Контракт лежал на столе — обычная стопка бумаг в синей пластиковой папке. Гермиона подписала его в небольшом офисе продюсерской компании, где пахло кофе и новой мебелью. Менеджер, улыбчивый мужчина лет сорока, объяснял пункты ровным, профессиональным голосом. Ничего личного. Просто бизнес.

Гермиона кивнула. Она понимала лучше, чем он мог предположить. Она подписала: «Гермиона Джин Грейнджер». Тот же почерк, которым она когда-то подписывала контрольные работы и эссе. Теперь он скреплял её согласие на это.

Ей выдали расписание съёмок на семь месяцев. Семь проектов. Семь ступеней ада, растянутых во времени. Первые съёмки — через десять дней.

Эти десять дней в квартире Пэнси прошли в странной, зыбкой атмосфере. Физические требования стали мягче — никаких изощрённых наказаний, только базовые обязанности. Но психологическое давление приобрело новое, более тонкое качество. Пэнси смотрела на неё как инвестор, наблюдающий за дорогим активом перед важной сделкой.

«Отдыхай, — говорила она. — Правильно питайся. Ты должна выглядеть... здоровой. Естественной. В этом весь смысл».

Смысл. Гермиона ловила себя на мысли, что анализирует предстоящее как сложный проект. Какая логика в каждом фильме? Какой психологический эффект должен быть достигнут? Её ум, лишённый нормальной интеллектуальной пищи, начал с болезненным интересом разбирать механизмы её собственного унижения. Это было последним предательством — её аналитические способности обратились против неё самой.

Она стояла перед зеркалом в своей комнате, разглядывая тело. Татуировки, пирсинг. «Ты выглядишь как шлюха», — шептало отражение. И она не могла с этим спорить. Ошейник Пэнси теперь казался почти невинным аксессуаром по сравнению с тем, что было набито на её коже. «Smartest Witch» над киской. Лев и Змей на ягодицах. Сердечки на груди. Это было тело, созданное для демонстрации. И теперь его увидят тысячи. Под её настоящим именем.

Самым мучительным были ночные кошмары, которые приходили и во сне, и наяву. Она лежала без сна и представляла лица: родителей, Гарри, Рона, профессоров... Что они скажут? Как посмотрят? Жар стыда прожигал её изнутри, и в ответ, к её абсолютному ужасу, тело иногда выдавало тот самый предательский, тёплый спазм. Нервная система научилась связывать интенсивный стыд с физиологическим откликом. Это был условный рефлекс, выработанный за три года. И он работал даже сейчас, в ожидании.

***

Фильм первый.

Студия находилась в промзоне. Серая дверь без вывески. Внутри — белые стены, потолок с софитами, камеры на рельсах. Запах пыли, пластика и антисептика. Ничего эротичного. Производственный цех.

Гермиону встретила ассистентка, девушка с клипбордом. «Гермиона? Проходите в гримёрку».

Гримёрка была маленькой, с ярким светом вокруг зеркала. Гримёр, женщина с седыми волосами, кивнула ей. «Садись. Ты без макияжа пришла, правильно? Хорошо. Нам нужен естественный вид. Немного тона, чтобы кожа не блестела под лампами».

Пока он работал, Гермиона смотрела в зеркало. Её лицо. То самое, что когда-то светилось от радости после сдачи сложного экзамена. Теперь на него наносили слой за слоем косметику для съёмок в порно. В её голове пронеслись воспоминания о бале Трёх Волшебников, о том, как она выбирала платье, наносила макияж. Абсурдная параллель заставила её сглотнуть комок в горле.

На площадке её встретили две женщины — актрисы, игравшие домин. Они были в чёрном латексе с головы до ног, их лица выражали холодную, отрепетированную строгость. Режиссёр, мужчина в кепке и с бородкой, объяснял сцену.

«Гермиона, ты — новичок в этом месте. Ты напугана, но в твоих глазах должен быть проблеск... любопытства. И возбуждения. Ты ведь хочешь этого, да?»

Он сказал это не как издевку, а как режиссёрскую заметку. Как будто речь шла о героине драматического фильма. Эта профессиональная обыденность была новой формой унижения. Её страдание было всего лишь частью сценария.

«Понятно», — тихо сказала Гермиона.

