Возвращение в квартиру Пэнси после последнего дня съемок было похоже на вхождение призрака в давно покинутый склеп. Воздух здесь был прежним — стерильным, холодным, пахнущим дорогим парфюмом и подавленной волей. Но он больше не давил. Он просто был. Как фон. Как запах больницы после выписки: напоминание о болезни, которая, возможно, отступила.

Она стояла в прихожей, все еще в спортивной одежде, которую надела утром, отправляясь на финальные съемки. Тело ныло глухой, всеобъемлющей болью — не острой, а старой, въевшейся в кости, в мышцы, в сухожилия. Боль не от последней сцены, а от совокупности всех этих месяцев. Она была тихим, постоянным гулом, новым базовым состоянием ее физического «я».

Пэнси вышла из гостиной. Она была одета в простой, но безупречный шелковый халат, ее каре было идеально уложено. На ее лице не было ни злорадства, ни торжества. Было выражение удовлетворения, с легкой, едва уловимой искоркой в зеленых глазах — той самой, что всегда предвещала нечто изощренное.

«Ну что, — произнесла она, не приближаясь. Ее голос был ровным, без интонаций. — Закончила?»

Гермиона кивнула. Слова застревали в горле, перекрытые комом усталости такой плотности, что казалось, будто она проглотила свинцовое ядро.

«Полностью? Все сцены, все дубли? Никаких нареканий от режиссера?»

«Полностью, — хрипло выдавила Гермиона. — Никаких нареканий».

«Хорошо, — Пэнси сделала легкий, одобрительный жест рукой. — Тогда пройдем. У меня для тебя есть кое-что. На прощание».

Она развернулась и пошла в гостиную. Гермиона последовала за ней, ее ноги двигались сами, привыкшие к послушанию даже сейчас, когда формально в нем уже не было нужды. Она остановилась возле стола, на том самом полу, где когда-то стояла на коленях, где служила пуфиком.

Пэнси подошла к своему рабочему столу из черного дерева и взяла оттуда изящную коробку из матового черного картона, перевязанную алой шелковой лентой. Она повернулась и протянула ее Гермионе.

«Поздравляю с успешным завершением проекта, — сказала она, и в уголке ее рта дрогнула та самая, знакомая, ядовитая усмешка. — И с обретением свободы. Взгляни».

Гермиона взяла коробку. Она была легкой. Слишком легкой для того груза, который она в себе несла. Пальцы сами развязали ленту, сняли крышку.

Внутри, на черном бархатном ложе, лежали несколько дисков в одинаковых пластиковых боксах. На обложке каждого — фотография. Крупно, в высоком разрешении. Она сама. Обнаженная. В разных позах из разных фильмов. На первом диске — ее лицо, искаженное странной гримасой между болью и экстазом, с электродами на груди. На втором — она в сбруе, крупный план. На третьем — момент тройного проникновения, ее глаза закатываются. И так далее. И на каждой обложке, жирным, элегантным шрифтом, было выведено:

«HERMIONE GRANGER»

А ниже, поменьше: «IN “ELECTRO-SUBMISSION”», «IN “MANOR OF OBEDIENCE”» и так далее.

Воздух перестал поступать в легкие. Мир не поплыл, не закружился. Он просто застыл, как фотография. Вот оно. Материальное доказательство. Не воспоминание, не шрам на коже, а товар. Продукт. Ее имя, ее лицо, ее тело — упакованные в пластик для продажи.

«Я уже получила первые экземпляры от студии, — голос Пэнси вернул ее в комнату. Он звучал довольным, как голос коллекционера, получившего редкую монету. — Тираж расходится по специализированным магазинам. Скоро будет и в онлайн-продаже. Ты становишься... знаменитой, Гермиона. В определенных кругах».

Гермиона молча смотрела на диски. Внутри не было ни ярости, ни даже отчаяния. Была лишь ледяная, абсолютная ясность. Это — ее новая биография. Ее визитная карточка. Навсегда.

«И раз уж это уникальный коллекционный экземпляр, — продолжала Пэнси, ее тон стал слаще, — я хочу, чтобы он был с автографом. Персональным. От звезды — своей поклоннице».

