Глава 11.

Тишина в гостиной была густой и напряжённой, разрываемая лишь шелестом её собственного дыхания и размеренным постукиванием каблуков Пэнси по бетону. Гермиона стояла, застывшая в позе полной демонстрации: ноги расставлены, руки заложены за голову, подставляя взгляду госпожи каждый сантиметр своего изменённого тела. Прошло достаточно времени с того вечера, чтобы татуировка на ягодице зажила, превратившись из болезненной раны в постоянный, сюрреалистичный кошмар, вбитый в кожу. Теперь её тело было картой унижений: красные сердечки, чёрные подвязки с бантами, гротескная сцена на левой ягодице. Холст, казалось, был заполнен.

Пэнси медленно обходила её, изучая, как художник картину, в которой чувствуется какая-то неуловимая недосказанность. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользил по линиям тату, задерживался на ошейнике, на гладкой коже. Она щурилась, словно пытаясь разглядеть невидимый изъян.

«Всё-таки... чего-то не хватает», — наконец произнесла она, остановившись. Голос был задумчивым. «Всё это... постоянно. Статично. Нужен намёк на движение. На возможность управления. Что-то, что можно потрогать, поправить, дёрнуть.

Предчувствие, холодное и скользкое, пробежало по спине Гермионы.

«Одевайся», — отрезала Пэнси, указывая на груду ткани на ближайшем кресле. — «Джинсовые шорты и эту футболку. Потом — в салон. Мастер Дэмиен уже предупреждён. Пора добавить завершающие штрихи».

Шорты были короткими и поношенными, футболка — простой серой майкой из тонкого хлопка, без грамма милосердия к фигуре. Надевая её, Гермиона почувствовала, как ткань обтянула сердечки на груди. Она была одета, но не защищена — уязвимость лишь сменила форму.

Дорога до салона «Eternal Ink» превратилась в процессию стыда. Короткие шорты открывали татуировки-подвязки, обтягивающая майка кричала о контурах тела. Взгляды прохожих петлей сжимали её горло. Она шла, опустив голову, пытаясь стать невидимкой, но её новый «наряд» и ошейник делали это невозможным.

Мастер Дэмиен встретил её своим обычным бесстрастным кивком. «Мисс Паркинсон звонила. Начнём с ушей. Садитесь».

Облегчение, слабое и робкое, коснулось её. Уши. Всего лишь уши. Может, вставят несколько серёжек, и на этом закончится. Она послушно села в кресло, похожее на стоматологическое.

Мастер обработал мочки её ушей. Щелчок специального пистолета, лёгкий укол — и в левой мочке появилось первое маленькое, изящное золотое колечко. Тонкое, почти невесомое. Затем второе, чуть выше по краю ушной раковины. Третье, четвёртое, пятое. Он работал быстро, без лишних слов, перемещаясь от одного уха к другому. Пять колечек в левом, пять — в правом. Все одинаковые — тонкие, замкнутые круги из жёлтого металла, блестящие, как капли росы. Они выглядели даже красиво в своей простоте, но их количество — десять штук — придавало всему виду что-то чрезмерное, нарочитое, как излишнее украшение на уже разукрашенной ёлке. Боль была мимолётной, но в ушах стоял звон, а кожа горела.

«Теперь — ноздря. Левая», — сказал мастер, меняя насадку.

Он попросил её запрокинуть голову. Холодный зажим внутри ноздри, ещё один резкий, но короткий укол — и в левой ноздре, у самого крыла, появилось такое же маленькое золотое колечко, крошечный ободок, блестевший при свете ламп. Ощущение было странным — лёгкий металлический холодок в таком заметном месте, ощутимое присутствие инородного предмета на лице. Она уже представляла, как оно будет выглядеть. Снова что-то заметное, но... не уродующее. Может, и правда, это всё?

Затем мастер отложил инструменты и посмотрел на неё. «Снимите футболку».