Сцены связывания снимали с разных ракурсов. Верёвки впивались в кожу, фиксируя её в сложных, неестественных позах. Операторы двигались вокруг, звукорежиссёр проверял уровни. «Тише на площадке! Камера А, двигаемся!»

Затем подошли с приборами для электростимуляции — маленькие силиконовые присоски с проводками. Ассистент прикреплял их к её коже: к ареолам у похабных красных сердечек, к животу ниже пупка, к лобку прямо над надписью «Smartest Witch», вставили в анус. Прикосновения были безличными, техническими. «Здесь будет держаться? Отлично».

Когда включили первый, слабый разряд, Гермиона вздрогнула. Боль была острой, но слабой и незнакомой. Её тело напряглось.

«Реакция хорошая, — сказал режиссёр. — Держим. Увеличиваем мощность постепенно».

Разряды усиливались. Мурашки боли бежали по коже, проникая внутрь, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. И тогда случилось нечто, от чего её внутренне затрясло. Среди этой боли, этого унизительного положения под холодными взглядами камер, в глубине её живота зашевелилось знакомое, ненавистное тепло. Тело реагировало на интенсивную стимуляцию — любую стимуляцию — как на сексуальный сигнал. Нервные пути были спаяны за три года.

Она закрыла глаза, пытаясь подавить это. Но тепло нарастало, упрямое и постыдное. Её дыхание участилось. Камера крупным планом ловила каждое изменение её лица.

«Отлично! — крикнул режиссёр. — Видите? Тело реагирует! Это искренне!»

Искренне. Да, её предательское тело было чертовски искренним. Волна накатила внезапно, смешав боль от разрядов, стыд и это животное, непроизвольное возбуждение. Её тело выгнулось в тихом, конвульсивном оргазме. Слёзы брызнули из глаз. Это был не крик наслаждения, а тихий стон агонии.

«Стоп! Снято! Прекрасный дубль! — режиссёр был доволен. — Перерыв. Гермиона, отдохни. Электростимуляцию отключите».

Ассистенты помогли ей освободиться от проводов. Она лежала на холодном полу, тяжело дыша, чувствуя, как её внутренности ещё пульсируют от оргазма, который она не хотела. Хуже всего было видеть в глазах команды не осуждение, а профессиональное одобрение. «Хорошо сработала», — сказал кто-то.

Вторая часть сцены была с трах-машинами. Металлические и силиконовые конструкции, приводимые в движение моторчиками. Их устанавливали, регулировали высоту и угол. Всё обсуждалось технически: «Нужно больше смазки здесь», «Скорость на три деления выше».

Когда машина вошла в неё, Гермиона снова попыталась уйти в себя. Но тело уже было взведено. Боль от глубокого проникновения смешивалась с остаточным возбуждением от электрошока. А потом включили ток снова — сильнее, одновременно на нескольких электродах. Белый шум заполнил её сознание. Боль и стимуляция слились в неразрывный поток. И снова её тело, не спрашивая разрешения, пошло навстречу разрядке. На этот раз сильнее, с неприличным, брызжущим сквиртом, который камеры тут же крупно сняли.

«Идеально! — ликовал режиссёр. — Вот это контент!»

Перерывы. Еще несолько дублей в разных позах.

Когда съёмки закончились, ей дали халат и проводили в гримёрку. Она сидела одна, глядя в зеркало на своё опустошённое лицо. Её тело, физически, чувствовало странную разрядку. А душа была полна такого ядовитого стыда, что хотелось вырвать себе внутренности. Она кончила. Дважды. Перед камерами. И часть её — та самая, что научилась выживать, — почти гордилась этой «естественной реакцией», как назвал это режиссёр. Другая часть, последние осколки Гермионы Грейнджер, плакала беззвучно, понимая, что сегодня она перешла ещё одну грань. Она не просто терпела. Её тело сотрудничало. И это сотрудничество было снято на плёнку.

***

Фильм второй.

Съёмки проходили в настоящем старом поместье где-то в глубинке. Трава, деревья, конюшня. Воздух пах навозом и свободой, которой ей было не достать.

Актриса, игравшая «хозяйку», была старше, с холодными голубыми глазами. Она говорила с Гермионой вежливо, почти ласково, но в каждом слове сквозила непоколебимая уверенность в своём праве делать с ней всё что угодно.