Она достала из ящика стола тонкий перманентный маркер. И указала на верхний диск, на ту самую фотографию с электродами.

«Напиши здесь, на глянцевой поверхности. Красиво: “Моей самой большой поклоннице, госпоже Паркинсон — от грязной шлюхи Гермионы Грейнджер”».

Слова повисли в воздухе, острые и законченные, как лезвие гильотины. Это был последний акт. Последнее унижение. Не физическое, а символическое. Подпись под своим падением. Собственноручное признание в том, кем она стала.

Гермиона посмотрела на маркер, затем на свое изображение на обложке. Та девушка с широко раскрытыми глазами казалась ей незнакомкой. Жалкой, использованной, но чужой. А она стояла здесь, в одежде, с сумкой через плечо. Свободная.

Свобода оказалась вот такой: возможностью отказаться. Сказать «нет». Выбросить эту коробку в лицо Пэнси и уйти.

Но ее рука, потянулась и взяла маркер. Не потому, что ее заставляли. Не потому, что угрожали. А потому, что внутри той Гермионы, что могла сказать «нет», больше не существовало. Ее место заняла другая — та, что научилась выживать через выполнение приказа. Та, что только что несколько месяцев безупречно играла роль шлюхи перед камерой. Эта новая Гермиона не знала, как делать иначе.

И был еще один слой, самый постыдный, который она осознала лишь в тот момент, когда кончик маркера коснулся пластика. Было стыдно. Не от самого акта, а от того, что Пэнси видит ее последнее, добровольное унижение. От того, что где-то в глубине, под слоями апатии, все еще тлел уголек того самосознания, которое могло стыдиться. И этот стыд, этот жар на щеках, был последним доказательством, что что-то живое еще осталось в ее душе. И это «что-то» было принуждено засвидетельствовать свое собственное умерщвление.

Она выводила буквы старательно, как когда-то выводила руны на пергаменте. Буквы ложились на пластик поверх ее обнаженной груди на фотографии.

«Моей самой большой поклоннице, госпоже Пэнси Паркинсон — от грязной шлюхи Гермионы Грейнджер».

Почерк был ровным, красивым. Подпись ученой. Под текстом шлюхи.

Она закончила, поставила автограф, закрутила колпачок маркера и положила его поверх коробки.

Пэнси взяла коробку, рассмотрела автограф. На ее губах расцвела улыбка — не торжествующая, а... завершенная. Улыбка художника, поставившего последний мазок на картину. Улыбка хирурга, завершившего сложную операцию.

«Идеально, — прошептала она. — Абсолютно. Спасибо, Гермиона».

Она поставила коробку на стол, рядом с собой, как драгоценную безделушку. Затем взяла со стола конверт и протянула его Гермионе.

«Твои документы. Оригинал контракта, аннулированный. Здесь же — твой паспорт, диплом об окончании Хогвартса, диплом из твоего колледжа, все остальное. Документы на счет и банковская карта. На счету — твоя половина гонораров за все семь проектов. Сумма довольно внушительная. Ты теперь не бедная женщина. Поздравляю».

Гермиона взяла конверт. Он был тяжелым. Она не открывала его.

«Ты свободна, — сказала Пэнси, откидываясь на спинку кресла. Ее поза была расслабленной, позой человека, закончившего тяжелый рабочий день. — Можешь идти. Или остаться выпить чаю на прощание. Как пожелаешь».

Гермиона посмотрела на нее. На женщину, которая украла у нее три года жизни, изуродовала ее тело и душу, а затем превратила ее историю в товар. И которая теперь сидела напротив, улыбаясь, как будто они просто старые подруги, закончившие непростой деловой проект.

Ни ненависти, ни благодарности, ни даже облегчения. Просто пустота.

«Я пойду», — сказала Гермиона. Ее голос был тихим, но не дрожал.

Она развернулась и пошла к выходу. Не оглядываясь на прощание. Ее шаги по полу отдавались эхом в абсолютной тишине квартиры. Она открыла дверь, вышла в лифтовый холл. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком.