Воздух застыл у Гермионы в лёгких. Всё её временное, дурацкое облегчение испарилось, оставив после себя ледяную пустоту страха. Нет. Не грудь. Только не это. Её руки дрожали, но под его бесстрастным, ожидающим взглядом она не могла ослушаться. Она потянула за подол майки, стянула её через голову и осталась сидеть в коротких шортах, с обнажённой грудью, утыканной новыми золотыми искорками в ушах и носу. Сердечки на ареолах пылали багрянцем стыда. Она зажмурилась, не в силах вынести этот клинический осмотр.

Она услышала, как он перебирает инструменты. Затем почувствовала прикосновение холодных пальцев в перчатках. Они взяли её левый сосок, сжали, осторожно покрутили, оценивая ткань. Ощущение было невыносимо интимным и унизительным. Это не было лаской — это была инспекция материала.

«Подойдёт», — констатировал он, и в его голосе не дрогнуло ни одной нотки.

Холодный зажим сдавил сосок, зафиксировав его. Гермиона вцепилась в подлокотники кресла. Она знала, что будет. Пирсинг сосков. Возможно, вставят такие же маленькие, изящные колечки или штанги. Это будет больно, будет заметно, но... может, не так ужасно. Она видела подобное. С этим можно как-то существовать.

Резкая, жгучая боль пронзила левую грудь, заставив её ахнуть. Затем — вторая, в правой. Слёзы выступили на глазах. Она чувствовала, как мастер продевает что-то сквозь свежие проколы, закручивает. Процесс казался бесконечным. Наконец, зажимы были сняты. Боль пульсировала, горячая и живая.

«Готово. Можете открывать глаза», — сказал мастер, уже отворачиваясь к столу.

Гермиона медленно, со страхом, подняла веки. Её взгляд упал на собственную грудь.

И время остановилось.

Это не были маленькие, изящные украшения. В её сосках, пронзая их насквозь, покоились массивные, толстые кольца из того же жёлтого золота. Но в сравнении с тонкими серёжками в ушах они казались гигантскими, грубыми, варварскими. Они были широкими, тяжелыми, оттягивающими нежную плоть. Они блестели тусклым, властным блеском, похожие не на украшения, а на инструменты — на кольца для поводка, на дужки для замка. Это был пирсинг, кричащий не о дерзости, а о собственности, о подчинении, о праве хозяина дергать и корректировать. Он был откровенно похабным, превращающим её грудь в объект для манипуляций.

Она не могла отвести взгляд. Эти кольца перечёркивали всю возможную эстетику. Они были контрастом тонким, почти невидимым колечкам в ушах и носу, подчёркивая свою уродливую значимость. Под тонкой майкой они будут не просто угадываться — они будут рельефно выпирать, искажая ткань, заявляя о своём присутствии всему миру. Их невозможно будет скрыть.

«Смело», — произнёс мастер, и в его ровном тоне впервые прозвучала лёгкая, почти саркастическая нотка. «Не каждый день видишь такой... контраст. Инструкции по уходу. Не снимать, не дёргать. Обрабатывать».

Он протянул ей листок. Она взяла его онемевшими пальцами. Натягивая майку, она почувствовала, как ткань натянулась на кольца, усиливая боль и делая их очертания совершенно очевидными под серой тканью. Она вышла из салона, и каждое движение отзывалось тяжёлым, унизительным покачиванием металла в самой нежной части её тела.

Обратная дорога была адом. Если раньше взгляды цеплялись за ошейник и короткую одежду, теперь они прилипали к груди. К этой немой, но такой красноречивой выпуклости. Мужчины пялились с откровенным, животным интересом, женщины брезгливо отводили глаза. Она шла, сгорбившись, пытаясь скрыть то, что скрыть было невозможно. Золотые колечки в ушах и носу меркли, становились просто фоном для этого главного, уродующего акцента.

***

Пэнси ждала её, полулёжа на диване с книгой. Она отложила её, когда Гермиона, бледная как полотно, вошла в комнату.

