ЦЕНА МОЛЧАНИЯ

Комната Сани была похожа на келью затворника, заваленную грудой учебников, конспектов и распечаток. Он в очередной раз перелистывал страницы своей мрачной книги: «Психология жертвы»,  вчитываясь в обжигающие сознание строки. Саня дочитал до ключевой главы о стратегиях манипуляции, впиваясь взглядом в один из абзацев:

«Агрессор редко действует через прямое и очевидное насилие. Его искусство тоньше. Первый этап — изоляция. Жертву постепенно отрезают от привычной социальной среды, друзей и семьи, лишая внешних точек опоры. Затем внедрение иллюзии выбора, создание ложного ощущения контроля над ситуацией, безопасности и доверия к мучителю. Жертве кажется, что она сама принимает решения, не осознавая, что все дороги ведут в заранее подготовленную ловушку...»

Слова будто жгли его душу, оставляя свои невидимые шрамы. Они были зеркалом, в котором с ужасающей точностью отражались последние полтора года его жизни. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и тогда память, как отмычка, сорвала замок с самого тёмного и тщательно запечатанного ящика его прошлого.

ПРОШЛОЕ

Жара стояла такая, что воздух дрожал над раскалённой щебёнкой, возле площади. Пыльный сельский клуб оглашал окрестности громкой музыкой, под которую ноги сами пускались в пляс. 

Вся их ватага Димон, Паша, Сергей и он сам, Саня, приехали сюда, как чужаки из большого города, чувствуя своё сомнительное превосходство над местными парнями.

Саня, до тошноты старающийся быть своим, получил от Димона чёткое, как приказ, задание: 

«Иди, познакомься с той, в розовом платьице. Симпатичная. Будь обаятельным. Справишься?»

Он подошёл, чувствуя на себе одобряющий взгляд. Девушку звали Катя. Она была немного простовата, деревенская, но милая, с большими и доверчивыми, как у телёнка, глазами. 

Саня шутил, слушал её незамысловатые рассказы и покупал ей тёплый «Буратино» в ларьке. Она расцветала от его внимания, и в глубине души Сане было и приятно, и мерзко одновременно.

— Слушай, Кать, — сказал он, как бы между делом, отведя взгляд, — тут мои друзья на улице, на машине крутой стоят. Хочешь, познакомлю? Они весёлые, с приколами.

Она на секунду засомневалась, ища подвох, но увидела лишь открытую улыбку.

— Я не знаю... Мама волноваться будет...

— Да мы на пять минут! Честное слово! — он перешёл на шёпот. — Просто посидим, музыку послушаем. Тебе же скучно тут, с этими... 

Он улыбнулся своей самой безобидной, мальчишеской улыбкой, которая не предвещала ничего плохого. Иллюзия выбора. Ложное ощущение безопасности.

Катя, поддавшись его обаянию и жажде получить хоть капельку приключений, сдалась. Она, смущённо улыбаясь, кивнула. Он взял её за локоть, и его ладонь вспотела от волнения. 

Он повёл её к тёмной иномарке, где уже ждали остальные. Димон сидел за рулём с многозначительной ухмылкой. Паша и Сергей шумели на заднем сиденье, создавая искусственную атмосферу веселья.

— Садись, красавица, прокатимся с ветерком! — крикнул Паша, распахивая дверь с той стороны, откуда его не было видно из клуба.

Она неуверенно устроилась на заднем сиденье между ними. Машина тронулась с места. Сначала действительно было похоже на веселье. Оглушительно грохотала музыка, все смеялись, Димон лихо рулил. 

Но когда вместо поворота обратно к посёлку машина,  по пыльной грунтовой дороге,  рванула в чёрную пасть леса, улыбка на лице Кати начала медленно угасать. Она вцепилась руками в сумочку.

— Ребята... а куда мы? — спросила она, поворачиваясь к Сане, как к своему единственному знакомому в этой машине. Её глаза были полны паники.

Саня не смотрел на неё. Он уставился в тёмное стекло, чувствуя, как холодный, скользкий комок подкатывает к горлу. Он слышал, как Димон говорит что-то похабное, и как с надрывом хохочут Паша и Сергей.

Его роль «приманки» была выполнена безупречно, и цена этого «успеха» оказалась гораздо выше, чем он мог себе представить.

НАСТОЯЩЕЕ

Саня резко открыл глаза, словно вынырнув из ледяной воды. Он сидел в своей комнате, а по его спине бежали мурашки от омерзения к самому себе. Он смотрел на строки в книге, и буквы плясали перед его глазами, складываясь в страшный приговор:

«Соучастник, особенно действовавший под давлением группы, часто испытывает глубокий, разъедающий стыд. Этот стыд может трансформироваться либо в искреннее раскаяние и попытку загладить вину, либо, что происходит чаще, в яростную агрессию, направленную на жертву, дабы унизить её ещё сильнее и тем самым оправдать в собственных глазах своё предательство».

Ему всё было ясно. Он был активным соучастником насилия по отношению к другим, незнакомым девушкам, чьих лиц и имён он даже не запомнил. 

Он использовал те же гнусные методы, что использовали против Лики: обман, ложное доверие, мягкое давление и изоляция. Он был «добрым лицом» зла, приманкой, которая заманивала в ловушку.

Его ярость, до этого направленная на Димона, Пашу и Сергея, теперь развернулась и ударила внутрь. Она смешалась со стыдом в ядовитый коктейль, от которого сводило челюсти. 

Чтобы спасти одну жертву, ему предстояло искупить вину перед всеми теми Катями, кого он когда-то завёл в тёмный тупик своим лживым обаянием. Его путь к мести стал и путём искупления. Он должен был сломать того юного, слабого Санька, что жил внутри него и по-прежнему жаждал одобрения пацанов.

ПРОШЛОЕ

Кирилл, самый продвинутый в их компании по части интернета, несколько недель с азартом переписывался в одной из социальных сетей с девушкой из соседнего города. Звали её Алина. 

Он тайком, с глупой гордостью, показывал её своим «друзьям», распечатанные скриншоты и переписки. Там были и наивные, душевные разговоры о книгах и музыке, и осторожный флирт. Алина, судя по всему, всерьёз увлеклась этим виртуальным Кириллом. Умным и чувствительным, «не таким, как эти быдловатые пацаны с её района». 

