Пространство за экраном было упоительной иллюзией свободы. Там, в цифровых лабиринтах кейса по оптимизации логистики пятизвездочного отеля, её ум был чистым, острым, неоспоримым. Она находила нестыковки в цифрах, выстраивала алгоритмы, предсказывала риски. В этой зоне не было цепочек, пирсинга, боли. Не было унижения. Была только холодная, прекрасная логика. Она утонула в ней с головой, позволив времени истечь, как воде сквозь пальцы.

Резкий, безжалостный щелчок замка прозвучал как выстрел по стеклянному миру.

Она вздрогнула, оторвалась от экрана, и реальность навалилась на неё всей своей свинцовой тяжестью. Сумерки. Поздно. Поздно! Паника, мгновенная и дикая, заставила её вскочить. Стул с грохотом опрокинулся. Она понеслась через гостиную, её босые ступни шлёпали по ледяному бетону, золотые цепочки на груди и лице зазвенели панической какофонией. Она мчалась, пытаясь на бегу собрать рассыпавшиеся осколки покорности.

Дверь распахнулась, когда она была в двух шагах от порога. В проёме, залитая жёлтым светом коридора, стояла Пэнси. И не одна.

Гермиона, налетев на собственную тень, грубо рухнула на колени. Поза получилась кривой, поспешной — тело ещё помнило позу за столом, спину, согнутую над клавиатурой, а не выгнутую в поклоне. Она опустила голову, руки инстинктивно полетели за неё, но всё было не так, не идеально, позорно запоздало.

Шаги умолкли прямо перед ней. Она видела только отполированные носки лодочек Пэнси и чувствовала её взгляд — тяжёлый, пронизывающий, полный обещания расплаты.

«Колени я вижу, — раздался голос. Спокойный, ровный, но от этого лишь смертоноснее. — Но не вижу встречи. Не вижу готовности. Твой ум опять сбежал, Грейнджер? В свои виртуальные королевства? В свои бумажные триумфы?»

Гермиона не смела поднять головы. «Простите... я... задание было объёмным...»

«Объёмным? — тихо, с опасной мягкостью переспросила Пэнси. — Значит, оно было *важнее*. Важнее твоего положения. Важнее моих правил. Может, пора лишить тебя этой иллюзии? Чтобы твой драгоценный интеллект наконец сфокусировался на единственной важной задаче — служении?»

Удар был хирургически точен. «Нет! Умоляю!» — её голос сорвался, она подняла на Пэнси умоляющий, полный животного ужаса взгляд. «Прошу вас... только не учёбу... Я приму любое наказание! Любое, какое вы придумаете!»

Она торговалась, как последняя тварь, предлагая свою плоть, свою боль, своё достоинство в обмен на глоток воздуха для своего разума. И Пэнси видела это. Видела и смаковала, наслаждаясь каждой микродрожью её губ.

Уголки её рта дрогнули. «Любое? Хорошо. Я приготовлю нечто... незабываемое. А сейчас — исправляй оплошность. Поприветствуй как подобает. И наших гостей.»

*Гостей.* Слово просочилось в сознание с запозданием. Она медленно, как сквозь тягучую смолу, перевела взгляд.

За спиной Пэнси, в светлом прямоугольнике двери, замерли две фигуры. Одна — высокая, с пышными, вызывающими формами, затянутыми в платье алого цвета, кричащего о её уверенности. Мэлисента Булстроуд. Её тёмные волосы были уложены в сложную, безупречную причёску, а на губах играла ухмылка — жадная, насмешливая, торжествующая. Рядом — Дафна Гринграсс. Стройная, бледная, с идеально уложенными светлыми волосами и выражением холодного, аристократического любопытства, граничащего с брезгливостью. Они смотрели на неё. Пристально. Немигающе. На её обнажённое, стоящее на коленях тело, разукрашенное, как дешёвая гирлянда.

Их взгляды, сначала распахнутые от шока, быстро наполнились пониманием, а затем — неподдельным, жестоким восторгом. Это был не просто интерес. Это было пиршество. Пиршество над её трупом.

Стыд вспыхнул в Гермионе таким ослепительным, испепеляющим пламенем, что она на мгновение физически ослепла. Её бывшие однокурсницы. Те, перед кем она когда-то демонстрировала своё превосходство на уроках, чьи тупые шуточки презрительно игнорировала, чьё чванство считала признаком убогости. Они видели её теперь. Видели *это*. И они *любовались*.

«Добро пожаловать домой... хозяйка Пэнси», — прошептала она, и слова застряли в горле, как кость. Она подползла и коснулась губами туфель Пэнси. Поцелуй был глотком яда.