«Ну, показывай», — сказала она, и в её глазах вспыхнул огонёк холодного любопытства. «Всё. Хочу увидеть полный эффект».

Гермиона, движимая глухим автоматизмом, сбросила майку и шорты. Она стояла, опустив голову, чувствуя, как холодный воздух касается воспалённой кожи вокруг проколов. Десять тонких золотых ободков в ушах, один — в ноздре, и два массивных, тяжёлых кольца в сосках. Контраст был шокирующим.

Пэнси медленно поднялась и подошла. Она молча обошла её, изучая работу. Её взгляд скользнул по ушам, задержался на ноздре, а затем опустился на грудь. На те самые кольца. На её губах расплылась медленная, глубокая, абсолютно довольная улыбка.

«Вот... вот оно», — прошептала она с искренним восхищением. «Идеальный диссонанс. Лёгкость и тяжесть. Украшение и ярмо. Прекрасно». Она протянула руку и кончиком указательного пальца легко толкну одно из колец. Оно качнулось, и Гермиона вздрогнула, сдерживая стон. «Чувствуется вес. Чувствуется... контроль. Ну что, Грейнджер? Оценила свои новые акценты?»

Вопрос висел в воздухе, отравленный непроизнесённой угрозой. Гермиона подняла на неё глаза. Она видела торжество. Видела расчёт. И видела в глубине зелёных глаз намёк на что-то большее — на аппетит, лишь раздразнённый, но не утолённый.

Инстинкт, отточенный месяцами рабства, сработал мгновенно. Сопротивление, протест — это путь к чему-то новому, ещё более страшному. К тому, что затронет лицо, последний оплот.

«Они... впечатляют, госпожа Паркинсон», — выдавила она, заставляя губы изобразить что-то вроде признательности. Голос звучал глухо, но ровно.

«Впечатляют? — переспросила Пэнси, и её улыбка стала шире, острее. — Рада это слышать. Потому что я уже размышляла о целостности образа. Этим золотым искоркам на лице явно не хватает компании. Пирсинг брови, например. И губы — колечко в нижней губе смотрелось бы дерзко. А может, даже туннели в ушах. — Она сделала театральную паузу. — Правда, после этого тебе пришлось бы менять все документы. На старых фотографиях ты была бы совсем неузнаваема».

Слова падали, как удары топора. Пирсинг на лице. Туннели — эти отвратительные, растянутые дыры. Новые документы. Официальная смерть Гермионы Грейнджер в паспортном отделе. Паника, слепая и всепоглощающая, захлестнула её с новой, невиданной силой. Разум отключился. Остался лишь животный ужас перед потерей лица.

Она не помнила, как рухнула на колени. В следующий миг она уже обхватывала ноги Пэнси, прижималась к ним мокрым от слёз лицом, целовала дорогую ткань её брюк.

«Нет... умоляю, нет... — её голос был хриплым от рыданий. — Пожалуйста, не трогайте лицо... Я сделаю что угодно... всё, что вы прикажете... только не лицо... Я согласна на что угодно другое... умоляю вас...»

Это был вопль загнанного в угол зверя. Она торговалась, предлагая всё своё тело, всю свою волю, всю оставшуюся свободу — за одну-единственную уступку: неприкосновенность своего лица. Это была последняя черта.

Пэнси стояла неподвижно, позволяя ей рыдать у своих ног. На её лице играли эмоции: удовлетворение от такой абсолютной, униженной мольбы, лёгкая досада от отказа от своих планов и... холодный, расчётливый интерес. Она смотрела вниз, и в её взгляде что-то щёлкнуло. Это было не просто поражение — это была полная капитуляция на её условиях.

Она мягко, но неумолимо высвободила свои ноги. «Встань».

Гермиона, всхлипывая, поднялась, не в силах поднять взгляд.

«Хорошо, — произнесла Пэнси, и в её голосе звучала странная, деловая удовлетворённость. — Я принимаю твои условия. Никакого пирсинга на лице. Пока».

Слово «пока» повисло в воздухе, но сейчас оно было ничтожной платой.