«Приглашаю тебя на тусовку, у меня день рождения», — написал он ей в тот роковой день, следуя указаниям Димона. — «Будут мои друзья, с девушками, всё прилично, культурно. Посидим, пообщаемся в хорошей компании».

Когда нарядная и полная радужных ожиданий Алина приехала по указанному адресу в панельной пятиэтажке, её встретила вся компания, в полном составе: Димон, Стас, Паша, Сергей, Саня и сам Кирилл, бледный и не смотрящий ей в глаза. 

Девушек не было и в помине. В снятой квартире стояла гнетущая тишина.

— Подружки чёт задерживаются, пробки, наверное, — бойко соврал Паша, принимая у неё лёгкую куртку.

Алина неуверенно улыбнулась, ища взглядом Кирилла. Тот стоял в стороне, уткнувшись в экран телефона, и нервно барабанил пальцами по стеклу. Инициативу взял на себя Димон. Он был старше, и говорил спокойно, с мнимой заботой.

— Алина, да? Очень приятно. Заходи, располагайся, не стесняйся. Кирилл о тебе много хорошего рассказывал. Пойдём, я тебе квартиру покажу, пока народ собирается. 

Он мягко, но уверенно положил руку ей на плечо и повёл в соседнюю комнату, похожую на спальню. Саня до сих пор, как в кошмарном сне, помнил, как они все молча сидели в гостиной, слушая сначала звуки напряженного разговора, потом  настойчивый голос Димона и испуганные всхлипывания Алины. Наконец, наступила давящая тишина.

Димон вышел, поправляя мятую майку. Лицо было на удивление спокойным.

— Всё, можно. По одному. Кирюха, ты первый, «твоя же девушка», ха-ха. Неблагодарный, я тебе всё самое сложное сделал.

Кирилл, не поднимая глаз, как автомат, побрёл к той двери. А Саня и остальные сидели и ждали своей очереди, слушая, как за дверью плачет чужая девушка, которую предал тот, кому она доверяла больше всех.

Потом, с интервалом в несколько минут, за ним, с ничего не выражающим лицом, последовал Стас. Потом Паша и Сергей со своими вечными шутками. 

Саня зашёл последним, он помнил, как ему было до тошноты неприятно от запаха её духов, смешанного с чужим потом.

Алина лежала на помятой кровати, уставившись в потолок широко раскрытыми, стеклянными глазами. Не сопротивлялась и не плакала. Просто принимала их, как безжизненная кукла. Тело превратилось в оболочку, из которой ушла душа. 

Но самым страшным, что навсегда врезалось в память Сани, была внезапная вспышка фотоаппарата. Паша, хихикая, как сумасшедший, снимал всё на свою дешёвую «мыльницу». Яркий свет на мгновение выхватывал из полумрака бледное тело и пустые глаза Алины. 

Позже, уже в гостиной, спокойно рассматривая мутные фотографии, Димон пояснил: «Для её же спокойствия, пацаны. Чтобы не было глупых мыслей пойти куда-то и нажаловаться. Нас-то не осудят, а вот её милое личико по всему городу пойдёт. Всем одноклассникам, мамаше на работу. Она умная девочка, всё поймёт».

НАСТОЯЩЕЕ

Саня резко оттолкнул от себя книгу.  Перед ним, как на фотоснимке, всплыло застывшее в  ужасе лицо Алины. Пустое, с потухшими глазами и освещённое вспышкой Пашиного фотоаппарата. 

И тут его, как удар разрядом под сердце, пронзило жуткое осознание. Тактика была та же самая, вычитанная им в учебнике: изоляция, психологическое давление, слом воли через предательство. Но с его матерью, с Ликой, всё было иначе. Кардинально иначе. И от этого осознания становилось в тысячу раз страшнее.

Алина, Катя и другие были жертвами. Их ломали. Их воля была сокрушена. А Лика... Лика принимала это. Более того, она жаждала этого унижения. Она смотрела на своих мучителей с обожанием и благодарностью. 

Её психика сработала на удовлетворение какой-то чудовищной, извращённой потребности, и Димон возглавил её саморазрушение. От этой мысли у Сани свело желудок. Он имел дело с чем-то гораздо более сложным и пугающим.

И он должен был в этом разобраться. Мало было просто избить Димона, выгнать Пашу и Сергея. Это была бы лишь временная победа, лечение симптома, а не болезни. Чтобы по-настоящему спасти мать, ему предстояло понять саму природу этого чудовищного симбиоза. 

Что за демоны глодали её изнутри, что заставляло умную, красивую женщину искать спасения в собственном унижении? Почему власть Димона над ней была чем-то вроде наркотика, без которого она уже не могла?

Его миссия усложнилась во сто крат. Ему предстояло болезненное погружение в самые тёмные закоулки человеческой психологии. 

***

Саня вытер со лба пот, пытаясь стереть навязчивые образы прошлого. Он почти не помнил тех девушек, которые были «не прочь». Они шли в их постели с ухмылкой и блеском в глазах. Тех, кто видел в их банде билет в «крутую», взрослую жизнь, и для которых вся эта жесть была лишь экстремальным развлечением. Их лица слились в одно безликое пятно.

Но память, услужливо подкидывала ему лица униженных и сломленных. Ту самую Катю из сельского клуба, с её доверчивыми глазами. Алину, с её остекленевшим взглядом. Какую-то совсем юную, хрупкую девушку с синими волосами и пирсингом в носу, которая в самый страшный момент,  с отчаянной мольбой, смотрела прямо на него, словно видя в нём последний шанс на спасение. 

А он просто отводил глаза, уставившись в узор на ковре. И теперь, когда главной и самой близкой жертвой в этом круговороте жестокости стала его собственная мать, этот старый стыд вспыхнул в нём с новой силой. Это была вина вдвойне.

Во-первых, он был соучастником. Он видел этот механизм унижения со стороны, видел, как он ломает людей, и позволил этому продолжаться. Он утешал себя тем, что «не он главный», что «девчонки сами бывают виноваты». Но теперь он понимал, невиновных не бывает. Молчание — это тоже выбор.