Она стояла перед лифтом, глядя на свои отражения в полированных стальных дверцах. Девушка в спортивном костюме, с сумкой через плечо, с конвертом в руках. Свободная. Обеспеченная. И совершенно, до ужаса пустая.

***

Магазин был обычным, сетевым, ярким, переполненным людьми. Гермиона бродила между стеллажами, как сомнамбула. Ее глаза скользили по полкам с одеждой, не видя цветов, фасонов. Она искала одно: покрытие. Защиту. Панцирь.

Она выбрала темные джинсы свободного кроя, простые футболки с высоким горлом, простое белье, водолазки, кардиган из плотной шерсти, даже легкое пальто — хотя на улице было довольно тепло. Все вещи были на размер больше ее настоящего. Они должны были скрывать контуры тела, делать ее невидимой, бесформенной.

В примерочной была тесная, душная кабинка с зеркалом в полный рост. Гермиона, запершись, медленно сняла свою старую, пропахшую потом и чужими прикосновениями спортивную одежду и бросила ее в угол, как тряпку. Она стояла перед зеркалом обнаженной впервые после съемок, но вне контекста съемочной площадки.

Ее тело... Оно было чужим. Потрясающе подтянутым— годы тренировок по приказу Пэнси сделали свое дело. Но эта физическая совершенность была теперь похабным парадоксом. Каждый рельеф мышц пресса, каждое напряжение бицепса напоминали не о здоровье, а о дисциплине рабыни. И кожа... Кожа была холстом. Ярко-красные сердечки на груди смотрелись как ядовитые, кричащие ягоды. Надпись «Smartest Witch» на лобке казалась ослепительно яркой даже в тусклом свете примерочной. А на ягодицах... она повернулась боком. В зеркале отразился профиль льва и змея. Искусная, цветная работа.

Она быстро натянула новые вещи — белье, джинсы, водолазку, кардиган. Ткань была грубой, щекочущей, непривычной после месяцев либо полной наготы, либо откровенных «костюмов» для съемок. Она застегнула кардиган на все пуговицы, подняла воротник. В зеркале смотрела на нее незнакомка. Просто одетая девушка. Ничего особенного. Ничто не выдавало того, что скрыто под тканью. Ни пирсинга, ни татуировок, ни шрамов на душе.

"Я могу так ходить", — подумала она с безумной, отчаянной надеждой. "Я могу быть этой девушкой в зеркале. Никто не узнает".

Но тут же, как удар хлыста, пришла другая мысль: "А диски? Диски уже в магазинах. Ее лицо. Ее имя. Кто-то может купить. Кто-то может узнать".

Она купила одежду, заплатив своей новой картой. Вышла на улицу, закутанная в свой новый панцирь. Солнце светило ярко. Люди спешили по своим делам. Мир жил. И она была его частью. Свободной частью.

***

Визит к родителям был самым тяжелым актерским испытанием в ее жизни. Тяжелее любого фильма. Там были камеры, сценарий, можно было отключиться. Здесь же нужно было быть... дочерью. Гермионой. Той, которой больше не существовало. Она сняла пирсинг с лица перед приходом, запершись в кабинке туалета торгового центра.

Они жили в том же уютном, пахнущем печеньем и старой бумагой доме. Ее мать распахнула дверь, и в ее глазах вспыхнули такие слезы радости, что Гермионе физически стало больно.

«Гермиона! Дорогая! Мы так скучали!»

Объятия были теплыми, пахли родным запахом. Гермиона замерла, ее тело, привыкшее к грубым, функциональным или насильственным прикосновениям, оцепенело от этой простой, нежной ласки. Она заставила себя обнять мать в ответ, похлопать по спине.

Отец вышел из кабинета, все такой же солидный, с седеющими висками. Он улыбался, но в его взгляде читалась озабоченность. «Ты хорошо выглядишь, — сказал он, целуя ее в щеку. — Подтянутая. Но усталая».

Обед проходил в потоке вопросов. Учеба за границей (ложь), жизнь, планы. Гермиона говорила общие фразы, сочиняла истории о «курсах менеджмента», о «стажировках». Ее ложь была гладкой, отполированной, как диалоги из сценария. Она видела, как родители обмениваются взглядами — они чувствовали дистанцию, холодок. Списывали это на усталость, на взросление.