«Но запомни, — продолжила она, подходя так близко, что Гермиона чувствовала её дыхание. — Ты сама это предложила. «Всё, что угодно другое». Твои слова. И я их приняла к сведению. Когда придёт время для следующего шага... для следующего «чего угодно»... у тебя не будет права голоса. Потому что ты уже отдала его. Добровольно. В обмен на своё милое, нетронутое личико. Ясно?»

Гермиона поняла. Она только что подписала себе новый, бессрочный вексель. Она продала все будущие возможности сказать «нет» за временную безопасность своих черт. И покупатель получил товар.

«Да, госпожа Паркинсон. Ясно», — прошептала она, чувствуя, как внутри застывает новая, ледяная пустота — пустота окончательно проданной воли.

«Отлично. А теперь... — Пэнси улыбнулась, и в её глазах вспыхнул знакомый, хищный блеск. — Прояви свою благодарность должным образом. На колени. И покажи, как ценишь мою снисходительность».

Гермиона опустилась на колени. Движения её были отлаженными, бездумными. Тяжёлые золотые кольца в сосках отдавались глухой, унизительной болью при каждом её движении. Она заплатила за своё лицо. И теперь, как и всегда, ей предстояло заплатить и за эту, купленную ценой всего остального, крошечную передышку. И когда она наклонилась, чтобы служить, она понимала, что её настоящее поражение заключалось не в металле, впившемся в её плоть. Оно заключалось в той сделке, которую она только что заключила на коленях, в слезах и в полном отчаянии. Она обменяла будущее на настоящее, и ростовщик уже потирал руки в предвкушении новых процентов.

***

Утро началось не с привычной тишины, а с легкого звона, который Гермиона сначала приняла за звон в ушах от страха. Но нет — это звенели её новые серёжки. Десять тонких золотых колечек в ушах, лёгкие, но вместе создававшие постоянный, едва уловимый перезвон при каждом повороте головы. Колечко в ноздре отдавалось холодным металлическим присутствием. Но главным, тяжёлым, доминирующим аккордом были два массивных кольца в сосках. Они оттягивали плоть, напоминая о себе болью при любом движении.

В гостиной её уже ждала Пэнси, сидящая за утренним кофе с видом человека, обдумывающего приятный план.

«Сегодня продолжение, — объявила она, не глядя на Гермиону. — Одевайся. Мини-юбка, которая лежит на диване. И этот топ».

На диване лежала кожаная мини-юбка ещё более вызывающего покроя, чем предыдущие, и крошечный топ на тонких бретельках, который явно не предполагал ношения бюстгальтера. Гермиона, сжавшись внутри, надела это. Кожа юбки была холодной и жёсткой, топ почти не прикрывал грудь, а тяжёлые кольца в сосках сразу же обозначили свой рельеф под тонкой тканью. Она чувствовала себя не одетой, а завёрнутой в два листка позора.

«Адрес тот же. Мастер ждёт, — продолжала Пэнси, наконец подняв на неё взгляд. Её глаза сияли холодным азартом. — Всё оплачено.

Салон «Eternal Ink» встретил её знакомым запахом антисептика и звуком работающей машинки. Мастер Дэмиен, как всегда невозмутимый, жестом пригласил её пройти в кабинет.

«Ложитесь на стол. На спину», — скомандовал он, уже готовя инструменты.

Гермиона легла на холодную кожу процедурного стола, её сердце колотилось так, что, казалось, её слышно по всему салону.

«Юбку снимите», — сказал он, не глядя на неё.

Дрожащими руками она расстегнула молнию на мини-юбке и стянула её, оставаясь лишь в коротком топе, который теперь казался жалкой попыткой прикрыться. Её гладкая, лишённая волос кожа внизу живота и между ног была полностью обнажена. Она зажмурилась, ожидая иглы.

Сначала она почувствовала холод антисептика на животе, чуть ниже пупка. Затем — зажим, фиксирующий кожу. Острая, концентрированная боль. Мастер работал быстро и профессионально. Через несколько минут она услышала, как он закручивает что-то.