Во-вторых, теперь он смотрел на всё глазами сына. Он представлял, что чувствовали бы те парни, чьих сестёр или матерей они тогда... использовали. И ему становилось физически дурно. Он понял всю мерзость их «забав», только когда беда пришла в его собственный дом.

Раньше это были чужие жизни. Теперь это была его мать.  Он поднял голову, посмотрел на свои дрожащие руки, и сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Он не знал, есть ли искупление для того, кто смотрел и молчал. Но знал одно: больше он не отведёт взгляд.

Никогда.

— Простите меня, — мысленно попросил Саня прощения у всех девушек, которых они изнасиловали. За то, что был частью этого... 

За то, что стоял и смотрел. За то, что не нашёл в себе сил остановить это. Я был трусом. Малым, глупым трусом, который боялся потерять уважение пацанов больше, чем своё человеческое достоинство. И мне. всю оставшуюся жизнь будет за это стыдно.

Внутри него сжималось сердце при мысли о других лицах и именах, которые стёрлись в памяти. Он не мог вспомнить их всех. И от этого становилось ещё хуже. 

Если бы он мог, он бы проехал полстраны, отыскал каждую, перед кем виноват, и упал на колени на пороге каждого дома. Но те девушки растворились в других жизнях, унося с собой шрамы, в появлении которых навсегда запечатлелась и его вина. 

Теперь это был его крест, который ему предстояло нести до конца своих дней.

***

Он смотрел в окно на тёмную улицу, но перед глазами стояло лицо его матери, сияющее искажённой радостью, когда она возвращалась от Димона. Она была счастлива. В своём извращённом мире, в своей ужасающей «нормальности», но счастлива. 

И это было самым сложным. 

Как можно спасать того, кто не хочет, чтобы его спасали? Кто кричит, что ему и так хорошо?

Он перелистал книгу на знакомой странице. Его палец лёг под цитату, которая казалась написанной специально про них:

«Жертва, находящаяся в длительных отношениях с агрессором, часто искренне убеждена, что контролирует ситуацию и что её решение остаться — это её осознанный выбор. Она может демонстрировать признаки счастья, являющиеся на деле формой психологической защиты. Отрицанием травмирующей реальности».

Вот оно. Прямо в точку. Лика не притворялась. Она действительно чувствовала себя «королевой», и любая попытка вытащить её из этой ямы встретила бы яростное сопротивление. Она защищала бы свой ад, потому что считала его своим раем.

И тогда Саня принял самое тяжёлое решение. 

Он будет ждать.

Пока Лика счастлива в своём заблуждении, он будет терпеть. Он будет молча наблюдать и копить силы. Он даст ей возможность дойти до самого края. До того момента, когда иллюзия треснет под тяжестью реальности, и она увидит своё «счастье» таким, какое оно есть. Грязным, унизительным и купленным ценой её души.

Он поставил себе мысленный рубеж. Как только что-то изменится, и Димон перейдёт последнюю, ещё не пересечённую черту, он вступит в игру.

Его роль сейчас была ролью часового, стоящего в стороне. Он должен был быть достаточно сильным, чтобы выдержать вид её мнимого счастья, и достаточно чутким, чтобы не пропустить миг, когда это счастье окажется готовой упасть маской.

Чтобы по-настоящему спасти её, ему предстояло совершить самое трудное. Собственноручно, с любовью и болью, разрушить тот хрупкий мир лжи, который она так отчаянно выстраивала.

Теперь он строил своё тело и ум в железную крепость не только для того, чтобы сокрушить врагов, но и чтобы выдержать тяжесть правды, которую ему предстояло обрушить на них обоих.

МНИМОЕ СЧАСТЬЕ

Пацаны разошлись, и Лика осталась с Димоном наедине. За стеклом моросил нудный дождь. Капли стекали по оконному стеклу, превращая свет уличного фонаря в расплывчатое пятно, но в спальне Димона, на втором этаже, было уютно. 

Комната напоминала типичную холостяцкую берлогу. Когда-то светлые стены за годы курения внутри помещения превратились в однотонное, желтовато-серое полотно. На одной из них висел старый, бабушкин ковёр с выцветшей бахромой. 

В углу, на облезлом комоде, стоял старенький телевизор. На экране мелькали резиденты «Камеди Клаб». Шутки ниже пояса и смех за кадром создавали соответствующий фон тому, что происходило на широкой кровати.

Расслабленный Димон, закинув руки за голову, лежал и пялился в телевизор, как будто просто отдыхал после напряженного рабочего дня. Он был полностью раздет. Простыня на кровати сбилась в его ногах, обнажая сильное, мускулистое тело. 

Обнаженная Лика склонилась над ним, и её шелковистые волосы коснулись груди Димона, вызвав в нём приятную дрожь предвкушения. Она начала покрывать нежными поцелуями его шею, ни на секунду не забывая про негласное, но железное правило. Шлюхе целовать пацана в губы нельзя. 

Потом спустилась ниже, к широким плечам с мелкими родинками, которые россыпью шли до самых ключиц. Поцелуи здесь стали крепче и увереннее, она вкладывала в них силу, нажимая губами так, чтобы чувствовать под ними его плотные мышцы. Язык обводил каждый мускул и впадинку.

Димон не реагировал, делая вид, что ему все равно. Руки всё так же лежали за головой с  переплетенными пальцами, а лицо оставалось бесстрастным.

«Вечно притворяется, — подумала Лика, не прекращая целовать его тело, которое она за последние месяцы изучила досконально. — Надо стараться больше».

Она перешла к его груди. Кончик языка заскользил вниз, по его грубой коже, добравшись до левого соска. Язык начал описывать круги вокруг края ареолы и в самом центре, где кожа была темнее. Потом Лика добавила вибрацию мелкими и быстрыми движениями языка. 

Под её ласками сосок начал набухать, превращаясь из плоского кружочка в упругую горошину, и Лика испытала странную радость от того, что её тело ещё способно доставлять ему удовольствие.

Она решила пошалить, слегка прикусив сосок Димона своими ровными, белыми зубками. Мышцы его груди напряглись под её губами, и Лика подняла на него взгляд, изучая его реакцию. 

