Солнечный луч, скользнувший по её лицу, разбудил Гермиону. Сознание медленно продиралось сквозь привычную пелену усталости и боли — сегодня утром она казалась особенно тяжёлой. Что-то было не так. Что-то витало в самой атмосфере, словно холодный, едкий запах приближающегося циркового представления, где ей отведена роль клоуна.

Она лежала, глядя в потолочное зеркало, и её взгляд скользил по знакомым контурам собственного тела, искажённым металлом и чернилами. Дату, крутившуюся на периферии сознания, она отчаянно пыталась отогнать. Не сегодня. Пожалуйста, не сегодня.

Дверь распахнулась. В проёме стояла Пэнси, и на её лице было выражение не праздничной радости, а хищного, почти научного интереса.

«С днём рождения, моя собственность», — произнесла она, и слова упали в тишину комнаты, как камни в мёртвую воду.

Гермиона застыла. День рождения. Да.

«Не лежи. Встань. Праздник требует соответствующих аксессуаров», — бросила Пэнси, разворачиваясь и уходя в гостиную.

Гермиона поднялась, в гостиной, на столе, лежала не коробка с бантом, а небольшая кожаная шкатулка с тиснением. Пэнси открыла её. Внутри, на чёрном бархате, лежали две золотые цепочки. Они не были тонкими и изящными, как можно было ожидать. Они были достаточно длинными, прочными, с массивными, но изящными застёжками-карабинами на концах. Не украшения, а скорее... элементы упряжи.

«Красота в свободе соединений, — философски заметила Пэнси, беря одну из цепочек. Она звучно побрякивала в её пальцах. — Подойди».

Гермиона подчинилась. Пэнси взяла массивное кольцо в её левом соске, дёрнула, заставив её вздрогнуть, и пристегнула к нему один карабин. Затем она отступила на шаг, размотала цепочку, и её конец, описав в воздухе золотую дугу, пристегнулся к кольцу в правом соске. Цепочка провисла между её грудями свободной, тяжёлой петлёй. Она не стягивала, не ограничивала движений, но её вес был постоянным напоминанием, а её длина позволяла ей болтаться и тихо позванивать при каждом шаге, каждом вздохе.

«Так лучше, — удовлетворённо протянула Пэнси. — Теперь — для эстетики лица. Чтобы подчеркнуть твои черты».

Вторая цепочка была чуть тоньше. Пэнси пристегнула один конец к самому верхнему кольцу в левом ухе Гермионы, затем перебросила звенья через её щёку, оставив их свободно лежать на коже, и пристегнула второй конец к колечку в левой ноздре. Цепочка не натягивала кожу, она просто лежала там, холодная и чужая, как немой акцент, подчёркивающий связь между ухом и носом — связь, которой в природе не существовало. Она спадала с щеки легкой дугой, блестя на свету.

«Идеально, — прошептала Пэнси, любуясь. — Сегодня носишь мои подарки постоянно. А потом, когда мне захочется. Надеюсь, ты чувствуешь их вес. А теперь... имениннице положен торт».

Она вышла и вернулась с изящным кусочком бисквитного торта с ягодами, а в другой руке держала длинную восковую свечу. На кухне она взяла фарфоровую миску — похожую на миску для корма элитного питомца. Положила в неё торт.

«Поставь на пол. Здесь, — указала Пэнси на центр гостиной.

Гермиона, с болтающимися цепочками, взяла из рук пэнси миску и поставила на пол.

«А теперь займи положение. Над миской. И ешь. Как подобает получателю таких даров. Без рук».

Гермиона, чувствуя, как сердце превращается в комок льда, опустилась на четвереньки. Затем медленно, преодолевая отвращение, подняла таз, выгнула спину. Поза обнажала всё. Длинная цепочка между сосков качнулась и опустилась вниз, почти касаясь пола между её руками. Цепочка на лице скользнула по её щеке. Она наклонила голову к миске. Запах ванили и свежих ягод был пыткой.

«Не торопись, — сказала Пэнси. Она подошла сзади. Гермиона почувствовала холодный восковой кончик свечи у самого чувствительного места. — Свеча — обязательный атрибут. Именинная».

С неприкрытой жестокостью Пэнси втолкнула длинную свечу ей в задницу. Боль была тупой, растягивающей, невыразимо унизительной. Свеча торчала из неё, как похабный штырь.

Щелчок зажигалки. Огонь запылал.

«Теперь можно, — пропела Пэнси сладким голосом. — С праздником, рабыня».

Гермиона начала есть. Она лакала крем, кусала бисквит, чувствуя, как по её щекам и подбородку растекается сладкая грязь. А тем временем горячий воск с пылающей в её теле свечи начал плавиться. Длинные, тягучие капли стекали по её копчику, по анусу, который сжимался вокруг инородного тела. Жидкий огонь капал на её половые губы, на золотые кольца пирсинга, застывая болезненными, липкими каплями. Она сдерживала рыдания, а над ней звучала насмешливая, фальшивая песенка: «С днём рожденья тебя, с днём рожденья тебя!»