Сбруя была из кожи и металла. Её надевали с той же практичностью, с какой седлают лошадь. Ремни обхватывали её грудь, талию, бёдра. К ним крепились поводья. Гермиона стояла, чувствуя, как сердечки-тату трутся о кожу сбруи.

«Выгул» снимали долго. Она должна была бегать по кругу, по траве, а «хозяйка» стояла в центре, держа поводья. Камеры ехали на рельсах рядом. «Смотри в камеру иногда, — указывал режиссёр. — Взгляд должен быть покорным, но не пустым. Как у умного животного, которое понимает своё положение».

Умное животное. Да. Лучшая ведьма поколения, отличница по трансфигурации, бегает голой перед камерой. Её разум, отчаявшись, начал считать шаги, изучать узор травинок, лишь бы не думать о происходящем.

Запрягание в тележку было самым физически тяжёлым. Лямки врезались в плечи. Она должна была тащить не только тележку, но и сидящую в ней «хозяйку». Мышцы горели от непривычной нагрузки. Пот катился по спине, смешиваясь с пылью. Камеры снимали крупно её напряжённое лицо, её дрожащие от усилий ноги.

И снова, в этом адском физическом напряжении, её тело нашло способ предать её. Усталость, боль в мышцах, унижение от самого акта — всё это создавало такой коктейль стресса, что нервная система, уже сломленная, интерпретировала это как... возбуждение. Не желание, нет. Но знакомое, грязное тепло в глубине таза. Она ненавидела себя с каждой секундой этого «забега».

Кульминацией стала сцена с шлангом. Хозяйка смывала с неё пот и грязь ледяной водой. Струя была сильной, болезненной. Когда она направила её на грудь Гермионы, на эти красные сердечки, боль от удара воды смешалась с холодом. Потом струя опустилась ниже, била прямо в клитор.

Гермиона вскрикнула — не от удовольствия, а от шока и боли. Но её тело, уже находящееся на грани из-за предыдущего стресса, откликнулось на эту концентрированную, агрессивную стимуляцию. Оргазм нахлынул стремительно, несправедливо, вырываясь судорожным вздохом. Она кончила под ледяной струёй воды, стоя расставив ноги в луже, пока камеры фиксировали каждую дрожь её тела.

«Прекрасноа», — сказала «хозяйка», выключая воду. Её голос был спокоен.

Гермиону рвало потом в кустах за конюшней от унижения и самоотвращения.

***

Фильм третий.

Это были самые откровенно сексуальные съёмки на данный момент. Трое мужчин, темнокожих, массивных, с гипертрофированной мускулатурой, были профессиональны и немного отстранённы. Перед началом они поздоровались, представились: Марк, Дэйв, Кевин. Обычные имена. Обычные парни, работающие на обычной работе.

«Расслабься, милая, — сказал один из них, пока гримёр поправлял его макияж. — Всё будет хорошо. Мы знаем, что делаем».

Они «знали, что делали». И она должна была «расслабиться». Логика съёмочной площадки окончательно захватила её разум. Это была работа. Её работа. Она должна выполнить её хорошо.

Сцена с минетами снималась с нескольких углов. Она стояла на коленях, по очереди беря в рот каждого. Вкус и запах чужой кожи. Её сознание отделилось и парило под потолком, наблюдая за этой сценой со стороны. Вот Гермиона Грейнджер, лучшая ученица, стоит на коленях перед тремя мужчинами. Мысль была настолько чудовищной, что разум просто отказался её обрабатывать. Она стала автоматом, выполняющим действия: открыть рот, двигать головой, дышать носом.

Но когда начался проникающий секс, тело вернуло себе контроль. Боль от размера, от грубых движений была настоящей. Но по мере того как сцена прогрессировала, тело, уже привыкшее к насилию и связавшее боль с вынужденным возбуждением, начало подыгрывать. Мышцы влагалища, вопреки её воле, сжимались. Влага появлялась от желания. И когда первый партнёр кончил в неё, рыча ей на ухо что-то похабное по сценарию, она поймала себя на мысли, что подсчитывает, сколько дублей ещё предстоит. Её ум искал контроль в цифрах, в расписании.

Финальная сцена тройного проникновения была адом координации. Режиссёр выстраивал их как режиссёр массовки.