«Пупок готов», — констатировал он. Гермиона рискнула открыть глаза и глянуть вниз. В её пупке сверкало маленькое, изящное золотое колечко с крошечной подвеской-капелькой. Это выглядело даже красиво. Но в её положении любая красота становилась похабным украшением.

«Теперь следующая зона», — сказал мастер, и его голос не дрогнул. Он попросил её раздвинуть ноги шире.

Ледяной ужас сковал её. Нет. Только не там. Но её тело уже повиновалось, раздвигая ноги перед этим бесстрастным, холодным человеком. Она снова зажмурилась, чувствуя, как слёзы выступили на глазах.

Холодный антисептик там, в самом сокровенном месте. Новый зажим, на этот раз на нежной, гиперчувствительной плоти клитора. Боль была острой, пронзительной, невыносимой. Она вскрикнула, её тело дёрнулось, но мастер твёрдо удерживал её. Ещё несколько секунд жгучей агонии, и она почувствовала новый, крошечный, но невероятно чуждый вес в самой интимной точке своего тела.

«Клиторальный капюшон», — пояснил он без эмоций, как будто читал инструкцию. Она не стала смотреть. Не могла.

«И последнее. Для симметрии и... завершённости образа», — сказал мастер, и в его голосе впервые прозвучала какая-то странная, почти художественная удовлетворённость.

Она почувствовала, как его пальцы в перчатках берут одну из её больших половых губ, оттягивают её. Новый укол, ещё одно кольцо. Затем второе, третье, четвёртое на этой же губе. Он двигался методично, как портной, пришивающий блёстки к платью. Затем то же самое — с другой губой. Четыре кольца в каждой. Боль от восьми новых проколов сливалась в один сплошной, пульсирующий, унизительный огонь между её ног. Слёзы текли по её вискам и капали на кожу стола. Она лежала, полностью распятая, превращённая в украшенный, инкрустированный драгоценным металлом объект. Её самые интимные части были теперь отмечены, как скот маркируется ушными бирками.

Когда, наконец, мастер отложил инструменты, в комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь её прерывистыми всхлипами.

«Всё готово, — сказал он, начиная убирать. — Можете вставать».

Гермиона медленно соскользнула со стола. Её ноги дрожали. Она не глядела вниз, боясь увидеть это золотое ожерелье, впившееся в её плоть.

Гермиона, не поднимая глаз, натянула мини-юбку. Она вышла из кабинета, прошла мимо администратора, не видя ничего перед собой, и вывалилась на улицу. Её тело было теперь не просто разрисованным — оно было прошито, продырявлено, инкрустировано золотом. И эта инкрустация горела огнём боли и стыда.

***

Пэнси встретила её не в гостиной, а в своей спальне, перед большим трюмо. Она сидела на пуфике, разглядывая свои ногти, когда Гермиона, вошла в комнату.

«Ну, покажи, — сказала она, не оборачиваясь. — Всё. Дай полюбоваться на золотой запас».

Гермиона, на грани нервного срыва, сбросила с себя топ и мини-юбку. Она стояла, опустив голову, вся в золоте: в ушах, в носу, в пупке, тяжёлые кольца в сосках, и теперь — целая гирлянда сверкающих колечек на её половых губах и одно — в самом сокровенном месте. Она была похожа на дикарскую принцессу, приготовленную для какого-то извращённого ритуала.

Пэнси медленно обернулась. Её взгляд, жадный и оценивающий, скользнул по всем новым украшениям. Он задержался на гирлянде колечек между ног, и её губы растянулись в широкой, торжествующей улыбке.

«Восхитительно, — прошептала она. — Теперь на тебе больше золота, чем даже на мне. Ты должна быть благодарна. Благодарна за такую... щедрую инкрустацию. Скажи это».

Гермиона сглотнула комок слёз. «Благодарю вас, госпожа Паркинсон», — выдавила она, и голос её был хриплым от слёз и унижения.