И в этот момент, когда стыд достиг почти физической плотности, зазвонил её телефон. Знакомая, родная мелодия, назначенная для контакта «Мама и папа».

Время остановилось. Гермиона замерла с полным ртом торта.

Пэнси умолкла. Её глаза загорелись таким чистым, немым восторгом, что стало страшно. Это был подарок судьбы, превосходящий все её ожидания.

«Твои обожаемые предки! — выдохнула она с притворным умилением. — Ну конечно же! Отвечай. Немедленно. И расскажи, как замечательно празднуешь».

Она поднесла телефон к уху Гермионы, включив громкую связь. «Говори. И улыбайся», — прошептала она в самое ухо, и в шёпоте слышался хрустальный лёд.

Гермиона, стоящая раком с горящей свечой внутри, с цепями, болтающимися на груди и лице, смазанная кремом, сделала судорожный вдох.

«Алло?» — её голос прозвучал хрипло и чуждо.

«Гермиона, солнышко! С днём рождения!» — голос матери, тёплый и живой, пронзил её насквозь, острее любой иглы. «Как ты? Что делаешь?»

«Всё... всё нормально, мама, — выдавила она, пытаясь выровнять дыхание. — Сижу... отдыхаю. Читаю».

В этот момент Пэнси, стоя сзади, издала тихий, довольный звук. Она скользнула на кухню и вернулась, держа в руках длинный, прямой, тёмно-зелёный огурец, холодный и влажный от воды. Пользуясь полной неподвижностью Гермионы, она приставила его тупой конец к её входу, уже влажному от пота, страха и растопленного воска, и с силой, медленной и неумолимой, начала вводить его внутрь.

Гермиона подавила вскрик, превратив его в сдавленный стон. Её тело дёрнулось, цепочка на груди зазвенела, свеча в заднице качнулась, и новая порция горячего воска обожгла кожу.

«Дорогая? Ты в порядке? Звучишь странно», — настороженно спросила мать.

«В-всё хорошо, — Гермиона стиснула зубы, чувствуя, как холодный, чуждый овощ заполняет её, растягивает, движется с жестокой размеренностью. — Просто... першит в горле. Ничего страшного».

«Мы так по тебе скучаем, — голос матери дрогнул. — Папа весь день тебя вспоминает. Говорит, наша девочка обязательно будет министром или нобелевским лауреатом. Он так тобой гордится».

Слова обожгли её сильнее воска. «Наша девочка». Пока их девочка стоит, пронзённая свечой и огурцом, с цепями на теле, и слушает это. Пэнси, наслаждаясь каждой секундой, изменила угол, надавила глубже, нашла точку, от которой всё внутри Гермионы сжалось в болезненный, предательский спазм.

«П-передай папе... спасибо, — её голос сорвался на шепот, дыхание стало неровным. Она отчаянно боролась с телом, которое начинало отвечать на это чудовищное насилие знакомым, ненавистным теплом. — Я... я тоже».

Мама Гермионы болтала, рассказывала новости о каких-то знакомых. и все это время пэнси продолжала трахать Гермиону длинным огурцом, вся ускоряя движения. лицо паркинсо лучилось довольством от этой ужасающей ситуации, в которой оказалась Гермиона.

«Береги себя, родная, — сказала мать Гермионы наконец, и в трубке послышались сморкание. — Учись, но не загоняйся. Позволь себе сегодня отдохнуть!»

В этот момент волна, тёмная, грязная и всесокрушающая, поднялась из самых глубин её существа.Её тело выгнулось в немой судороге, сотрясаясь от беззвучных спазмов. Она кончила, стоя на четвереньках с телефоном у уха, в абсолютной тишине, под аккомпанемент тихого позванивания золотых цепочек. Слёзы хлынули из её глаз, смешиваясь с кремом на лице.

«Гермиона? Ты меня слышишь?» — голос матери стал тревожным.

«Д-да... — едва выдохнула она, пытаясь подавить последние судороги. — Мне... нужно идти. Занятие онлайн. Спасибо... за звонок. Я люблю вас».

«И мы тебя, солнышко! С праздником!»

Связь оборвалась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающей свечи, тихим звоном цепочек и её бесшумными, сотрясающими всё тело рыданиями.

Пэнси медленно вытащила огурец, отбросила его. Потушила свечу, выдернула её с тем же мерзким, влажным звуком. Затем она наклонилась над всё ещё застывшей в позе Гермионой.

«Вот теперь день рождения состоялся, — тихо прошептала она. — Надеюсь, он запомнится».

Гермиона не шевелилась. Она лежала, прижавшись лбом к холодному полу, а длинные золотые цепочки беспомощно лежали на полированном полу, блестя в косых лучах солнца. Это были не оковы, сковывающие движение. Это были оковы, сковывающие душу. Напоминание, что даже в день, который должен был быть её, она принадлежала не себе. И самым страшным было не унижение, не боль, а полное, абсолютное осквернение последнего светлого воспоминания, последней связи с миром, где её любили просто за то, что она есть.

День рождения умер. И вместе с ним умерла ещё одна часть Гермионы Грейнджер.