После визита Драко Малфоя, Гермиона провела ночь в состоянии, близком к кататоническому. Она лежала на кровати, уставившись в зеркальный потолок, и её разум, обычно яростно цеплявшийся за анализ и планы, теперь был пуст. Он перестал бороться. Он просто фиксировал ощущения: глухую, ноющую боль в растянутых мышцах, призрачное чувство осквернения, всепроникающий стыд, который уже стал чем-то вроде второго дыхания.

Утром, когда Пэнси вошла в её комнату, Гермиона даже не вздрогнула. Она просто медленно повернула голову, её глаза были тусклыми, как у выброшенной на берег рыбы.

«Встань, — сказала Пэнси без предисловий. Голос её был деловит, без тени вчерашней жестокой игры. Это было ещё страшнее — будто происшедшее накануне было для неё рядовым событием, не стоящим особых эмоций. — Сегодня у тебя важное дело».

Гермиона поднялась, её движения были медленными, скованными. Она стояла, ожидая, голая, если не считать ошейника и пирсинга, с холодным утренним воздухом, гуляющим по её коже.

«Ты отправляешься в салон, — объявила Пэнси, изучая её лицо, словно проверяя, осталось ли там что-то живое. — Тот самый. Там тебя ждёт... подарок от Драко».

Слово «подарок» прозвучало так зловеще, что даже в оцепеневшем сознании Гермионы шевельнулась ледяная тревога. Подарок от Драко Малфоя. После вчерашнего. Это не могло сулить ничего хорошего.

«Что это?» — хрипло спросила она, почти не надеясь на ответ.

«Сюрприз, — улыбнулась Пэнси, и в её улыбке был яд. — Он хотел оставить тебе что-то на память. Что-то, что будет напоминать тебе о приятно проведённом времени. О том, как грязнокровка из Гриффиндора научилась целовать ноги настоящему волшебнику. И не только ноги».

Она бросила на кровать Гермионы свёрток ткани. Это была та же самая откровенная «одежда» для выхода — кислотно-розовый топ и короткая кожаная юбка.

«Одевайся. И не задерживайся. Мастер Дэмиен ждёт. Он уже в курсе, что именно делать».

Имя мастера, того самого холодного, безразличного профессионала, который нанёс ей первые татуировки, заставило Гермиону сглотнуть комок страха. Она молча натянула на себя одежду. Каждое движение отзывалось эхом вчерашней боли.

Путь до салона «Eternal Ink» в этот раз не был просто дорогой стыда. Это был путь на казнь. Гермиона шла, не замечая осуждающих или похотливых взглядов прохожих. Её внутренний мир сузился до туннеля, в конце которого ждал мастер Дэмиен и нечто, присланное Драко Малфоем. Её разум, лишённый сил на сопротивление, лишь тупо перебирал варианты худшего: похабную надпись на лбу, портрет Драко на спине, что-то ещё более унизительное и неизгладимое.

В салоне её встретил тот же невозмутимый администратор. «Гермиона Грейнджер для продолжения работ, от мисс Паркинсон и мистера Малфоя. Проходите, мастер ждёт».

Слово «Малфой», произнесённое вслух в этом стерильном помещении, звучало как приговор. Она прошла в знакомый кабинет. Мастер Дэмиен, в своей чёрной медицинской одежде, уже готовил инструменты. На столе лежал большой эскиз, закрытый листом бумаги.

«Здравствуйте, — сказал он, не глядя на неё. — Раздевайтесь и ложитесь на живот. Работа будет на правой ягодице. Достаточно объёмная. Приготовьтесь провести здесь несколько часов».

Его тон был таким же бесстрастным, как и в прошлый раз. Для него она была просто холстом. Гермиона молча сбросила с себя одежду, сложила её на стул и легла на холодную кожаную поверхность кресла лицом вниз. Кожа на её ягодицах, особенно на правой, где должны были работать, напряглась в ожидании боли.

Мастер нанес антисептик, холодная жидкость заставила её вздрогнуть. Затем он снял лист бумаги с эскиза, но положил его так, что она не могла видеть. Он начал наносить контуры переводной плёнкой.

Ощущение гелевой плёнки на коже было неприятным, липким. Он работал молча, точно, его пальцы прижимали плёнку, выгоняя пузырьки воздуха. Затем он взял в руки тату-машинку. Знакомое зловещее жужжание наполнило комнату.

«Лежите неподвижно, — сказал он. — Начинаем».

Игла вонзилась в её плоть.