Димон стоически продолжал делать вид, что ему всё равно. И лишь когда Лика прикусила сосок чуть сильнее, перейдя тонкую грань, где нежность переходит в боль, он лишь слегка поморщился, но не сделал ни одного движения, чтобы оттолкнуть её.

Она перешла на правый сосок, проделав тот же трюк. Нежное облизывание, круговые движения, давление кончиком языка и лёгкое покусывание. Её рука в это время поглаживала его член, чувствуя, как он тяжелеет и поднимается, упираясь ей в ладонь. Лика обхватила пальцами ствол и с удовлетворением отметила, что его член обрёл полную силу.

Она стала спускаться ниже, по животу и рёбрам, добравшись к дорожке тёмных волос, идущих от пупка вниз, туда, где её ждала главная работа.

Лика добралась до члена, продолжая покрывать тело Димона поцелуями. Губы коснулись лобка и заметались от корня члена до середины и назад, пока в конце концов не поднялись к верхушке. Налитая головка, с чуть приоткрытой щёлочкой, уже ждала её. 

Лика засосала её, как леденец, немедленно закружив вокруг неё языком и слизывая капли предэякулята. Димон молчал, но Лика чувствовала, как потяжелело его дыхание, и это придало ей сил.

От предвкушения, что этот член сейчас снова окажется в её ротике, слюна обильно скапливалась в её ротовой полости. Лика демонстративно широко открыла рот, стараясь специально для Димона, и слюна полилась из него густым, развратным потоком, как растопленный от свечи воск.

Толстая, прозрачная струйка упала на головку, смешиваясь с его предсеменной жидкостью, обтекла её и потекла дальше по стволу и его темным, раздутым венам, которые делали его член и страшным и желанным одновременно.

Лика обеими руками начала растирать слюну вдоль члена. Ладони настойчиво скользили вверх и вниз, как следуя смачивая весь его ствол. Слюны было так много, что она быстро налипла на её пальцы, сделав их мерзкими и мокрыми, но её это не останавливало. 

Лишняя влага стекала на яйца Димона, собиралась в рытвинах и морщинах мошонки, а потом блестящей нитью стекала на простыни, растворяясь на них неприличным пятном.

Димон не шевелился. Казалось, что это именно он был приложением к своему члену, который жил отдельной от него жизнью. Он, как дикий зверёк, дергался в её руках и требовал продолжения.

Удовлетворившись своей работой по смазке, Лика погрузилась на него ртом. Пухлые губки скользнули по стволу, и член с легкостью вошёл в горло, которое давно научилось принимать его без проблем. Она опустилась до конца, пока губы не столкнулись с его лобком. Нос коснулся курчавых волос, а подбородок прижался к его горячим яйцам. 

Всё пространство рта теперь было заполнено его запахом и вкусом. Лика без паники вдохнула через нос, и Димон впервые за весь вечер шевельнулся под ней. 

— Вот так, — сказал он совершенно равнодушным тоном. — Сиди... не двигайся. Хочу ощутить твоё горло. 

Лика покорно подчинилась. Дождь на улице всё стучал и стучал в окно, экран телевизора мерцал, отбрасывая на стены дрожащие тени, а Лика сидела с членом в глотке и глупо хлопала глазами в ожидании дальнейших распоряжений Димона.

Димон чувствовал как его член пульсирует где-то в глубине её натруженного горла. Там было тепло, узко и невероятно уютно. Лика короткими вдохами дышала, экономя воздух, потому что горло было занято. 

В телевизоре кривлялся очередной комик, зал смеялся, но она не понимала шуток. Она вообще перестала понимать что-либо, кроме тяжести его члена на своём языке и того странного, тёмного покоя, что поселился в её душе.

— Продолжай, и не останавливайся, — наконец, услышала она от Димона.

Она начала медленно поднимать голову. Член выходил из её горла сантиметр за сантиметром, и Лика чувствовала, как стенки глотки смыкаются за ним, оставляя за собой пустоту, которая требовала немедленного заполнения. Губы обхватывали ствол до самого конца, не выпуская, пока на свет не показалась блестящая головка.

Она перевела дыхание, и тут же погрузилась снова. На этот раз быстрее и увереннее, как будто это не Димон командовал ей, а она сама была полновластной хозяйкой его члена.

Лика не обманывалась, прекрасно понимая, что её власть над ним - всего лишь иллюзия, но в эти минуты, когда её рот задавал ритм, а он лишь постанывал, она чувствовала себя если не королевой, то по крайней мере чем-то большим, чем просто дыркой. 

Она сосала его член как профессионалка, плотным кольцом сомкнув губы вокруг его ствола и регулируя свои сосательно-поступательные движения. Не слишком сильно, чтобы не вызывать боль, и не слишком слабо, чтобы Димон чувствовал её желание угодить. 

Губы с лёгкостью скользили по смазанному члену, а руки тоже не оставались без дела и помогали рту.

Левая массировала мошонку, перебирая его яйца, как камешки. Правая работала у основания, обхватывая то, что не помещалось в рот, и двигалась синхронно с головой. Тёмно-вишнёвый маникюр блестел в полумраке, когда её руки начинали двигаться особенно быстро.

Голова её взлетала вверх и тут же стремительно опускалась вниз. Губы периодически доходили до основания, и Лика задерживалась там, потому что любила ощущать секунды абсолютного единения с этим мужчиной, когда он был внутри неё целиком, и между ними не оставалось ни воздуха, ни сомнений.

Сиськи гипнотически раскачивались в такт её движениям. При каждом опускании они падали вниз, касаясь его бёдер, а при подъёме взлетали вверх, как маятники, от которых невозможно было отвести глаз.

Димон смотрел, и Лика давала ему это зрелище, специально раскачиваясь телом сильнее, как жрица любви в самом свободном и развратном танце, который только можно было представить. Они были связаны, как палач и жертва, которые на время поменялись местами, но даже не поняли этого.

Лика мычала от удовольствия. Наслаждение переполняло, и единственным выходом для её чувств был этот гортанный звук, переходящий вибрацией на его член. Душа её непонятным образом пела от осознания, что она его лучшая шлюха.