«Громче. Искреннее».

«Благодарю вас, госпожа Паркинсон, за... за золото. За вашу щедрость». Каждое слово было похоже на глоток яда.

«Лучше. А теперь... подойди к зеркалу. Большому».

Гермиона послушно подошла к огромному зеркалу в полный рост. В нём отражалась она — бледная, заплаканная, усыпанная металлическими кольцами и разукрашенная похабными татуировками. Рядом, в отражении, сидела Пэнси — ухоженная, холодная, довольная.

«Встань прямо. Расставь ноги. И теперь... — голос Пэнси стал тихим, властным, — трахай себя. И в задницу, и в киску. Одновременно. Используй обе руки. Я хочу видеть, как ты это делаешь. Как эти новые колечки дрожат. Как твоё тело, всё в золоте и в тату, откликается. Кончи. Кончи, глядя на то, во что ты превратилась».

Это была последняя капля. Последнее разрушение всех границ. Гермиона, глядя в зеркало на своё искажённое страданием отражение, медленно подняла руки. Одной рукой она взяла фиолетовый дилдо, всегда лежавший наготове на тумбочке.

Она смазала его и ввела в задницу. Боль смешалась с привычным чувством растяжения. Затем она коснулась пальцами своей киски, к самой нежной, теперь пронзённой металлом плоти. Прикосновение к пирсингу клитора вызвало острую, болезненную искру.

И она начала. Движения её были отчаянными, яростными. Она смотрела в зеркало. Видела своё лицо, искажённое гримасой стыда и боли. Видела ярко-красные сердечки на груди, оттянутые массивными кольцами. Видела чёрные подвязки на бёдрах. Видела ужасную татуировку на ягодице, которая теперь двигалась в такт её толчкам. Видела золотые искорки в ушах, в носу, сверкающую капельку в пупке. И видела, как ниже, между её бёдер, целая гирлянда золотых колец дрожала от её же собственных движений.

Она видела не Гермиону Грейнджер, лучшую ученицу Хогвартса, подающую надежды волшебницу. Она видела разукрашенную, раздолбанную, пронизанную металлом шлюху. Женщину, чьё тело было публичным достоянием, холстом для извращённых фантазий, украшенной клеткой для сломленного духа.

И по мере того как она смотрела, в этом отражении всё чётче проступала ужасающая правда: это была она. Не маска, не роль. Это стало её сутью. Её телом. Её реальностью.

Боль от пирсинга, физическое унижение от действий, психологический шок от созерцания собственного падения — всё это смешалось в знакомый, токсичный коктейль. Её нервная система, перегруженная до предела, сдалась. Волна конвульсивной, животной разрядки от всего этого ада накрыла её. Её тело выгнулось, затряслось, золотые кольца зазвенели хаотичным перезвоном. Она кончила.

Когда спазмы стихли, она рухнула на колени перед зеркалом, тяжело дыша, вся в поту, слезах и собственном позоре. Отражение показывало плачущую, разбитую девушку, усыпанную золотом, как дорогая, но сломанная игрушка.

Пэнси медленно поднялась с пуфика и подошла к ней. Она положила руку на её голову, как хозяин гладит собаку после выполнения трюка.

«Вот теперь ты завершена, — тихо сказала она. — Полностью. Теперь каждый сантиметр тебя говорит о том, кто ты. И кому принадлежишь. Запомни это чувство. Запомни это отражение».

Гермиона не ответила. Она могла лишь смотреть сквозь слёзы на свои новые золотые украшения, сверкающие в свете лампы. Они были не просто металлом. Они были кандалами. Самыми изощрёнными и болезненными кандалами, какие только можно было придумать. И ключ от них был не у неё.

Она была не просто рабыней. Она была драгоценностью в коллекции, инкрустированным экспонатом, вещью, которая даже в своём падении сияла отвратительным, дорогим блеском. И это сияние было самым страшным признаком того, насколько глубоко она упала.