Первая боль была, как всегда, острой и концентрированной. Но по мере того как мастер начинал прорисовывать контуры, боль стала превращаться в однородное, жгучее страдание, растянутое во времени. Гермиона закусила губу, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы текли сами собой, но она даже не пыталась их сдержать. В её состоянии это уже не имело значения.

Она не видела, что именно наносят. Её воображение рисовало самые кошмарные образы. Часы тянулись мучительно долго. Мастер делал перерывы, чтобы дать ей и себе передохнуть, смазывал кожу, протирал кровь. Иногда он отходил, чтобы оценить работу, и она слышала его тихое, одобрительное «хм».

Наконец он объявил: «Контуры готовы. Теперь цвет. Это займёт ещё больше времени».

Цветная работа была ещё более болезненной. Игла, забивающая под кожу пигмент, казалось, прожигала её насквозь. Гермиона лежала, почти отключившись, её сознание плавало где-то между болью и пустотой. Иногда она думала о том, что происходит. О том, что прямо сейчас на её тело наносят метку, которую прислал Драко Малфой. Что это навсегда. Что каждый раз, глядя на себя в зеркало, она будет видеть это. Память о вчерашнем дне, воплощённая в чернилах.

Когда мастер, наконец, отложил машинку и сказал: «Готово. Можете посмотреть», она даже не сразу отреагировала.

Он помог ей подняться и подвёл к большому зеркалу в углу кабинета. «Не прикасайтесь. Наложу защитную плёнку».

Гермиона медленно повернулась спиной к зеркалу и посмотла на своё отражение.

И замерла.

На её правой ягодице, занимая почти всю её поверхность, красовалось цветное тату. Это был змей. Слизеринский змей. Он был изображён с потрясающим, пугающим реализмом. Изумрудно-зелёная чешуя переливалась холодными оттенками, чёрные глаза, узкие и пронзительные, сверкали интеллектом и... презрением. Змей был свёрнут в кольцо, но его голова была приподнята, и его взгляд был направлен... прямо на левую ягодицу Гермионы. Ту самую, где на татуировке гриффиндорский лев в похабной позе насиловал девушку, похожую на неё.

Композиция была продумана до мелочей. Змей смотрел на льва с таким высокомерным, ледяным презрением, что это было почти осязаемо. Он будто говорил: «Смотри, что стало с твоей гордостью. Смотри и знай своё место». Это была не просто татуировка. Это была картина. Сюжет. Диалог двух символов, двух домов Хогвартса, двух частей её жизни, выжженный на её собственной плоти.

Гермиона смотрела на это, и внутри неё всё оборвалось. Это было хуже, чем похабная надпись. Это было глубже. Это было символьное, аллегорическое унижение. Лев Гриффиндора, её символ, её дом, был изображён как насильник, как животное, удовлетворяющее свои низменные инстинкты. А змей Слизерина, символ её врагов, холодный и расчётливый, смотрел на это со стороны с безразличным превосходством. Он был наблюдателем, судьёй, тем, кто видит падение и насмехается над ним.

Это был идеальный «подарок» от Драко Малфоя. Он не стал оставлять своё имя. Он оставил свой символ. Символ, который будет вечно смотреть на символ её унижения. Это была изощрённая, интеллектуальная жестокость.

Мастер Дэмиен наложил на свежую татуировку прозрачную защитную плёнку и дал ей инструкции по уходу. Она взяла листок, не глядя на него, машинально надела одежду. Боль на правой ягодице была всепоглощающей, пульсирующей, но она почти не чувствовала её. Её душа онемела от нового удара.

Обратная дорога прошла как в тумане. Гермиона шла, не видя улицы, не чувствуя взглядов. В её голове стоял один только образ: две её ягодицы, превращённых в поле битвы и её позора.

В квартире Пэнси уже ждала. Она сидела в гостиной с чашкой чая, её взгляд был ожидающим, как у коллекционера, ждущего новый экспонат.

«Ну что, рабыня? Показывай. Покажи, какой подарок приготовил для тебя Драко».

Гермиона молча сбросила с себя одежду. Она повернулась спиной к Пэнси, показывая ей правую ягодицу, покрытую плёнкой, под которой угадывались яркие цвета.

Пэнси медленно поднялась, подошла близко. Её глаза загорелись неподдельным интересом. Она внимательно рассмотрела работу, наклоняя голову, чтобы лучше видеть детали.

«О... — протянула она, и в её голосе прозвучало восхищение. — Это... это превосходно. Змей. Слизеринский змей. И этот взгляд... прямо на этого жалкого льва. Боже, Драко, ты гений».

Она засмеялась, коротко и звонко. «Это идеально, Грейнджер. Теперь у тебя на жопе — вся история твоего падения. Это поэма. Поэма о том, как всезнайка из Гриффиндора стала шлюхой, за которой с высоты наблюдает истинная элита».