Когда они вошли в неё одновременно, мир сузился до невыносимого, разрывающего ощущения заполненности. Они двигались осторожно, она была подготовлена. Но в этом море тупой боли и непривычнеых ощущений, её нервная система, доведённая до предела, дала сбой. Глубокие, судорожные спазмы, прокатились по её телу, когда мужчины достигли финала и излились в неё, в ее рот, киску и задницу. Её тело сотрясалось в конвульсиях, в то время как сознание просто отключилось от перегрузки.

«Блестяще! — кричал режиссёр. — Такая естественная, дикая реакция! Гермиона, ты просто огонь!»

Её хвалили. За то, как убедительно её тело изображало экстаз в момент глубочайшего унижения. Когда съёмки закончились, ассистентка подала ей халат и бутылку воды. «Ты в порядке?».

Почти половина пути. Гермиона смотрела на календарь съёмок. Три фильма снято. Четыре впереди. Она была как марафонец, который ненавидит бег, но уже слишком далеко зашёл, чтобы остановиться. И её тело, её предательское тело, уже выработало ритм. Оно знало, как реагировать на боль, на унижение, на команды режиссёра. Оно стало инструментом. И самым страшным было то, что часть её начала гордиться его эффективностью.

***

Фильм четвертый.

Съёмки проходили в собняке викторианской эпохи, снятом на неделю. Интерьеры — тёмное дерево, тяжёлые портьеры, камин. Здесь уже была не студия, а тщательно выстроенная декорация власти. Гермиону познакомили с её партнёршей — Джейд, чернокожей девушкой со стрижкой андеркат и спокойным, отстранённым взглядом. В её сосках сверкали такие же золотые кольца, как у Гермионы, но поменьше. Они молча кивнули друг другу, два профессиональных инструмента, которым предстояло взаимодействовать.

Первые сцены, статичные позы под приказами «хозяев» и «хозяек», одетых в изысканные веерние наряды, были почти медитативными. Гермиона научилась отключать сознание, переводя его в режим наблюдения за собственными мышцами: держи спину прямо, не шевелись, смотри в указанную точку. Её интеллект, лишённый нормального применения, вывернулся внутрь, превратившись в надзирателя за её собственным телом. Она ловила себя на анализе болевых ощущений от верёвок, сравнивая их с предыдущими съёмками. Это была извращённая клиничность.

Сцена порки плетьми в позе на четвереньках друг напротив друга, с поцелуем по сценарию, добавила новый элемент. Боль была острой, знакомой по урокам Пэнси. Но теперь она была публичной, отрепетированной. Плеть свистела в такт ударам метронома, который включали для синхронизации их реакций. Гермиона смотрела в глаза Джейд, и в них читалось то же самое: усталое, циничное понимание процесса. Они были коллегами.

Когда холодный металл карабинов щёлкнул, соединив кольца в их сосках, Гермиона почувствовала не просто боль, а новую, геометрическую форму зависимости. Каждое её движение, каждый вздох от удара плети теперь передавался Джейд через болезненный рывок за грудь, и наоборот. Их страдание стало общим, вынужденно разделённым. Это был изощрённый урок: ты никогда не страдаешь один; твоя боль причиняет боль другому, и ты становишься заложником чужой реакции. Они должны были сохранять абсолютную неподвижность, иначе рвали друг другу плоть.

И в этом экстремальном напряжении, в этой взаимной ловушке, её тело нашло очередной извращённый выход. Адреналин от ожидания удара, острая, разделённая боль и странная, вынужденная близость с другим человеком в таком же положении — всё это вновь перегрузило её нервную систему. Когда трах-машины пришли в движение, синхронно с ударами плети, волна судорожного, пустого оргазма накрыла её. Он не принёс облегчения, а лишь подчеркнул её бессилие. Джейд, кажется, испытала то же самое — их тела вздрогнули почти одновременно, дернув карабины и причинив друг другу новую боль. Это был порочный круг, идеально снятый камерами.

Сцена в позе «69», подвешенных в воздухе девушек, стала кульминацией этого вынужденного интима. Им приказали довести друг друга до оргазма языками. Это была работа. Техническая задача. Гермиона делала то, что от неё требовали, механически, её разум был где-то далеко. Но её тело, стимулируемое, отвечало. Оргазм пришёл тихий, беззвучный, больше похожий на выдох полного истощения. Когда они опустили их, девушки не посмотрели друг на друга. Профессиональная связь была разорвана. Они разошлись по разным гримёркам.