«А теперь — гостям. С максимальным почтением», — прозвучал ледяной приказ.

Пол под ней поплыл. Она поползла к Мэлисенте. Её взгляд упал на дорогие, сияющие лаком туфли на высоченном каблуке. «Добро пожаловать, Мэлисента», — выдавила она и, зажмурившись, прижалась губами к холодной коже. Затем к Дафне. «Добро пожаловать, Дафна.» Ещё одно прикосновение. Каждый поцелуй оставлял на её губах вкус уличной грязи, чужой власти и её собственного, окончательного ничтожества.

«Святые угодники, Пэнси, — прошипела Мэлисента, не отрывая от неё жадных глаз. — Это... это правда *она*? Всезнайка Грейнджер? Та, что вечно во все совала свой нос и тянула руку на каждом уроке?»

«Во плоти и, как видишь, в весьма... выразительных чернилах, — с наслаждением ответила Пэнси. — Моя законная собственность.»

«Встань. В центр. Руки за голову. Шире расставь ноги. Не прикрывайся, — последовала команда. — Пусть гости оценят работу.»

Гермиона, движимая глухим автоматизмом, заняла позу в центре комнаты. Она стояла, заложив руки за голову, широко расставив ноги, подставляя себя под пристальные, пожирающие взгляды. Воздух стал густым, как сироп, и едким от запаха их духов и её стыда.

«О, глянь-ка! — Мэлисента сделала шаг вперёте, её взгляд прилип к груди Гермионы. — Сердечки! Прямо на сосках! Настоящие! И кольца... Боже правый, какие они огромные! Они что, тяжёлые?» Она протянула палец с ярко-красным маникюром и легонько толкнула одно из массивных золотых колец. Оно болезненно качнулось, оттягивая нежную плоть. Гермиона вздрогнула, сдерживая стон. Боль была не сильной, но унизительной.

«А эта надпись... — Дафна, сохраняя холодную отстранённость, присела на корточки, её взгляд изучал лобок Гермионы. — «Умнейшая ведьма». Прямо над... всем этим. Поэтично. И цинично. Браво, Пэнси.»

«А тату на заднице? — Мэлисента заглянула сбоку. Её глаза расширились от восторга. — Это же гриффиндорский лев! И... и это *она* под ним? О, это гениально! Помнишь, как она вечно выпячивала свою принадлежность к этому факультету? Как бравировала этим?»

Каждое слово, каждый насмешливый вздох, каждый пристальный взгляд был раскалённой иглой, вонзающейся прямо в нерв её стыда. Они обсуждали её тело, её клейма, как обсуждали бы диковинную зверушку в клетке. И это были люди, с которыми она делила столовую Хогвартса, коридоры, запах пергамента и трав. Они помнили её *другой*. И теперь сравнивали.

«И цепочки... — Дафна провела взглядом по золотой дуге, лежащей на щеке Гермионы. — Это... изящно.»

«Спасибо, — сладко сказала Пэнси. — А теперь, раз уж вы здесь... станьте свидетелями урока дисциплины. За неповиновение.»

Она достала плеть. Гермиона зажмурилась. Удары были знакомы — жгучие, хлёсткие, оставляющие полосы огня на коже. Но сегодня боль была фоном. На переднем плане были *они*. Она чувствовала, как Мэлисента и Дафна наблюдают за каждым её вздрагиванием, за каждой мускульной судорогой, за каждой слезой, прокладывающей дорогу по её лицу. Слышала их сдавленные хихиканья, одобрительные перешёптывания.

«Десять. Довольно, — сказала Пэнси. — А теперь, Грейнджер, извинись. Перед гостьями. За свою никчёмность. И за то, что омрачила их вечер своим непотребным поведением.»

Гермиона, шатаясь, опустилась на колени перед ними. «Простите... простите меня, — её голос был хриплым шёпотом. Она наклонилась и провела языком туфле Мэлисенты. Вкус дорогой кожи, уличной пыли, абсолютного унижения. Затем — по изящной лодочке Дафны. Девушки смотрели сверху, их лица выражали брезгливую увлечённость.

«Слабо, — отрезала Пэнси. — Мэли, дорогая, ты же жаловалась на стресс после встречи с этими идиотами? Моя собственность обладает... уникальными терапевтическими свойствами.»

Мэлисента засмеялась, её глаза блеснули азартом. «Что, серьёзно? *Её*? Ту, что смотрела на нас, как на навоз на своей идеальной мантии?»

«Именно её.»

«Я участвовать не буду, — холодно отрезала Дафна, устраиваясь в кресле, как на спектакле. — Но наблюдение обещает быть познавательным.»

