчёркивают в тетради ошибку. Лена прочитала записку два раза, постояла в прихожей в пальто, слушая, как гудит в трубах вода у соседей, и почувствовала, как у неё вспыхнули щёки, хотя её никто не видел.

Пакет из «Галереи» она бросила на кровать, достала со дна сумки хлебный целлофан и развернула его. Розовая игрушка легла рядом с подушкой с единорогом, такая нелепая при дневном свете, что Лена фыркнула. Она вымыла её, села на край кровати и долго не могла решиться.

Потом вспомнила Иринин урок и попробовала. Сразу закашлялась, отложила, попробовала ещё раз, медленнее: получилось чуть глубже, но всё равно неловко. Она рассмеялась собственной серьёзности, спрятала игрушку в пакет и уже тянулась к одежде, когда зазвонил телефон. На экране было: «Тёма».

— Да, — сказала она хрипло, ещё не отдышавшись.

— Лен? Ты чего хрипишь? Простыла?

— Простыла, — сказала она, пряча смех в покрывало. — Наверное. Вчера. На станции.

— Я задержусь немного, — сказал он глухо, издалека, так, как она ещё никогда от него не слышала, и смеяться ей сразу расхотелось. — Купить что-нибудь?

— Молока, — сказала Лена. И, помедлив: — Тём. Ты где?

— В машине, — сказал он. — У клиники. Я приеду, Лен. Потом.

Он отключился. Лене было стыдно за Анино «понятно» и тревожно за его голос, и одно не отменяло другого. Она снова вымыла игрушку, завернула её и сунула вместе с новыми стрингами на верхнюю полку шкафа под летние простыни.

Вечер прошёл тихо, как проходят вечера после больших болезней, когда все говорят вполголоса. Раиса Петровна напекла ещё блинов. Катя, вернувшись из сада, весь вечер ходила за Аней хвостом и приносила ей то фломастеры, то зайца с пришитым ухом, и Аня её не прогоняла, а потом они уже сидели вдвоём на Аниной кровати, и Аня читала сестре вполголоса, хрипло, простуженно, а Катя водила пальцем по картинкам.

Артём вернулся в девятом часу, посидел с Аней, и Лена услышала, как та засмеялась. Потом он повёз Раису Петровну на Ленина: грузчики были заказаны на субботу, а коробки стояли до потолка.

С понедельника Лена оставляла телефон на кухонном столе экраном вверх, без пароля. Сегодня Артём задержал на нём взгляд и отвёл его спокойно, как от вещи, которая лежит на своём месте.

Аня пришла на кухню с красным простуженным носом, сняла полотенце и стала вытирать тарелки, складывая их стопкой, как в пять лет, когда это было взрослым доверием.

Лена не смотрела на неё, боясь спугнуть. Они молча вытерли посуду, слушая воду и часы-сова.

— Катька говорит, папа сегодня смеялся, — сказала Аня, не поднимая глаз от вилок. — Утром. Над кашей.

— Смеялся, — сказала Лена.

Аня повесила полотенце ровно, за петельку, и на секунду прислонилась лбом к маминому плечу, а потом отстранилась.

— Спокойной ночи, мам, — сказала она хрипло.

— Спокойной ночи, Анют.

Лена легла в горячую воду и осторожно сбрила всё, вспоминая общежитие и Светкино «всё чувствуешь». Когда провела ладонью по гладкой коже, прикосновение отдалось так остро, что она отдёрнула руку и засмеялась одна в пустой ванной.

Артём вернулся поздно и стоял под душем так, что Лена дважды подходила к двери и оба раза не постучала.

Когда он лёг на свою половину, спиной к ней, в спальне было темно, только фонарь с улицы рисовал на потолке тени веток и ложился бледной полосой на дверцу шкафа. За стеной, в зале, мерно похрапывал отец, на кухне тикали часы-сова, а его телефон лежал на тумбочке экраном вверх, и под ним белел сложенный вчетверо листок, который он при ней молча вынул из кармана и положил туда и который она весь вечер видела и не трогала.

Она смотрела на его спину и думала о женщине в синем пуховике, про которую не решилась спросить. Если сейчас не протянуть руку, два сантиметра между ними станут шире с каждой ночью. Она прижалась к нему сзади, и он окаменел.