А она смотрела на их лица — любящие, гордые ею, доверчивые — и внутри у нее все обрывалось. Она представляла, как однажды, может быть, сосед или старый знакомый, похабно усмехнувшись, покажет им один из этих дисков. Или они сами случайно наткнутся в интернете. Как рухнет их мир. Как погаснет свет в их глазах. Как они будут смотреть на нее тогда.

«А как твои друзья? — спросила мать, подавая десерт. — Гарри, Рон? Вы общаетесь?»

«Иногда, — солгала Гермиона, отводя взгляд. — У всех свои заботы».

Она не могла даже думать о них. О Гарри, который сражался с тьмой, чтобы мир стал безопаснее. О Роне. Что они подумают? Что они скажут? Мысль была невыносимой. Она знала — она никогда не сможет смотреть им в глаза. Ее позор был не только ее. Он был предательством всего, за что они когда-то сражались вместе. Предательством их дружбы, их веры в нее.

Она закинула родителям мысль о возможном переезде. Отцу после лечения было уже сложно работать в полную силу. Гермиона предложила подумать о том, чтобы продать практику и дом. Перебраться куда-нибудь в южную Европу, на берег Средиземного моря, где климат будет приятным и полезным для здоровья. Родители обещали подумать без особых возражений, видимо им и самим приходили в голову схожие мысли.

Перед уходом, уже в прихожей, мать взяла ее за руки. «Дорогая, ты уверена, что у тебя все хорошо? Ты можешь нам довериться. Всегда».

Гермиона посмотрела в эти добрые, заботливые глаза и увидела в них свое отражение — лгунью, шлюху, несущую в их дом свою грязную тайну. Она сжала руки матери.

«Все хорошо, мама. Просто... много работы. Сильно устала. Я люблю вас».

Это была единственная правда, которую она могла им сказать. И она вышла из дома, чувствуя, как ее новое, «свободное» существование уже построено на фундаменте из лжи и потенциального разрушения. Она защищала их невинность сейчас, чтобы однажды ранить их в тысячу раз сильнее. Это знание было тяжелее любого ошейника.

***

Неделя после визита к родителям прошла в лихорадочной, отчаянной активности. Свобода, как оказалось, была страшной неопределенностью. Квартира Пэнси была адом, но адом знакомым, с правилами. Теперь же перед ней расстилалась пустота, которую она должна была заполнить сама. И единственное, что у нее было — это деньги. Гонорар. Плата за самоуничтожение.

Она сняла небольшой, безликий номер в дешевом отеле на окраине города, заплатив вперед наличными. Первую ночь она просидела на голом полу, прислонившись к стене и глядя в темноту. В голове проносились обрывочные мысли, образы со съемок, лица родителей, холодные глаза Пэнси. Она была как компьютер после сбоя, который не может загрузить операционную систему, потому что старую стерли, а новой нет.

На второе утро она поехала в аэропорт и купила билет в Сеул. Весь рейс она проспала. Добравшись из аэропорта в город, она зашла в первую попавшуюся парикмахерскую. Стилист, веселая девушка с розовыми волосами, восхищалась ее густыми каштановыми прядями. «Какая красота! Подравнять кончики? Добавить объема?»

«Сделайте какую-нибудь подходящую стрижку на ваш вкус. Короткую, — сказала Гермиона, глядя на свое отражение».

Девушка замерла. «Вы уверены?».

«Да».

Ножницы защелкали. Прядь за прядью, тяжелая, шелковистая масса, годами бывшая ее отличительной чертой, падала на пол. Гермиона смотрела, как в зеркале исчезает знакомый силуэт. Появлялось новое лицо — более угловатое, уязвимое, с огромными глазами. Ощущение было странным, освобождающим и пугающим одновременно. Это был первый шаг к тому, чтобы стереть Гермиону Грейнджер.