Мэлисента же, хихикая, устроилась на диване, развалившись, и закинула ногу на подлокотник, открывая взору пространство между своих бёдер, прикрытое лишь тонким шёлком трусиков. «Ну давай, всезнайка. Покажи, чему тебя здесь научили. Вылижи меня. Тщательно. Пока я не кончу.»

Приказ повис в воздухе. Неповиновение означало потерю учёбы. Последнего причала. Гермиона, с ощущением, что её сознание отделяется от тела и парит под потолком, наблюдая за кошмаром, поползла к Мэлисенте. Запах её парфюма, тяжёлого и сладкого, смешанный с более глубоким, животным, солоноватым запахом её тела, ударил в нос, вызвав спазм в желудке. Она закрыла глаза, но это не помогло. Её язык, с холодным металлом пирсинга, высунулся сам, движимый страхом.

Он коснулся сначала нежной кожи чуть выше ануса Мэлисенты, затем скользнул ниже, к самому тёмному, интимному отверстию. Вкус был чужим, резким, глубоко отвратительным. Она чувствовала каждую микроскопическую складку кожи, каждое дрожание мышц. Она вылизывала медленно, методично, как робот, слушая при этом их разговор.

«Помнишь, как она отвечала Снейпу? — говорила Мэлисента, слегка постанывая. — Этакое... «Профессор, на странице сорок два, в сноске, упоминается альтернативный метод приготовления, который, на мой взгляд, был бы эффективнее». Всегда знала лучше всех.»

«А её пафосное «Г.А.В.Н.Э.»! — вставила Дафна с ледяной усмешкой. — Боролась за права домовых эльфов, вообразив себя спасительницей угнетённых. А сама теперь... ну, в общем, сама стала чем-то вроде домашнего животного. Только менее полезным.»

«Дружок Поттер, — продолжила Мэлисента, её дыхание участилось. — И тот верзила Уизли. Думали, они владеют школой. А она была их мозгом, их моральным компасом. Интересно, что бы они сказали, увидев свой моральный компас, вылизывающий задницу Мэлисенты Булстроуд?»

Каждое слово было ножом, вонзаемым в её самую суть. Они вытаскивали её прошлое, её убеждения, её дружбу и тыкали ими в её настоящее, в её грязь. Стыд жёг её изнутри, смешиваясь с физическим отвращением от того, что её язык делал. Она чувствовала, как тело Мэлисенты отвечает, становится влажным, слышала её учащённое дыхание. И самое ужасное — её собственное тело, преданное и сломленное, начало отвечать на это унижение знакомым, постыдным теплом в глубине живота. Она ненавидела себя за эту физиологическую измену сильнее, чем за всё остальное.

«Теперь киску, — скомандовала Мэлисента, слегка сменив позу. — И не жалей языка. Я хочу кончить громко. Чтобы все слышали.»

Гермиона переместила язык. Теперь он скользнул по влажным половым губам, нашёл клитор. Она работала им, чувствуя, как тело Мэлисенты заходится в судорогах наслаждения. Она слышала её громкие, похабные стоны, чувствовала, как пальцы впиваются в её волосы, прижимая её лицо ещё ближе.

«Да... вот так... вот так, грязнокровка... вылизывай, как следует... кончай, Мэли, прямо в рот этой зазнавшейся шлюхе!» — приговаривала Мэлисента.

И она кончила. Громко, с криком, её тело выгнулось, а пальцы так впились в волосы Гермионы, что та взвизгнула от боли. Гермиона отпрянула, давясь и кашляя, её лицо и губы были мокрыми от чужих выделений, её душа вывернута наизнанку.

«Великолепно! — выдохнула Мэлисента, откидываясь на подушки. — Просто не верится! Та самая Гермиона Грейнджер!»

«А теперь, для завершения картины... — сказала Пэнси. — Гермиона, принеси свою волшебную палочку.»

Она принесла палочку — длинную, изящную, из виноградной лозы, с сердцевиной из сердца дракона. Её старую подругу, её силу, её идентичность.

«Посмотрите, девочки, — сказала Пэнси, беря палочку и вертя её в пальцах. — Орудие её былого величия. А теперь — орудие её нынешнего падения.» Она бросила палочку на пол перед Гермионой. «Возьми. И трахни себя ею в задницу. Вставь поглубже. И объясни вслух, для чего теперь годится палочка «лучшей ученицы Хогвартса». Прояви фантазию. Используй свой знаменитый интеллект.»