***

Фильм пятый.

Это были самые масштабные съёмки — массовка, натурные декорации средневековой улицы. Гермиону была обнажена. Ведущая её на верёвке актриса имела вид настоящей фанатички. Толпа статистов — обычные люди, получившие деньги за то, чтобы бросать в неё грязь и гнильё.

Когда первый комок шлёпнулся ей в грудь, облепив красное сердечко, Гермиона вздрогнула. Но не от боли. От осознания полной публичности. До этого были камеры и команда. Даже в этих съемках сначала была сцена в "застенках", где "инквизиторы" проводили дознание и испытывали пойманную "ведьму".

Теперь были «зрители». Лица, которые смотрели на неё, бросали в неё овощи, смеялись — по сценарию, но всё же. Это была симуляция публичноого наказания. Её прошлое, её мечты о политике, о том, чтобы быть на виду, служить обществу — всё это было изнасиловано и выставлено на потеху в самом буквальном смысле. Гнилые овощи, грязь летели в нее. Оставляли следы на пирсингованой груди, на лице, спине, ягодицах. Покрывали мерзким слоем ее татуировки, застревали в волосах.

Колодки на площади были сделаны из дерева, поза была мучительной. Наклон под прямым углом, руки и спина онемели. И затем начался конвейер. Мужчины-актёры, один за другим, подходили спереди и сзади. Некоторые были грубы, другие — почти апатичны. Это был самый откровенный, самый обезличенный акт использования. Её не было. Было только тело, закреплённое в устройстве для удобного доступа.

И здесь её разум, наконец, сдался окончательно. Он не пытался диссоциировать. Он просто... отключился. Остались только ощущения: толчок, давление, тепло чужих извержений на лице, внутри, запах спермы и пота. Она перестала быть Гермионой. Она стала отверстием. Куклой. Местом действия.

Оргазмы, если их можно так назвать, приходили волнами, как непроизвольные мышечные спазмы в ответ на непрекращающуюся стимуляцию. Они несли кратковременное физическое разрешение невыносимого напряжения, за которым сразу следовало новое проникновение. Она потеряла счёт мужчинам, времени, да и самой себе. В какой-то момент её зрение помутнело, и она почти потеряла сознание, но ассистент сунул ей под нос нашатырь, и съёмки продолжились.

«Выдержи, дорогая, почти всё, — шепнул кто-то ей на ухо. — Главный кадр — ты без сознания, но тело ещё кончает рефлекторно. Это будет мощно».

Она не слышала. Она была далеко. Лучшая ведьма Хогвартса, мечтавшая о министерском портфеле, добилась своего — она стала публичной фигурой. Её лицо, её имя теперь навсегда будут ассоциироваться с этим кадром: беспомощная, испачканная, используемая толпой, теряющая сознание от перегрузки. По иронии судьбы, это была её самая «успешная» роль.

***

Фильм шестой.

После кошмара публичного, почти ритуального, унижения, съёмки на природе, в грязной луже, показались почти... примитивными. Грязь была холодной, липкой, пахла землёй и гниющими листьями. Гермиона, по сценарию, должна была получать от этого удовольствие, «объединяясь с природой в своей низменности».

Валяясь в грязи, вымазывая себя, она чувствовала не эротизм, а странное, детское ощущение разрушения. Она пачкала то тело, которое Пэнси так тщательно содержала в идеальной форме. Она разрушала «произведение искусства», созданное мучительницей. В этом был крошечный, извращённый акт неповиновения, о котором никто, кроме неё, не знал.

Мастурбация в грязи была технически сложной — грязь забивалась под ногти, проникала внутрь, мешала скольжению. Она делала это с пустым взглядом, глядя куда-то в лес. Её возбуждение было нулевым. Но тело, наученное, что такие действия ведут к разрядке, к похвале режиссёра - «хорошая работа» - начало по привычке выдавать ответ. Оргазм был слабым, почти незаметным, больше похожим на нервную дрожь. Она кончила не от желания, а потому что её тело прошло соответствующий тренинг. Как собака Павлова.

