Качели ч.2

Он вышел из неё и замер за спиной, и по тому, как он медлил, она поняла, о чём он думает: о её «туда», сказанном в среду шёпотом, а сегодня у окна вслух. Щёлкнула крышка миндального масла на тумбочке, тёплое, скользкое полилось ей между ягодиц, и на эту минуту он снова стал прежним, терпеливым и точным, тем, кто столько лет уговаривал чужие страхи в своём кресле, и она услышала в его дыхании что-то сосредоточенное, докторское, и чуть не засмеялась, а потом его пальцы вошли в неё, один, второй, и там всё жгло и распирало, а потом по чуть-чуть отпускало и становилось горячим, странным, ни на что не похожим.

— Скажи, если стоп, — сказал он тихо, почти прежним голосом.

— Не стоп, — сказала Лена. — Тём. Давай.

Было больно, по-настоящему, так, что из глаз брызнули слёзы, и Лена закусила покрывало, но не сказала «стоп», и он не отступил, только держал её за бёдра и давил, медленно, неотвратимо, пока вдруг не оказался в ней, там, куда она никогда никого не пускала, и замер, давая ей вдохнуть.

— Дыши, — сказал он. — Дыши, моя хорошая.

И это «моя хорошая», после «шлюхи», после «сучки», после всего, что он сказал, было так неожиданно, так по-старому нежно, что она всхлипнула и почувствовала, как всё внутри у неё отпускает разом.

А потом он сделал то, чего она не ждала: не вжал её в матрас, а поднял к себе на колени, спиной к своей груди, не выходя из неё, и его левая ладонь легла ей под грудь, плашмя, туда, где колотилось сердце, и осталась там, и она поняла, что он не держит её, а слушает, как в среду, на локтях, проверял по её лицу, здесь ли она. Она накрыла его ладонь своей и прижала, чтобы он услышал, что здесь. Тогда он задвигался по-настоящему, в полную силу, жёстко, и с каждым толчком боль отступала, а вместо неё поднималось что-то тёмное, запретное и такое сладкое, что она перестала понимать, где кончается стыд, и всего было слишком много сразу: его сердце у неё в лопатках, его ладонь на её сердце, его сорванный голос, который всё ещё что-то говорил ей в шею, и уличный фонарь в треснувшей дверце шкафа.

Она откинула голову ему на плечо, чтобы он слышал, и сказала то, чего не говорила никогда и никому, то, что годами шептала себе беззвучно в ванной, с полотенцем во рту:

— Еби меня в жопу, Тёма.

Он застонал, глухо, как раненый, толкнул её вперёд, на руки, и сделал так, как она просила, до самого конца, и её накрыло так, как не накрывало никогда, ни с ним, ни одну, ни в фантазиях, и она кричала на всю пустую квартиру, а он, кончив, упал на неё всем весом, впервые не опираясь на локти, не щадя, и ей было тяжело дышать под ним, и это было лучшее, что она чувствовала в жизни.

Они лежали так, пока он осторожно не вышел из неё, она охнула, а он скатился в сторону, потом встал и сел на край кровати, спиной к ней, голый, ссутулившись, поставив локти на колени.

Она лежала на животе, повернув голову, щекой на мокром, и смотрела на его спину в свете фонаря: широкую, мокрую от пота, с выступающими позвонками. Тело у неё было разбитым, тяжёлым, горячим, всё горело и пульсировало, на ягодицах проступили следы его ладоней, и кожа головы ныла там, где он держал волосы, и она знала, что завтра на бёдрах будут синяки от его пальцев. Ей было хорошо, так хорошо, что хотелось смеяться.

А он сидел и смотрел на свои руки.

Она узнала это: он рассказывал ей в среду, в темноте, про ту ночь после осы, после набережной: «Я тогда пришёл домой и всю ночь смотрел на свои руки». Он сидел и смотрел на свои ладони, повернув их к свету, будто видел впервые, и плечи у него вздрагивали, и она не сразу поняла, что он плачет беззвучно, как плачут мужчины, которые не умеют плакать.

— Тём, — сказала она.

— Я что сделал, — сказал он, не оборачиваясь, пустым, сорванным голосом. — Лен. Я тебя... Я что говорил. Я тебе такое говорил. Я тебя за волосы... за горло... Я тебя бил. Я... — Он сжал руки. — Это кто был? Это я был? Я не знал, что это во мне есть. Я думал, там... я думал, я держу крышку, потому что там, может, что-то есть. А там... Лен, а если я как он? Если я как этот, в трениках? Я же тебе больно делал. Я видел, что больно. И не остановился.

Она поднялась, охнув, потому что всё тело ныло, подползла к нему по кровати, на коленях, и обняла сзади, всем телом, прижалась грудью к его мокрой спине, обхватила руками его плечи, щекой к его затылку, и он вздрогнул, но не отодвинулся.

— Послушай меня, — сказала она тихо, ему в ухо. — Ты слушаешь?

Он молча кивнул.

— Ты спрашивал меня. Всё время. Ты не замечал, а я видела. Глазами. Каждый раз, перед каждым новым... ты останавливался и смотрел. Ждал. Ты меня в рот... и вынул, и ждал, пока я сама. Ты меня шлюхой назвал и ждал, зажмурюсь я или нет. Ты туда... и сказал «скажи, если стоп». Он никогда не ждал, Тём. Ни разу. Ему было всё равно, что у меня в глазах. Ему было всё равно, есть ли у меня глаза вообще. — Она поцеловала его в шею, туда, где билась жилка. — Я ни разу не сказала «стоп». Потому что не хотела. Потому что мне было так, как никогда в жизни. Ты не сделал мне ничего, чего я не просила. Ты сделал всё, что я хотела. Столько лет просила, молча. А ты сегодня услышал.