Гермиона, рыдая, подняла свою палочку. Дерево было тёплым от её руки, знакомым. И абсолютно чужим. Она повернулась к ним спиной, широко расставила ноги, смазала кончик палочки собственной слюной и, закусив губу до крови, начала вводить её в себя. Боль от вторжения была острой, растягивающей, но глубже была боль метафизическая — боль осквернения самой своей сути.

«Она... она теперь только для этого... — её голос прерывался всхлипами, она толкала палочку глубже, чувствуя, как её собственное тело предательски сжимается вокруг знакомого дерева. — Чтобы насиловать дыру своей же хозяйки... чтобы унижать ту, кто думал, что достоин творить чудеса... эта палочка... она теперь знает только вкус стыда... она входит в ту, кто кончает от того, что её трахают собственной силой... я... я шлюха, которую трахают её же собственным прошлым...»

Она двигала палочкой, её движения становились резче, отчаяннее. Боль смешивалась с тем самым, предательским возбуждением, которое всегда приходило на гребне самого горького унижения. Она смотрела через плечо и видела их лица — Мэлисента хихикала, прикрывая рот рукой, Дафна наблюдала с холодным, научным интересом, Пэнси улыбалась, как режиссёр, довольный спектаклем.

«Грязнокровке палочка и не нужна, — бросила Мэлисента. — Только для того, чтобы чесать в заднице.»

«Всё верно, — кивнула Дафна. — Прирождённой шлюхе и инструменты нужны соответствующие.»

«Хватит, — сказала Пэнси. — Финальный акт. Мэли, твоя туфля.»

Мэлисента, сияя, сняла свою лодочку на высоком, тонком каблуке. «На, Грейнджер.»

«Палочку не вынимай, — приказала Пэнси. — Оставь её в себе. А теперь... возьми туфлю Мэлисенты. И потри свою жалкую, никчёмную киску её подошвой. Три, пока не кончишь. Громко. Чтобы все слышали, как «умнейшая ведьма» кончает от каблука чистокровной волшебницы.»

Это было последнее, абсолютное уничтожение. Использовать туфлю Мэлисенты. *Мэлисенты Булстроуд.* Та, чью глупость, чьё высокомерие она презирала всем своим существом. Теперь её туфля, пахнущая её ногой, её потом, её победой, должна была довести её до позорного финала. На глазах у всех. С её собственной волшебной палочкой в заднице.

Гермиона взяла туфлю. Она была тёплой, почти живой. Запах кожи, пота, дорогого лака для ногтей. Запах победы Мэлисенты. Она прижала, шершавую подошву к своей воспалённой, влажной от стыда и возбуждения плоти. И начала тереть. Дико, яростно, с ненавистью к себе, к ним, ко всему миру. Каждое движение заставляло палочку в заднице смещаться, посылая новые волны извращённого ощущения. Она смотрела в пол, но чувствовала их взгляды, жгущие её кожу.

«Давай же, шлюха! — кричала Мэлисента. — Кончай! Кончай от моего каблука, грязнокровка! Покажи, на что ты годишься!»

«Посмотрите, как она двигается, — холодно заметила Дафна. — Как животное. Ничего человеческого не осталось.»

«Её друзья... профессора... — с наслаждением протянула Мэлисента. — Если бы они видели...»

И она кончила. Она закричала — хрипло, безумно, и её тело выгнулось в последней судороге, палочка выпала с глухим стуком о пол, а туфля Мэлисенты замерла в её дрожащей руке. Она кончила, стоя на коленях, вся в слезах, поте, собственных выделениях и позоре, под смех и аплодисменты своих бывших одноклассниц.

В наступившей тишине слышалось только её прерывистое, захлёбывающееся дыхание.

«Ну что, впечатляет?» — спросила Пэнси.

«Эпично, — выдохнула Мэлисента, её глаза блестели. — Я буду вспоминать этот вечер годами.»

Дафна кивнула, её тонкие губы сложились в подобие улыбки. «Да. Урок, видимо, усвоен. Окончательно и бесповоротно.»

Гермиона лежала на полу, не чувствуя ничего, кроме ледяной, бездонной пустоты. Они видели. Они слышали. Они *ощущали* её падение всеми своими чувствами. И они унесут этот образ с собой. Её гордость была не просто растоптана — она была скормлена на потеху тем, кого она когда-то считала ниже себя. От Гермионы Грейнджер не осталось ничего. Только это разукрашенное, дрожащее тело и трое женщин, чей смех навсегда вписался в саундтрек её личного ада. И в глубине этой пустоты таилось самое страшное осознание: её тело снова откликнулось. Даже на это. Значит, дно всё ещё где-то внизу. И её падение продолжается.