Приход двух актёров был ожидаем. Они вошли в неё, один спереди, один сзади, работая в ритме. Гермиона приняла это как неизбежную часть процесса. Её сознание было пустым, как вычищенная скорлупа. Финал, когда они оба кончили ей в рот, пока она стояла на коленях в грязи, она восприняла просто как необходимость проглотить и не поперхнуться для хорошего дубля. Она сделала это чисто, профессионально. Режиссёр похвалил: «Отлично, Гермиона. Очень естественно. Видно, что тебе нравится эта грязь, это возвращение к чему-то животному».

Она ничего не ответила. Она просто шла в душ, чтобы смыть с себя эту грязь, чувствуя, что внутри она грязнее любой лужи. И эта грязь уже не смывалась.

***

Фильм седьмой.

Последний фильм. Последний акт. Гермиона подошла к нему с ощущением, близким к облегчению. Конец был виден. Эта мысль — что после этого всё закончится — была единственной нитью, за которую она цеплялась.

Сцена с поводком и миской была унизительной, но уже привычной. Есть собачий корм с пола на четвереньках — что в этом такого по сравнению с тем, что было? Её гордость была не сломана, а стёрта в порошок, развеяна по ветру. От неё ничего не осталось.

Предупреждение о «нетрадиционном контенте» было подписано всеми заранее. Ее отвели к кольцам в центре комнаты. Мягкими, но неумолимыми ремнями привязали запястья и лодыжки, растянув в позе звезды на спине. Бетон был ледяным. Яркий свет софитов слепил. Она лежала, абсолютно открытая.

Вторая актриса начала намазывать. Густой, липкий, пахнущий гель лег на живот Гермионы, на ребра. Затем актриса щедро покрыла им ее груди, втирая липкую массу в кожу, в ареолы с ярко-красными татуировками-сердечками, намазывая сами соски. Гермиона зажмурилась, пытаясь отстраниться, но ощущение было слишком навязчивым, слишком отвратительно-интимным. Затем гель нанесли на лобок, на наружные половые губы, толстым слоем втерли в складки, намазали анус.

Они вошли в поле ее зрения. Двое. Огромный ротвейлер, массивный, как скала, с умными, спокойными глазами. И немецкая овчарка — стройная, внимательная, с острыми ушами. Они не лаяли. Их движения были уверенными, деловитыми. Использовались специально обученные, спокойные животные. Они почуяли запах.

Первый, ротвейлер, подошел, его огромная голова наклонилась к ее животу. Он обнюхал, его холодный, мокрый нос коснулся кожи. Гермиона замерла, ужас, острый и слепой, сжал ее горло. И тогда он лизнул.

Теплый, широкий, невероятно шершавый язык скользнул по ее животу, сдирая слой геля. Ощущение было настолько чуждым, настолько животным, что ее разум на мгновение отказался его обрабатывать. Потом язык двинулся выше, к груди. Он провел по соску, покрытому липкой пастой и яркой татуировкой. Шершавость, тепло, влажность, настойчивое давление.

И случилось. Ее тело, звращенно обученное, среагировало раньше сознания. Резкий, постыдный, непроизвольный спазм пронзил низ живота. Тепло, которое она ненавидела больше всего на свете, разлилось от точки, где шершавый язык тер ее сосок. Она издала тихий, хриплый звук — не удовольствия, а абсолютного ужаса перед этой физиологической изменой. "Я возбуждаюсь. От языка собаки". Мысль была настолько чудовищной, что вызвала приступ тошноты. Но ее тело, глухое к мольбам разума, отвечало уже само за себя — влага предательски выступила между намазанных гелем ног. Для Гермионы это стало финальным рубежом. Её охватила даже не паника, а глубокая, леденящая ясность. Вот оно. Дно. Точка, ниже которой падать некуда. Лучшая ведьма Хогвартса, и её лижут собаки перед камерой.

Вторая собака, овчарка, присоединилась, вылизывая гель с ее бедер, с внутренней стороны. Два шершавых, горячих языка работали теперь на ней, скользя по коже, вылизывая гель с самых интимных мест. Стыд сжигал ее изнутри. Каждый нерв кричал от отвращения, но каждое нервное окончание посылало в мозг сигналы дикого, животного возбуждения. Это была пытка души ее же собственной плотью. Она, Гермиона Грейнджер, умнейшая ведьма своего поколения, лежала связанная, и ее тело мощно, неудержимо возбуждалось от прикосновения собачьих языков. Слезы стыда и бессилия залили ее лицо.