— Лен, — сказал он в стену. — Не надо.

— Почему?

— Ты мне ничего не должна. Из-за Ани, из-за вчерашнего. Ты не должна мне платить.

— Я не плачу, — сказала она ему в футболку. — Тём. Я хочу. Я тебя хочу. Можно?

Он лёг на спину. Она не стала ждать, пока поймёт его открытые тёмные глаза.

Она поцеловала его шею, грудь, живот и спустилась ниже. Он не останавливал, только дышал тяжелее. Она взяла его в рот, торопливо и неумело, и он вздрогнул.

Она задела его зубами, отпрянула с извинением, и он негромко засмеялся. От этого смеха у неё всё перевернулось внутри. Она попробовала снова, осторожнее, и его смех оборвался.

Она училась на ходу, сбивалась, забывала дышать. Он смотрел на неё с голодом и неверием, а заклеенная пластырем рука висела над её головой. Тогда она сама положила её себе на волосы. Он не сжал, только оставил тяжёлую ладонь, пальцы у него дрожали.

Она взяла его чуть глубже, чем раньше. Он застонал и тут же посмотрел на стену, за которой спал отец, сдерживая движение бёдер.

— Лен, — сказал он сдавленно. — Лена. Подожди. Я сейчас...

Он потянул её вверх, поцеловал, перевернул на спину и провёл ладонью вниз по животу.

Под его пальцами было гладко. Он замер, перестал дышать, потом провёл кончиками пальцев ещё раз, не веря.

— Ты... — сказал он.

— Сегодня, — прошептала она. — Как до Ани. Я так когда-то... давно.

В его лице мелькнуло невысказанное «для кого». Это ударило сильнее вопроса.

— Для тебя, — сказала она. — Тём. Посмотри на меня. Больше никто не видел. Никто. Ты первый.

Он навис над ней, хотел войти медленно, но она была такой мокрой, что получилось сразу. Он снова берёг её, держал вес на локтях и следил за её лицом. Она обхватила его ногами, прижимала к себе глубже и не закрывала глаз: она была здесь, с ним.

А потом он поймал её запястья над головой и вошёл резко, так что кровать стукнула в стену. Она выгнулась навстречу: «Да, так, Тём». Он замер, разжал пальцы и посмотрел на свою руку: испугался не за неё, а того, что секунду назад было в его лице.

Она кончила, закусив его плечо, чтобы не разбудить дом, и почувствовала, как он сорвался следом. Она держала его, не отпуская.

Потом они лежали рядом, касаясь только мизинцами на ногах, и смотрели на тени ветвей. Трещину над люстрой она в этот раз не считала.

— Это ничего не значит, Лен, — сказал он наконец в потолок, жёстко. — Не обольщайся. Это не значит, что я...

— Я знаю. Что не простил. Я знаю, Тём.

— Я не знаю, что это значит, — сказал он честно. — Я лежал и думал: она умеет. Откуда? И сразу ненавидел себя за эту мысль.

— Я не умею, — сказала Лена. — Ты же видел. Я тебя зубами.

Он хмыкнул, почти засмеялся. Его рука легла ей на живот, тёплая и тяжёлая, просто удостоверяясь, что она рядом.

— Почему ты остановился? — спросила она тихо. — Тогда. Мне не было больно, Тём.

— Я знаю, что не было, я видел. — Рука у неё на животе стала тяжелее. — Я не хочу с тобой со злости, Лен. Там, на секунду, я хотел, чтобы тебе было больно, не потому, что ты просишь, а за диван, за обеды твои, за «отчёт». Это была бы не ты и не я, это была бы месть, а я мстить в кровати не буду. Пока не пойму, где у меня одно, а где другое, я так с тобой не буду.

Она думала, что он сейчас отвернётся к стене и уснёт. А он лежал и смотрел в потолок, и она слышала, как он дышит, как дышат перед тем, как прыгнуть в холодную воду. Потом он протянул руку к тумбочке, приподнял телефон, взял из-под него сложенный вчетверо листок и, не разворачивая, положил его ей на грудь, в темноте, туда, где ещё не успело успокоиться сердце.

— Ко мне сегодня сестра приходила, — сказал Артём.