Она и сама не понимала, почему с таким рвением подчинялась этому по сути мальчишке. Она была намного старше, лет на 15. Но возраст не имел значения. Он был наглым и самоуверенным, никогда не говорил о чувствах, но она всегда приходила к нему, превратившись в бесплатную шлюху по вызову для него и всей его компании.

Он просто звонил, когда хотел, и она приезжала. Мог вызвать её вечером, по дождю, по темноте. Она врала Сане про подруг,   работу, про всё, что угодно, лишь бы выйти за дверь. Брала такси и добегала до его дома пешком по разбитой дороге частного сектора, где не горели фонари, а собаки лаяли за каждым забором, и Лике иногда казалось, что они вот-вот выскочат на улицу и вцепятся ей в ноги. Мог вызвать посреди ночи, когда Саня уже спал, и она кралась по коридору, стараясь не скрипнуть половицей.

Она летела к нему, как на крыльях, заранее зная, что получит очередную дозу унижения и адреналина. Страшная смесь, которая и создавала это странное чувство полёта.

Она была уверена, что он сорвал с неё маску приличной женщины, обнажив её истинную суть, и даже не допускала мысли, что, возможно, всё было как раз наоборот. Он напротив нацепил на неё маску шлюхи, а она, дура, поверила, и забыла, какой была до него. Маску можно надеть, маску можно снять, но где именно маска, а где её истинное лицо, понять уже было невозможно.  

Сейчас для неё это не имело значения. Значение имел только его член в её слюнявых губах. Его  солёный и горьковатый, знакомый до последней молекулы вкус. Она сосала и старалась ублажить его по полной программе, потому что хотела, чтобы он снова вызвал её, и она примчалась бы к нему по первому зову, даже в метель.

Именно поэтому. Потому, что в его глазах она была просто шлюхой, и это освобождало её от ответственности и выбора. От тех сотен мелких решений, которые она принимала каждый день: что надеть, что сказать, как улыбнуться, чтобы никто не догадался, какие грязные мысли роятся в её голове. С Димоном не нужно было притворяться. Нужно было открывать рот и подставлять свои дырочки. С ним было на удивление легко.

Димон застонал, и его руки наконец соскользнули с его затылка и легли ей на голову. Пока не сжимали и не направляли, а просто поглаживали, убирая с её лица непослушные пряди. Это был знак, что ему хорошо, и он видит и ценит её старания.  

Лика улыбнулась насколько это вообще было возможно с набитым ртом, и замычала громче. Но их вязкую, пропитанную слюной близость неожиданно нарушила навязчивая мелодия, которую Лика ставила на контакты самых родных людей. 

Её телефон лежал рядом на старой, деревянной тумбочке с потрескавшимся лаком и вечно въевшимся круглым пятном от кружки. Стекло экрана вспыхнуло, высветив чье-то имя.

— Блядь, сколько раз я тебе говорил: ставь на беззвучный, — разозлился Димон. — Он раздраженно протянул руку и взял её телефон, взглянув на экран. 

— На... — Он протянул ей телефон, и в его голосе проскользнула насмешка, и презрение к её нелепой материнской заботе. — Сыночек вызывает.

Лика одной рукой взяла трубку, а второй,  не останавливаясь, продолжала надрачивать член Димона. Рука сжимала ствол у основания, и двигалась вверх-вниз, поддерживая заданный ритм.

— Да, сыночка.

Она заговорила совсем не так, как разговаривала с Димоном, без этой развязной, показной покорности. Перешла на более мягкий и теплый тон, который включала каждый раз, когда возвращалась домой, видела Саню, и спрашивала, как прошел его день.

В трубке раздался обеспокоенный голос Сани, он спрашивал, где она, будет ли дома, не случилось ли чего.

Лика слушала и ритмично гладила член Димона, как будто ничего не случилось.

— Нет, — сказала Лика. — Сегодня меня не жди.

Не прекращая разговора, она прильнула губой и кончиком носа к члену Димона, и заискивающе улыбнулась ему, как бы прося прощения за то, что посмела отвлечься на собственного сына.

— Да, у подруги депрессия, — продолжила она, буднично, облизнув головку кончиком языка. — Попросила побыть с ней.

Саня что-то говорил в трубку про занятия в институте и что холодильник пустой, надо будет сходить в магазин. Лика только кивала и говорила «угу», «да», «конечно».

И одновременно опустилась на член Димона до основания, губы уткнулись в его лобок. Потом поднялась почти до головки и снова опустилась, ощущая жар его члена в своем горле. Саня продолжал что-то говорить, и Лика мычала в знак согласия, с членом Димона во рту.

Димон лежал и с удовольствием наблюдал, как его шлюха разрывается между сыном в трубке и его членом. Зрелище и правда было невероятно возбуждающим. Она сосала очень осторожно, пытаясь не проронить ни одного лишнего звука, чтобы сын не догадался, чем она занята. Слюна непроизвольно вытекала из уголков губ и капала на яйца Димона и на её собственную руку у основания члена.

— Да, хорошо, сынок, — сказала она, отрываясь от члена ровно настолько, чтобы суметь выдохнуть нужные слова. — Конечно. Спокойной ночи!

Она нервно сбросила звонок, словно боясь, что Саня её что-то переспросит, и ей придется продолжать этот разговор. Димон взял её телефон, молча, не спрашивая разрешения, поставил на беззвучный и вернул его на тумбочку.

— Сын, беспокоится, — извиняющимся тоном сказала Лика, и глупо хихикнула, сама не понимая, над чем смеется. Она тут же зажала рот рукой, испугавшись, что Димон ещё подумает, что она полная дура. 

Но Димон только усмехнулся.

— Ещё бы он не беспокоился. Мамка в час ночи по мужикам шляется, врет что у подруги ночует.

— Ну, не надо, Дима, — тихо сказала Лика, не желая слышать жестокую правду.

— Что не надо? Правду не надо? — Димон притворно удивился, и поднял бровь, изобразив непонимание. — Саня умный парень. Он всё понимает. Просто виду не подаёт.

Рука его снова легла ей на затылок.