Следующий шаг был более кардинальным. Она нашла клинику пластической хирургии, благо в Сеуле их было много. Сеульская клиника была похожа на лабораторию из безупречного будущего. Гермионе не было дела до красоты. Её интересовала метаморфоза. Она говорила со специалистами на языке геометрии и восприятия: сделать неузнаваемой при детальном рассмотрении, но сохранить органичность. Они работали с цифровыми масками, двигая ползунки на доли миллиметра.

Изменения, взятые по отдельности, были столь незначительны, что могли сойти за игру природы. Вместе же они творили чудо новой идентичности.

Лёгкая коррекция века придавала разрезу глаз едва уловимую, мягкую раскосость, убрав характерную для неё открытую, «удивлённую» прямоту.

Тончайшая шлифовка спинки и кончика носа — он стал чуть короче и изящнее, с минимальным изгибом там, где раньше была прямая линия.

Микроимплантат заострил подбородок, визуально вытянув овал лица. Работа хирургов изменила линию скул, придав чертам лёгкую, хищную элегантность.

Отопластика аккуратно прижала слегка оттопыренные мочки ушей, изменив силуэт.

Когда сняли бинты, в зеркале отражалась незнакомка. Не уродливая, не прекрасная — просто другая. Это было лицо, на котором история Гермионы Грейнджер не была записана. Она касалась кончиками пальцев ещё чувствительных скул, новой линии подбородка, и чувствовала ледяное, пустое удовлетворение. Последняя физическая нить, связывающая её с прошлым, была перерезана. Гермиона Грейнджер, умнейшая ведьма за последние сто лет, осталась в прошлом. Навсегда.

Новые документы были делом техники. Немного магии, денег и осторожных расспросов, и подпольный мастер создал для нее паспорт, водительские права, диплом средней школы на имя Шарлотты Уилкинс. Сироты, выросшей в Канаде. Тихая, умная девушка без яркого прошлого. Идеальный чистый лист.

Она не стала удалять все пирсинг. Кольца в сосках, которые так раздражали ее когда-то, теперь были привычны. Прикосновение к ним, легкое покалывание — это напоминание, якорь, странным образом связывавший ее с ее прошлым и вызывавший тот самый, постыдный, знакомый отклик внизу живота. Она лишь заменила массивные золотые кольца на тонкие, почти незаметные титановые штанги. Пирсинг в пупке и на половых губах также остался. Это была ее тайная, грязная часть, которую она не могла пока отпустить.

Татуировки же были навсегда. Никакая лазерная процедура не могла удалить их полностью, не оставив ужасных шрамов. Они были ее новой кожей. Ее клеймом. Ее правдой, которую она должна была скрывать под одеждой до конца своих дней.

Шарлотта Уилкинс, с короткой модной прической, новым лицом и чемоданом с простой одеждой, села на самолет в Сидней. Она смотрела в иллюминатор на удаляющуюся взлетную полосу. Никаких слез. Только решимость. Она сбегала. От самой себя. От Гермионы Грейнджер.

***

Австралия встретила ее ослепительным солнцем, непривычной жарой и ощущением бескрайнего пространства. Она выбрала университетский городок недалеко от Мельбурна — достаточно большой, чтобы затеряться, достаточно тихий, чтобы расслабиться. Поступила в местный колледж на программу по экологическому менеджменту. Спокойная, непубличная, но перспективная область. Никакой политики. Никакой магии. Наука, данные, отчеты.

Она сняла маленькую, светлую квартирку. Купила простую мебель, книги, ноутбук. Вела жизнь идеальной студентки-отличницы: лекции, библиотека, семинары, тихие вечера за учебниками. Она была Шарлоттой — немного застенчивой, умной, всегда готовой помочь с конспектами, но держащей дистанцию. Однокурсники считали ее милой, но закрытой, списывая это на ее якобы сиротское прошлое.

У нее не было друзей. Были приятели, товарищи по проектам. Никаких глубоких связей. Она боялась близости. Боялась, что в порыве доверия она сорвется, проговорится. И главное — она не могла представить себя в отношениях. Мысль о том, чтобы разделить с кем-то постель, вызвала у нее панический, физический ужас. Ее тело было оскверненным и помеченным. Как она могла показать кому-то эти татуировки? Пирсинг? А если он, случайно, видел видео с ее участием? Если узнает ее по этим тату? Нет. Одиночество было ее крепостью. И ее тюрьмой.