Гермиона стояла, опустив голову, чувствуя, как каждое слово впивается в неё, как раскалённый гвоздь. Она была холстом, на котором её враги написали сатиру о её жизни.

«Ну что ж, — сказала Пэнси, возвращаясь в кресло. — Теперь ты должна поблагодарить. Поблагодарить за такое... искусное украшение. Скажи: “Благодарю господина Малфоя за новое украшение этой гриффиндорской шлюхи”».

Воздух в груди Гермионы стал тяжёлым, как свинец. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. Сказать это? Вслух? Признать себя шлюхой и поблагодарить за клеймо?

«Немедленно, — голос Пэнси стал ледяным. — Или я сочту это неповиновением».

Угроза была понятна. Гермиона сглотнула комок горькой слюны. Она открыла рот, и слова, тихие, прерывистые, вырвались наружу: «Я... я благодарю господина Малфоя... за новое украшение... этой гриффиндорской шлюхи».

Последние слова она почти прошептала, но они прозвучали в тишине комнаты с чудовищной отчётливостью.

Пэнси залилась смехом. Искренним, радостным смехом, который эхом отдавался от стеклянных стен. «Отлично! Слышишь, Драко? Твоя шлюха благодарна! О, я обязательно передам».

Она откинулась на спинку кресла, всё ещё улыбаясь, в её глазах плясали новые, знакомые Гермионе огоньки.

Гермиона не знала, что ее ждет дальше. Она была лишь уверенна, что дальше будет только хуже. Единственным, что ее поддерживало, была надежда дождаться окончания контракта и обрести свободу. Но Гермиона старалась не думать о том, что от нее останется к концу этого срока.

***

Три года.

Они растянулись, как чёрная резина, приняв форму ежедневного кошмара. Гермиона научилась обитать в двух мирах, разделённых тонкой, трескающейся перегородкой. В одном — её тело, помеченное, проколотое, гладкое, выполняло набор ритуальных движений с почти что сноровистостью манекена. Ошейник, пробка, учебный дилдо, позы, услужение — всё это превратилось в набор рефлексов, не требующих участия сознания. Её ум в это время либо замирал в белой пустоте, либо, словно отчаянный заключённый, рыл подкоп в своё второе измерение.

Это измерение было цифровым и бумажным. Дистанционный колледж сферы услуг стал для неё отвлечением. И вот, в конце этого марафона — диплом. Квалификация «Специалист по сервису и гостеприимству». Горькая, уродливая пародия на её мечты, но всё же — документ. Свидетельство того, что её мозг ещё может схватывать, анализировать, побеждать.

Диплом она подала Пэнси, стоя на коленях. Та взяла его, пробежала глазами. На её губах не было злорадства — лишь тонкая, оценивающая складка, будто она рассматривала не диплом рабыни, а отчёт об успешно завершённом эксперименте.

«Поздравляю, — произнесла она ровно. — Цель достигнута. Пусть и не та, о которой ты грезила в школьной библиотеке».

«Спасибо, госпожа Паркинсон», — автоматически ответила Гермиона. Внутри же клокотало противоречие: горькая благодарность и яростное отвращение к тому, во что превратились её амбиции.

А потом, по ночам, когда тело отдыхало от дневного автоматизма, а разум оставался наедине с собой, накатывал холодный ужас будущего. Семь лет. Ещё семь таких лет. Она пыталась представить себя в тридцать — сломанную, привыкшую, может, уже даже находящую в этом извращённый покой. Стирание личности казалось не драмой, а медленным, неотвратимым геологическим процессом.

И тогда случилось нечто, взорвавшее это унылое, предсказуемое болото.

Пэнси пригласила её в кабинет. Не приказала явиться — именно пригласила. И указала на кресло. «Садись, Гермиона».

Слово «садись», обращённое к ней, прозвучало так странно, что она на мгновение онемела, прежде чем опуститься в прохладную кожу кресла. Ощущение мебели под бёдрами, возможность сидеть прямо, как равная — это было настолько чуждо, что вызвало лёгкую дурноту.

Пэнси сидела за столом, её поза была небрежной, но взгляд — сосредоточенным, деловым. Она изучала Гермиону так, как изучают сложный актив перед сделкой.

«Три года, — начала она без предисловий. — Срок достаточный, чтобы оценить потенциал. Ты оказалась... интересным вложением. Дисциплинированной, адаптивной. И, как вижу, способной к получению формальных результатов».

Гермиона молчала, внутри всё сжимаясь в тугой комок настороженности.