— Не правда, — уверенно ответила Лика, попытавшись заткнуть ему рот тем, что умела делать лучше всего в жизни. Член Димона снова оказался у неё в ротике, и язык заработал с удвоенным старанием. 

— Саня верит мне. — произнесла она, вынув член, и тут же заглотила его обратно.

Димон уже хотел сказать, что Саня точно знает, но осёкся, когда её язык особенно чувствительно прошелся по его головке. Лика колдовала над его членом, она снова высунула язык, и с его кончика соскользнула тонкая ниточка слюны, которая постепенно, жирным блестящим кольцом собралась вокруг его залупы. Она провела по ней языком, издав хлюпающий звук, и снова принялась за дело. 

Димон взглянул, как она усердно принялась насасывать его член, и решил не спорить, а поиграть.

— А скажи, — сказал он вкрадчивым голосом, — ты Саню больше любишь или мой член?

— Что за вопрос? — возмутилась Лика, вынимая член изо рта, и её рука, лежавшая на стволе, чисто автоматически сжалась чуть сильнее. — Конечно, сын мне дороже, — сказала она, запинаясь на полуслове, потому что член снова оказался у неё во рту и говорить было трудно. — Какой бы распрекрасный не был твой член.

— Ой, да не пизди, — Димон не унимался. Он приподнялся на локтях и заглянул ей в лицо. — Хорошая мать должна быть дома, а не члены сосать. Но ты здесь, — он развёл руками, как бы обводя комнату и её саму, с тяжело раскачивающимися сиськами над его членом. — Значит, выбираешь не сына, а меня. Ну, или мой хуй. Не важно.

Телевизор, где теперь шла какая-то реклама, мерцал в углу. Свет от экрана падал на стену и на их тени, которые сплелись в одно тёмное пятно.

— Это о чём говорит? — продолжал Димон уже спокойнее, словно психотерапевт, который подводил пациента к главному признанию. — О том, что ты, во-первых, конченная шлюха. А во-вторых, что мой хуй ты любишь сильнее. Признай уже.

Лика продолжала сосать несмотря ни на что. Слова Димона не трогали её, потому что она раскусила его грязный план. Понимала, что он просто хочет разозлить её. Что это игра, и он специально давит на её больные места, чтобы  наслаждаться её унижением. Но она не доставит ему этого удовольствия.

— Это ни о чем не говорит, — ответила она, наконец вынимая член, чтобы сказать всё, что хотела. — Вернее, говорит только о том, что я плохая мать, но никак не о том, что я променяю сына на чей-то член. 

Она посмотрела ему прямо в глаза, и, не отводя взгляд, добавила.

— Понял, козлина?

Димон не обиделся, ему было смешно.

— Может тогда скажешь ему правду? — предложил он, и в его голосе зазвучали весёлые нотки. — Мол, мама сейчас у дяди Димы, член сосёт. Он тогда перестанет беспокоиться. Не хочешь?

— Ммммм… — замычала Лика на его члене, мотая головой из стороны в сторону, показывая, что нет. Не хочет и не будет. Она больше не желала продолжать этот бессмысленный диалог. 

Хотела только сосать. Все эти разговоры,   про сына, про выбор и правду, несмотря на их унизительность, возбудили её до невозможности.

Она смотрела на его насмешливое, такое симпатичное и ненавистное лицо, и хотела, чтобы он заткнулся и в то же время продолжал унижать и ласкать её. Хотела, чтобы он продолжал сводить её с ума.

— Ну и правильно, — сказал Димон, откидываясь на подушку. — Мальчишка должен понимать, что у матери есть своя личная жизнь. Что ей тоже трахаться хочется. Так что расслабься. Ты ему не нянька.

Она утвердительно и радостно замычала, не выпуская его член изо рта, и в этом мычании уже не было ничего, кроме тягучего удовольствия, которое разливалось по всему её телу, заставляя твердеть соски, а низ живота сжиматься в предчувствии своей скорой награды.

Влагалище пульсировало каждый раз, когда она заглатывала его член до основания, и внутренние мышцы сжимались впустую, требуя, чтобы и там появилось что-то твёрдое и горячее.

Димон не говорил больше ни слова. Она сосала так хорошо, что ему было жалко тратить время на дальнейшие разговоры. Он просто лежал, и отстранённо смотрел на неё, иногда лениво поглаживая по голове, как будто гладил кошку, которая устроилась у него на коленях.

Лика чувствовала его довольный, пресыщенный взгляд, и этого ей было достаточно, чтобы стараться ещё сильнее. Пытаясь его впечатлить, она перешла к его яйцам. Выпустила изо рта член, лишь на долю секунды перевела дыхание, издав короткий вздох, и опустилась ниже.

Его тяжёлые, морщинистые яйца расслаблено лежали у него между ног и источали терпкий, мужской запах. Они были крупными, размером с небольшое куриное яйцо, но твёрже и плотнее. Лика поочередно начала закатывать их в свой ротик. Сначала левое. Она приоткрыла рот пошире, и втянула его внутрь, как леденец.

Губы, сомкнувшись вокруг яйца, демонстративно выпятились, как у ребёнка, который за что-то дуется на родителей. Оно уместилось у неё за щекой, растягивая, и делая её лицо комично асимметричным и смешным.

Лика не спеша, будто пробуя на вкус, начала перекатывать его на языке, пытаясь показать Димону, какая она профессионалка в этом деле. Язык крутился вокруг яйца так, словно пытался счистить тонкую плёнку с виноградинки, чтобы добраться до самой мякоти. Обволакивал его со всех сторон, массировал и ласкал, заставляя Димона  расслабляться как в массажном салоне.

Лика демонстративно выпячивала челюсть, чтобы Димон видел, как яйцо двигается у неё во рту, как вздувается и опадает щека. Это было настоящее представление, театр одного актёра с единственным зрителем в зале.

И всё это время, она не переставала смотреть Димону в глаза. Взгляд исподлобья выражал по детски глупый вызов на фоне вздыбившегося члена Димона. 

Она как будто хвасталась перед ним. «Смотри, что я умею. Смотри, во что ты меня превратил, какая я из-за тебя стала. Смотри, как я стараюсь для тебя». 