Ее отвязали, она поднялась и по команде встала на четвереньки. Ей снова намазали гелем анус и влагалище, уже и так влажные от ее собственного предательского возбуждения и слюны животных. Собаки снова принялись вылизывать. Теперь их языки скользили прямо по половым губам, по клитору, проникали в щель, настойчиво терли анальное отверстие. Волны постыдного, неконтролируемого удовольствия, смешанного с леденящим душу ужасом от ситуации, накатывали одна за другой. Она стонала, ее тело выгибалось в дугу, подставляясь под эти животные ласки, ненавидя себя каждой клеткой, но будучи не в силах остановить физиологическую бурю. "Это снимают. Это увидят. Все увидят, как я кончаю от собак". Её психика, наконец, капитулировала полностью, и тело, освобождённое от последних внутренних барьеров, отдалось ощущениям полностью.

И тогда ротвейлер, возбужденный, встал на задние лапы, обхватив передними ее бока. Она почувствовала твердое, упругое, чуждое давление у входа. Когда пес вошёл в неё, Гермиона не сопротивлялась. Ее тело, доведенное до крайней точки извращенного возбуждения, приняло его. Он двигался в ней с грубой, животной силой. Каждый толчок отзывался во всем ее существе, смешивая невыносимую боль, абсолютный стыд и то самое, предательское, темное возбуждение, которое уже не могло остановиться. "Интересно, как это — кончить под псом?" — пронеслось в её голове.

Она смотрела прямо в камеру, ее лицо, было искажено гримасой, в которой смешались ужас и нечто невыразимо постыдное. И она чувствовала, как внутри нее нарастает, подстегиваемая этим чудовищным соединением, волна. Ее бедра непроизвольно подавались навстречу толчкам пса. Все сильнее и мощнее, все яростнее. Она отпустила свой разум, отдалась животным инстиктам, просто покорилась волнам удовольствия, прокатывающимся по телу. Оргазм, когда он наступил, был самым сильным за все месяцы съёмок. Мощный, глубокий, животный оргазм, рожденный в самом сердце кошмара. От физического удовольствия, от окончательного, абсолютного разрушения всех табу, всех границ, всего, что когда-то составляло Гермиону Грейнджер. Ее тело взорвалось, сотрясаясь в серии сильных, судорожных спазмов, заставляющих ее сжиматься вокруг вторгшегося в нее члена животного. Она кончила, крича, ее крик был полон отчаяния и физиологического экстаза. Это было падение. Окончательное. Абсолютное. Ее гордость, ее интеллект, ее человечность — все было растоптано и поглощено в этом акте, который навсегда запечатлела камера. Тут пес излился в нее, заполняя потоками спермы, и по телу Гермиону прокатилась дрожь еще одного оргазма, от непривычного ощущения, от этого превращения в самку, залитую спермой кобеля. И все это под взглядами съемочной группы, навечно вписаное в историю на пленке.

«Снято! — раздался голос режиссёра. Последовала тишина, затем сдержанные аплодисменты команды. — Это... это было нечто. Гермиона, это было артистично. Жестко, честно и по-настоящему».

Дрессировщик увёл собаку, Гермиона поднялась с четверенек. Ноги дрожали, а киска все еще непроизвольно сжималась. Ассистентка накинула на неё халат. Гермиона стояла, не чувствуя пола под ногами. Внутри была тишина. Тишина выжженной пустыни. Не было ненависти к себе. Не было стыда. Не было даже боли. Было Ничто.

Семь фильмов были завершены. Месяцы ада закончились. Её тело, покрытое следами верёвок и зубов, выполнило свою работу безупречно. Её разум... её разум отступил в тень, в какое-то защищённое убежище глубоко внутри, оставив после себя лишь высокофункциональную оболочку, которая знала, как реагировать на команды, на боль, на стимуляцию, чтобы производить нужную реакцию для камер.

Она была идеальной актрисой своего падения. И теперь, когда съёмки закончились, она не знала, кто она такая и что будет делать дальше. Одна лишь мысль мерцала в этой пустоте: Контракт с Пэнси будет расторгнут. Я буду свободна. Но что такое свобода для той, кто уже не существует?