«Я обдумываю изменение условий нашего соглашения, — продолжила Пэнси. Её голос был лишён угрозы, в нём звучала холодная расчётливость. — Десять лет — это долго. За это время актив может обесцениться, потребовать новых вложений. Я предпочитаю фиксировать прибыль раньше».

Сердце Гермионы ёкнуло, но не от надежды — от предчувствия новой, более изощрённой ловушки.

«Я готова расторгнуть контракт досрочно. Вернуть тебе свободу, остатки твоего прежнего статуса. Но не из милосердия. Из прагматизма. И у меня есть предложение, как ты можешь компенсировать мои затраты и... выкупить себя».

Она выдержала паузу, давая каждому слову впитаться. «Я провела исследование рынка. Существуют студии, производящие контент для взрослых определённой... эстетики».

Гермиона сидела не дыша. Мир сузился до голоса Пэнси и леденящего страха, ползущего по позвоночнику.

«Я вышла на одну такую студию. Обсудила возможность. Они заинтересованы в свежем лице. В... контрастном образе, понимаешь?»

«Нет...» — вырвалось у Гермионы хриплым шёпотом, но Пэнси, казалось, не услышала.

«Я договорилась о семи фильмах. Семь — не их требование. Моё. По одному за каждый год, что мы провели в одном учебном заведении. По одному за каждый оставшийся год твоего контракта. Символично». Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула её губы. «Семь отдельных проектов. Разные сюжеты, разные партнёры, возможно, разные режиссёры. Но объединённые одним: твоим участием. И одним ключевым условием».

Она откинулась на спинку кресла, её зелёные глаза приковались к лицу Гермионы. «Ты снимаешься под своим настоящим, полным именем. Гермиона Джин Грейнджер. Никаких псевдонимов, никаких масок. Твоё лицо, твоё имя».

В ушах Гермионы зазвенело. Она видела, как губы Пэнси движутся, но слова будто долетали с опозданием, обрушиваясь на неё тяжёлыми, ледяными глыбами. *Семь фильмов. Её имя. Навсегда.*

«Гонорар за каждый фильм будет разделён, — голос Пэнси врезался в её сознание. — Пятьдесят процентов — мне. Как возврат расходов на лечение твоего отца, на твое содержание. Компенсация за досрочное расторжение контракта. Остальные пятьдесят — тебе. На твой личный счёт. Чтобы, выйдя отсюда, ты имела не только свободу, но и капитал. Чтобы ты знала его источник. Чтобы понимала, что даже лишившись всего — репутации, связей, иллюзий — ты сможешь заработать. Используя не свой разум или знания, а свои... другие таланты».

Последние слова повисли в воздухе, наполненном тихим гулом кондиционера. Это было предложение. Чудовищное, циничное, но — предложение. С чёткой математикой: семь фильмов = свобода + деньги. Отказ = семь лет рабства.

«Я... я не могу... — Гермиона попыталась найти слова, но язык заплетался. — Это... публично... Мои родители... друзья... всё...»

«Что «всё», Гермиона? — переспросила Пэнси, и в её голосе не было насмешки, лишь холодная констатация. — Твоя публичная репутация сейчас — это фантом. Твои родители живут в своем мире. Твои друзья не видели тебя три года. Ты уже от всего этого отрезана. Я предлагаю не разрушить призрак. Я предлагаю обменять его на нечто осязаемое. На возможность ходить по улице без ошейника. На банковский счёт. На шанс, построить что-то новое».

Она сложила пальцы. «И ещё один нюанс. Я хочу, чтобы ты снималась не как принуждённая жертва. Я договорилась, что ты будешь работать с полной вовлечённостью. Чтобы было видно... принятие. Глубину погружения. Чтобы зритель верил, что ты не просто терпишь, а в какой-то мере находишь в этом свой путь. Это важно для качества продукта. И для моего удовлетворения от сделки. Я хочу видеть не сломленную игрушку, а состоявшуюся актрису».

Гермиона сидела, сжавшись в комок. Её разум скрипел, перемалывая варианты. *Семь лет в этой клетке. Ежедневное унижение, медленное умирание. Или...*

*Или семь актов публичного самоубийства. Но с последующим... существованием. С деньгами. С физической свободой.*

Она представляла лица родителей, если они узнают. Воображала взгляд Гарри, Рона... Профессора Макгонагалл. Жар стыда заливал её с головы до ног, такой сильный, что её стошнило. Она едва сдержала рвотный спазм, прижав ладонь ко рту.