Но в этой тюрьме были свои, темные ритуалы.

Поздней ночью, несколько раз в месяц, когда город затихал, Шарлотта Уилкинс исчезала. Вместо нее в квартире оставалась Гермиона.

Она запиралась на все замки, зашторивала окна, хотя жила на высоком этаже. Садилась за ноутбук, подключалась через несколько уровней анонимных прокси-серверов. Искала свое старое имя - Гермиона Грейнджер.

Сначала нашлись обзоры на специализированных форумах. Потом — превью и трейлеры. А затем и сами фильмы, выложенные на разных ресурсах. Они действительно стали популярны в своей нише. «Татуированная шлюшка», «Грязная сучка» — такими тегами их маркировали.

Она открывала страницы с фильмами и читала комментарии. Похабные, унизительные, детально описывающие ее тело, ее реакции, ее «искренний разврат». Мужчины (и некоторые женщины) делились фантазиями о ней, похабными шутками, снисходительными оценками ее «таланта». Для них она была не человеком, а объектом. Имя «Гермиона Грейнджер» стало известным в определенных кругах.

Сначала чтение вызывало у нее приступы тошноты и истерического, беззвучного плача. Но постепенно, с пугающей неизбежностью, реакция изменилась. Наряду с леденящим стыдом и отвращением к себе, в глубине живота начинало шевелиться темное, предательское тепло. Унижение от этих комментариев, от знания, что ее так видят, так используют в чужих фантазиях, смешивалось с глубоко укоренившейся в ее психике связью между унижением и физиологическим возбуждением.

Ее рука сама тянулась между ног. Она пыталась остановиться, но не получалось. Возбуждение, рожденное из яда стыда, было слишком сильным. Простые прикосновения не помогали. Оргазмы были слабыми, не приносящими облегчения. Ей требовалось... больше. Чтобы выключить этот шум в голове, этот огонь стыда в крови, ей нужен был катарсис. Настоящий, всесокрушающий.

И тогда она шла в спальню, к большому зеркалу в полный рост. Раздевалась догола. Перед зеркалом представало тело Шарлотты Уилкинс — подтянутое, гладкое, коротко стриженное. Но стоит приглядеться — и на ягодицах, на груди, в паху, на бедрах проступала правда Гермионы Грейнджер. Яркая, неизгладимая.

Она брала в руки свою старую, вишневую волшебную палочку. Ощущение знакомого дерева в ладони было одновременно болезненным и успокаивающим. Она проводила ею по воздуху, шепча сложные заклинания тишины и изоляции — чтобы ни один звук не просочился наружу. Чары ложились на стены плотной, звуконепроницаемой пеленой.

Затем она направляла палочку на комод. «Accio serviles adfectus!»

Из открывшегося ящика плавно всплыли и направились к ней предметы. Не простые, а зачарованные ею самой. Кандалы из темного металла, живые, как змеи. Два дилдо из темного, материала, которые пульсировали мягким внутренним светом. И плеть-семихвостка, чьи ремни извивались сами по себе, как щупальца.

Это были не просто игрушки. Это были инструменты наказания, зачарованные на распознавание ее собственной магической ауры. Они знали, чего она хочет. Вернее, чего требует ее искалеченная психика.

Подлетев, кандалы с щелчком замкнулись вокруг ее лодыжек и запястий, врастая в пол и приковывая ее. Они не откроются, пока условие не будет выполнено. Условие, которое она установила сама: три оргазма. Три полных, безоговорочных капитуляции тела.

Дилдо, действующие с собственной, безжалостной логикой, приблизились. Холодный, гладкий, скользкий материал касался одновременно ее киски и ануса. Они входили не спеша, но с неумолимым давлением, растягивая, заполняя. Ощущение было мучительным и... правильным. Таким знакомым. Таким необходимым.

Она всегда становилась на четвереньки перед зеркалом, чтобы видеть себя. Видеть, как ее лицо, лицо Шарлотты, искажается гримасой, в то время как тело Гермионы подвергается наказанию.