Он молчал, и плечи у него всё ещё ходили.

— И то, что ты говорил, — сказала она ещё тише. — Про мать. Про дядю Витю. Про меня. Это не «он» говорил. Это ты. Это всё было в тебе. Всю жизнь. Ты не чудовище, Тём. Ты просто человек, которому было больно, и который никому этого не показывал. Даже мне. А сегодня показал. Мне. — Она взяла его правую руку, тяжёлую, ту, которой он держал её волосы, поднесла к губам и поцеловала, в ладонь, в каждую костяшку, по очереди. — Вот этой рукой ты меня за волосы держал. И этой же рукой ты дядю Витю год с ложки кормил. Это одна рука, Тём. Одна. Твоя.

Он повернулся к ней. Лицо у него было мокрое, растерянное, совсем мальчишеское, такое, какого она у него никогда не видела. Он смотрел на неё и словно не узнавал, или узнавал впервые.

— Ты не боишься меня, — сказал он, и это был не вопрос.

— Нет, — сказала Лена. — Я тебя наконец вижу. — И добавила совсем тихо, ему в висок: — А Юльке своей, если встретишь, передай, что она дура.

Он засмеялся, коротко, сквозь слёзы, и уткнулся лицом ей в грудь, как уткнулся бы тот мальчик на остановке, с банкой на коленях, если бы тогда было в кого. Она держала его голову обеими руками, гладила по мокрым волосам, по затылку, по шее, и качала, едва заметно, и что-то шептала ему, сама не зная что, какие-то слова без смысла, «тише, тише, мой хороший, я здесь, я здесь», он дрожал у неё на груди, большой, голый, взрослый мужчина, и постепенно переставал дрожать.

Потом они легли, она укрыла их обоих одеялом и подоткнула ему под спину, и уже засыпая, почти во сне, он сказал ей в макушку, так, что она скорее почувствовала, чем услышала:

— Лен. Я завтра спрошу. Утром.

У неё остановилось сердце. Она знала, о чём он, она ждала этого вопроса с той ночи, когда он сказал ей в темноте: «Про „до конца“ я тебя сам спрошу, когда смогу услышать ответ». Ждала, и боялась, и хотела, потому что, пока он не спросит, ничего не может ни кончиться, ни начаться.

— Хорошо — сказала она.

Но он уже спал.

Она проснулась оттого, что его не было рядом.

Простыня на его половине остыла, над крышей дома напротив посветлела узкая полоса неба, серая, как вода в лунке, часы показывали без десяти шесть, и из-под кухонной двери тянулась на пол полоска жёлтого света, и оттуда донёсся тихий домашний щелчок, с каким выключается закипевший чайник.

Лена встала, внизу всё ныло, сладко и стыдно, сзади саднило, а на бёдрах проступили синие пятна, по четыре с каждой стороны, следы его пальцев. Она надела халат, старый, махровый, с пятном от какао на кармане, завязала пояс двойным узлом, потом развязала и завязала снова, обычным.

На безымянном пальце у неё было пусто, она постояла в коридоре у двери ванной, потом вошла, не включая света, нащупала на полке розовую фарфоровую ракушку, кривую, с синими точками, и вынула из неё холодное кольцо. Надеть его она не решилась и только сжала в кулаке.

Артём сидел на кухне под лампой в старой серой кофте с растянутыми локтями. Перед ним стояли две чашки, его белая, с отбитой ручкой, и её, и в обеих был не кофе, а крепкий тёмный чай, тот, что они пили когда-то по ночам, в первые годы. Турка стояла на плите, чистая, сухая, и огонь под ней не горел. Рядом с его чашкой лежал сложенный вчетверо листок, Танин, с адресом. А рядом с её чашкой, на клеёнке, лежали ключи, длинный и маленький, на простом стальном кольце, а при них деревянный домик с треугольной крышей.

Она знала эти ключи. Те самые, с ярмарочным домиком. Вчера Артём отдал их маме, а вечером, уже у калитки, мама сунула их обратно ему в карман куртки и сказала: «Это ваши, Тёма. Я себе второй комплект сделала. Ты дом купил, тебе и держать. Чтобы приезжали без звонка». Он тогда только кивнул, а сейчас эти ключи лежали у её чашки, там, где столько лет каждое утро стояла только эта чашка, и больше ничего.

Он поднял голову и посмотрел на неё спокойно, не отводя глаз, и в этом взгляде не было ни злости, ни прощения, а было что-то третье, чего она ещё не умела назвать.

— Садись, Лен, — сказал он. — Чай остынет.

Она села, положила кольцо на клеёнку, рядом с ключами. Он посмотрел на кольцо и промолчал.

— Я их тебе хотел отдать, — сказал он, кивнув на ключи. — Тогда. В ту пятницу. Под фонарём, у твоей работы. Я весь вечер представлял, как ты их возьмёшь и спросишь: «Это что?» Ну вот. — Он подвинул ключи к ней, пальцем, на сантиметр. — Я опоздал на две недели. Но я хотел, чтобы ты знала. Что я тогда хотел.

Лена взяла ключи. Деревянный домик был тёплый, он, наверное, держал его в руке, пока она спала. Она сжала его в кулаке, и треугольная крыша врезалась ей в ладонь.

— Я хочу спросить, — сказал Артём. — Сейчас. Пока могу.