Но под этим жаром стыда полз холодок иного осознания. Пэнси не угрожала расправой над семьёй. Не сулила новых пыток в случае отказа. Она просто предлагала выбор между двумя формами ада. И одна из них — та, что в этих стенах — была ей уже до омерзения знакома. Она знала каждый его день, каждый ритуал, каждую боль. Другой ад был неизвестен. Но он имел конец. И на выходе из него лежали ключи от клетки.

И это — возможность положить конец этому *сейчас* — оказалось самым сильным, самым коварным соблазном. Усталость души, накопленная за три года, зашептала: «Соглашайся. Кончай это. Любой ценой».

«Но моё имя... — снова простонала она, уже почти беззвучно. — Это навсегда...»

«Да, — безжалостно согласилась Пэнси. — Это навсегда. Но, Гермиона, подумай: какое имя ты носишь сейчас? Имя рабыни Паркинсон. Имя собственности. Я предлагаю тебе сменить его на имя... актрисы. Пусть и в специфическом жанре. Но актрисы, которая сама распоряжается своим гонораром. Которая заключает контракты. Которая сможет сказать «нет» следующему проекту. Разве это не шаг вверх?»

Логика была извращённой, чудовищной, но в ней была своя, садистская последовательность. Это был не прыжок в пропасть. Это был обмен одной формы рабства — частной, абсолютной — на другую: публичную, но ограниченную по времени и... оплачиваемую.

Слёзы текли по её лицу беззвучными ручьями. Внутри бушевала война. Гордая гриффиндорка, та, что верила в честь и принципы, уже была сильно ранена, но не добита. Она выла от протеста. А выживальщица, существо, научившееся существовать в рабстве, холодно калькулировала шансы.

«А если... если я откажусь?» — спросила она, уже зная ответ.

«Тогда ничего не изменится, — пожала плечами Пэнси. — Контракт остаётся в силе. Ты возвращаешься к своим обязанностям. Возможно, я найду тебе другое применение, чтобы окупить следующие семь лет».

Это и была главная капля, переполнившая чашу. Не угроза, а обещание продолжения. Бесконечности этого кошмара.

Гермиона закрыла глаза. Перед ней всплывали образы: её отец, улыбающийся в больничной палате; её мать, спрашивающая по телефону об её «успехах в учёбе за границей»; полки книг в библиотеке Хогвартса; чувство, когда сложная задача поддаётся решению... И поверх всего этого — холодный блеск ошейника, боль от новой татуировки, пустота после вечернего «поощрения».

Она открыла глаза. В них не было решимости. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость и тихое, безрадостное принятие неизбежного.

«Я... согласна», — выдохнула она.

Слова звучали как подпись под смертным приговором, который она выносила себе сама.

На лице Пэнси не вспыхнула радость. Появилось странное, почти профессиональное удовлетворение. Как у архитектора, чей самый амбициозный проект наконец получил зелёный свет.

«Рационально, — произнесла она. — Я подготовлю документы. Съёмки первого фильма начнутся через десять дней. До тех пор твой режим будет облегчён. Готовься. Не физически — с этим у тебя и так порядок. Готовься здесь». Она легонько постучала пальцем по своему виску.

Гермиона встала. Её ноги дрожали. Она не поклонилась, не сказала ничего. Просто развернулась и вышла, оставляя за спиной женщину, которая не сломала её волю грубой силой, а просто предложила сделку, от которой невозможно было отказаться, если хочешь жить. Хоть как-то.

Она дошла до своей комнаты, щёлкнула замком и прислонилась лбом к ледяному стеклу окна. Внизу копошился город, жил своей жизнью, где люди боролись за карьеру, за любовь, за идеалы. А она только что продала право на всё это. Продала за возможность просто выйти за дверь.

Она не чувствовала облегчения. Чувствовала ледяную, бездонную пустоту. Она приняла решение не как боец, а как банкрот, распродающий последние активы. Её имя, её достоинство, её прошлое — всё ушло с молотка. Остался только физический сосуд и призрак свободы, который предстояло наполнить... чем? Деньгами, заработанными таким образом?

Она посмотрела на своё отражение в стекле — бледное, с красными от слёз глазами, с силуэтом, искажённым цепочками и пирсингом. Через десять дней это лицо, это тело будут снимать камеры. А потом — ещё шесть раз. И её имя будет на титрах. Навсегда.

Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса, отныне и навеки будет также Гермионой Грейнджер — порноактрисой, снявшейся в семи фильмах по заказу своей бывшей однокурсницы. Это был не конец пути. Это было начало нового, уродливого существования. И она, стоя у окна своей тюрьмы, уже начинала понимать, что ключ от неё оказался отлит из самого тёмного, самого позорного металла её души. И она сама протянула руку, чтобы взять его.