Потом она плавно, с достоинством, оттянула голову назад. Яйцо выскочило из её рта, и Лика тут же ухватила уже правое яйцо, повторив всё то же самое. 

Каждое яйцо задерживалось у неё во рту секунд 15-20. Этого ей хватало, чтобы увлажнить, прогреть и покрутить вокруг него своим острым язычком. Она засасывала, облизывала и выпускала его. Потом делала тоже самое с другим яйцом. 

Ласка была изощрённой. То, что она делала сейчас с его яйцами, выходило за рамки стандартного минета. Димон не просил об этом. Это была импровизация высшего класса. Рукой она сжимала основание его члена, не дрочила, а просто держала, словно боялась что он куда-то убежит. Большой палец гладил ствол, остальными она обхватила ствол плотным кольцом, ощущая его жаркую пульсацию.

Димон не выдержал, и потянул её на себя за волосы. Член выскочил из её рта, и Лика даже не успела понять, как приземлилась на грудь Димона. Одним мощным рывком, Димон перевернул её на спину, оказавшись сверху. 

Лика сразу привычно расслабилась, позволяя ему делать с её телом всё, что ему захочется. Глаза её смотрели в потолок, где плясали тени от телевизора, а губы сами собой сложились в  безумную улыбку, которая давно стала её визитной карточкой в этом доме.

Димон закинул её длинные, стройные ноги себе на плечи. Они подлетели вверх, слегка согнувшись в коленях и открыв его взору всё, что было между ними. Влагалище её давным-давно было мокрым. Димон навис над ней со своим блестящим от её слюны членом. Он не стал дразнить и одним резким движением вошёл в неё до упора, уткнувшись в шейку матки. 

Сразу, без раскачки начал жёстко трахать. Бёдра колотились о бёдра с громким звуком, который полностью заполнил спальню, перекрыв дождь за окном, бормотание телевизора и даже её стоны.

— О, Дима, — прошептала она, ловя волну эйфории. — Дима... не останавливайся...

Димон и не думал останавливаться, вколачиваясь в неё мощными, ритмичными толчками, от которых её груди подпрыгивали, как два больших белых шара.

— Дима... Димочка — безостановочно шептала Лика, наслаждаясь его грубостью, и диким ритмом. Она нуждалась в таком жестком трахе, как в наркотике, лишь бы он не останавливался. Лишь бы эта приятная боль во влагалище, смешанная с удовольствием, затмила всё остальное.

Димон ускорился, на его груди выступил пот. Он вколачивался в неё так, что Лика билась головой о спинку кровати. Затылок не сильно, но чувствительно, встречался с деревянной стойкой, издавая глухой стук. В голове зашумело, она убрала руки с его предплечий, в которые впивалась ногтями, и уперлась ими в спинку кровати.

Теперь затылок бился об её собственные ладони, как в амортизатор.

— Оооох, — выдохнула Лика, сосредоточившись на ощущениях члена, который входил и выходил с такой интенсивностью, что ей сносило крышу. Сладкая истома накрыла её тело, Лика протянула руки к своим болезненно набухшим соскам и начала ласкать их своими пальчиками, добавляя себе новых ощущений. 

Но Димон не дал ей сосредоточиться. Он резко сбросил её ноги со своих плеч, и как пушинку перевернул её, поставив на четвереньки. Её тело с радостью подчинилось,   грудь шлёпнулась о простыню и соски скользнули по хлопку, заставив Лику закусить губу от переполнявших чувств. 

Она нащупала подушку и вцепилась в ткань наволочки с такой силой, что едва не порвала её. Волосы упали на лицо, закрывая Лику от работающего телевизора, и от всего этого мира.

— О, да, — выдохнула Лика, когда Димон с диким рыком вонзился в неё сзади, продолжая с той же механической жестокостью долбить её, как отбойный молоток.

Телевизор бормотал что-то своё, но Лика не замечала и не слышала ничего вокруг. Она стонала, как сумасшедшая. Звуки вылетали из её горла сами собой, Лика пыталась заглушить их подушкой, но даже это не помогало. Димон вбивался в неё слишком сильно, так что у неё отключалось сознание. 

Старая, деревянная кровать скрипела, как ржавая телега. Димон трахал её как кусок мяса. Без нежностей и поцелуев, которыми начинался каждый акт у нормальных людей. Он не заботился о её чувствах, не спрашивал, нравится ли ей. Не гладил по спине и не шептал ласковых слов,   когда она вздрагивала от очередного особенно глубокого толчка.

Он просто трахал, но именно в этом и была его страшная, извращённая привлекательность. Лика перебирала в памяти все свои романы, и там всегда было хоть какое-то проявление нежности. То, что называют «любовью» в сериалах. Какая-то игра. Ритуал ухаживания.

Димону было на это плевать. Он не продавал ей иллюзий и не врал, что она единственная, и Лика была благодарна ему за эту честность. 

— Да, — стонала она. — Да, Дима... Да...

Димон всем своим весом навалился на неё сверху и впечатал её в кровать, не обращая внимания, что ей тяжело дышать под его тяжестью. Потом,   не выходя из неё, он резко рванул её за талию и шею на себя.

Они перекатились, как одно тело, склеенное их желанием, и оказались на боку. Димон подстроился и, не отпуская её, продолжил долбить, не давая ни секунды на передышку.

Член входил под новым углом, Лика чувствовала,   как стенки влагалища растягиваются по-другому, и внутри открываются какие-то новые, неизведанные пространства. Через его член она словно заново изучала своё тело. Она инстинктивно подняла ногу, чтобы ему было удобнее входить. Бедро раскрылось, и член скользнул ещё глубже.

Лика протянула руку и подушечками пальцев нащупала свой набухший клитор. Средним и безымянным пальцем она водила по нему кругами. Её тело выгнулось дугой, издавая несвязные, бессмысленные звуки.

— Димочка, — заскулила она тонким, жалобным голосом. — Я скоро, я сейчас уже... — Слова путались, она не контролировала их.

— Давай, кончай, блядь, — застонал Димон у неё за спиной. — Я тоже... 

Его слова утонули в гортанном рычании, смешавшись с её скулежом и влажным звуком долбёжки его члена, врезающимся в её пизду.