Плеть оживала. Она взмывала и обрушивалась на ее ягодицы, спину, бедра. Каждый удар был точным, жгучим, оставляющим красные полосы. Боль была чистой, ясной, без двусмысленности. Она не просто смешивалась с возбуждением — она была его топливом, его катализатором.

Дилдо начинали двигаться. Сначала медленно, затем все быстрее, наращивая скорость и глубину. Ритм был безжалостным, машинным. Как на съемках. Плеть свистела, в такт. Кандалы держали ее конечности, напоминая о беспомощности.

И в этом котле боли, принуждения, глубокого физического воздействия и визуального унижения - она не отрываясь смотрела в зеркало на эту жалкую, наказанную тварь - ее нервная система, наконец, достигала точки кипения. Первый оргазм приходил с громким крикоми. Конвульсивный, болезненный, вырывающий душу наизнанку.

Но этого было мало. Условие — три.

Плеть не останавливалась. Дилдо не замедлялись. Боль и стимуляция нарастали, переходя в новую, более высокую тональность страдания. Второй оргазм был глубже, продолжительнее, он выворачивал ее внутренности, оставляя после себя дрожь и чувство полного опустошения.

И третий... Третий был граничащим с потерей сознания. Пиком, после которого не оставалось ничего — ни мыслей, ни стыда, ни боли, лишь белая, оглушающая пустота. Только тогда чары ослабевали. Кандалы расстегивались. Дилдо замирали. Плеть опадала на пол.

Она лежала на полу, вся в поту, дрожа, чувствуя, как он стекает по ее избитой коже. Физически — разряженная до состояния овоща. Психически — на короткое время умиротворенная. Адреналин и эндорфины гасили внутренний пожар. Это был ее единственный способ «перезагрузки». Грязный, саморазрушительный, но эффективный. Так она могла прожить еще неделю, будучи «Шарлоттой».

Утром она принимала душ, наносила на синяки и полосы заживляющие зелья, одевалась в свой строгий, закрытый костюм и шла в колледж. Улыбалась сокурсникам. Отвечала на вопросы преподавателей. Была идеальной, ничем не примечательной Шарлоттой Уилкинс.

Но в глубине души она знала, что это ненадолго. Рано или поздно трещины дадут о себе знать. Мысль о психологе посещала ее все чаще. Но она боялась. Боялась открыться кому-то, даже платному профессионалу. Боялась, что в процессе терапии ей придется называть вещи своими именами, смотреть в лицо всему, что с ней произошло. А это могло разрушить тот хрупкий карточный домик нормальности, который она построила.

Однажды, возвращаясь из колледжа, она прошла мимо плаката о наборе волонтеров в местный природный заповедник. Работа с данными, анализ почв, наблюдение за животными. Тихая, полезная, далекая от людей. Она остановилась и долго смотрела на него. В груди что-то дрогнуло — слабый, почти забытый отзвук того чувства, которое она когда-то испытывала к книгам, к знаниям, к желанию сделать мир хоть чуточку лучше.

Возможно, в этом был выход. Не политика, не слава, не карьера. А тихая, скромная работа исследователя. Погружение в природу, в данные, в то, что не осуждает, не требует раскрытия прошлого. Возможно, там, среди чисел, графиков и тишины лесов или буша, она сможет найти если не покой, то хотя бы перемирие с собой.

Она записала номер телефона с плаката. Это был маленький, робкий шаг. Не к счастью. К существованию.

Шарлотта Уилкинс шла домой, в свою тихую, светлую квартирку. Завтра она позвонит. А вечером, возможно, снова исполнит свои темные ритуалы. Но сегодня у нее был крошечный лучик чего-то, отдаленно напоминающего цель.

Она не была счастлива. Она не была свободна от прошлого. Но она дышала. Она училась. И иногда, очень редко, в промежутках между стыдом, болью и темным возбуждением, проскальзывала тень той острой, ясной радости, которую она когда-то чувствовала, решая сложную задачу. Может быть, из этих осколков, из этого праха, ей удастся собрать что-то, что будет хоть отдаленно похоже на жизнь.

Конец.