И они практически синхронно начали кончать. Димон излился в неё горячими, густыми струями, которые переполнили её киску. Лика почувствовала, как тепло разливается внутри неё от матки, и поднимается по позвоночнику до затылка. Семя, смешавшись с её влагой, начало стекать по её бёдрам и его члену на простыню.

Димон затих и перестал двигаться, а Лика продолжала кончать. Она лежала на боку, прижавшись к нему спиной, и её тело сотрясали долгие, изнурительные волны оргазма. Она всё ещё держала руку между ног и теребила клитор, не в силах остановиться и доводя себя до исступления. 

— О, Боже... — выдохнула Лика.

Оргазм длился дольше, чем обычно. Каждая новая волна оргазма была слабее предыдущей, но они не кончались. Когда казалось, что всё закончилось, её вновь накрывало, и тело содрогалось в сладких судорогах. 

Димон смотрел на её искажённое удовольствием лицо, и это невероятно льстило его самолюбию. Видя, как её пальцы с отчаянной нежностью всё ещё гладят клитор, а губы всё ещё бессвязно шевелятся, он испытывал что-то вроде гордости. Секс — это было приятно, но ещё большее удовольствие ему приносило осознание, что его член способен свести с ума даже такую опытную тёлку, как Лика.

— Ну хватит, — сказал он, притягивая её к себе. — Угомонись уже.

Лика наконец затихла, жадно глотая ртом спёртый воздух спальни. Димон обнял её, и Лика уткнулась щекой в его руку. Сиськи прижались к его боку, и целый ворох мыслей заполнил её голову, когда рассеялась пелена оргазма.  

О том, что так не должно быть. Что ей не место здесь, в этой дешёвой спальне, в этом забытом богом районе. Что ей стыдно, за то что она получает удовольствие от того, что её, совершенно без чувств, сношает молодой парень, приятель её друга. Что она плохая мать, но зато хорошая шлюха. И это было единственное, в чём она не сомневалась.

Но этот поток мыслей прервал Димон, не дав утонуть ей в этом черном, вытягивающим все силы, болоте. 

— Слышь, королева, — раздался его грубый голос. — Очухалась?

Лика подняла голову.

— Да, — сказала она. — Что, Дим?

— Ты мне скажи, — он помолчал, наматывая на палец прядь её волос. — Я тут узнал, что ты у меня за спиной трахаешься с Серым и Пашкой. 

Неужели ревнует, подумала Лика и тут же отогнала эту мысль. Ревность была слишком человеческим чувством, для такого как Димон.

— А что такого? — спокойно сказала Лика, потому что не чувствовала за собой вины. Она делала то, что, как ей казалось, от неё хотели. Была общей для всех. Или все таки нет?

Она вдруг поняла, что не знает правил, ведь они это не обговаривали. Слова «Ты теперь наша», тогда в лесу, были единственным объяснением, а остальное она додумывала сама. 

Она приподнялась на локте, и посмотрела на него. Её сиськи качнулись и прижались к его груди.

— Они сами заходят... — она задумалась, пытаясь подобрать правильные слова. — Ты же говорил, что я общая. Как я могу им не дать?

— Бля, ты правда что ли тупая? — Взорвался Димон.

Он резким рывком сел на кровати, свесил ноги и повернулся к ней. Его крупное тело в тусклом свете телевизора казалось ещё больше, он и правда напоминал какого-то зверя из сказок Гофмана. 

— Ты в первую очередь моя тёлка. И я решаю, кто тебя ебёт. Почему я элементарные вещи постоянно объяснять должен? 

Он наклонился к ней, взял за подбородок и заставил смотреть себе в глаза.

— Короче! Чтобы без моего ведома больше никто тебя не трахал. Иначе накажу. Поняла? 

Лика глупо заулыбалась. Из всего, что он сказал до неё дошло только "моя тёлка", остальные слова пролетели мимо, как ветерок. Это было бы унизительно для любой женщины, которая ещё помнит, что такое достоинство, но её сердце забилось чаще.

— Поняла, — сказала она, виновато опуская глаза. — Хотя... — она вопросительно повела глазками, —. ..как ты меня накажешь? Может, я тебе специально изменять начну, чтобы ты меня наказал. 

Сказала она, в игривой форме выдохнув последнее слово, и наблюдая за его реакцией. Димон зловеще усмехнулся. 

— Заставлю на лобке татуировку сделать, «Собственность Димона», прямо над пиздой. — Он показал рукой, где именно, проведя воображаемую линию над лобком. — И со стрелочкой, чтобы даже самым тупым было понятно, чью шлюху они трахают.

Он говорил, а она слушала, и в голове её, против воли, рисовались картинки. Чёрные буквы на бледной коже. «Собственность Димона». Крупно, как клеймо на лошади. Острая игла татуировщика, входящая в лобок, и саднящая боль, которая потом превратится в гордость, когда эту надпись будут видеть те, кому он позволит её трахать. И маленькая, аккуратная стрелочка, указывающая вниз, куда стремились все мужчины.

— Или заставлю на сосках пирсинг сделать, — продолжал Димон, входя во вкус, и наслаждаясь тем, как от его слов расширяются её глаза. — Вдену в них кольца, натяну между ними цепь, и буду дёргать, пока не усвоишь, что меня злить не надо.

Он протянул руку и сжал сосок на её левой груди. Лика почувствовала, как сосок твердеет под его ладонью, словно он и правда сейчас продевал металлическое кольцо сквозь её чувствительную плоть.

Она попыталась понять, шутит он или говорит серьёзно. Вроде бы говорил шутя. Его губы кривились в усмешке, но ей показалось, что он и правда это сделает, если она ослушается. Нет, ей не показалось. Она была абсолютно в этом уверена. Она давно поняла, что Димон был человеком, для которого не существовало границ. Более того, он считал в своем праве делать с её телом всё, что он захочет.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я всё поняла...— и иронично добавила - Хозяин.

Она сказала это тихо, но снисходительно, словно потакая капризному ребёнку.

— Я своё тело не хочу уродовать. Придётся подчиниться.

Она действительно любила своё тело. Холила и лелеяла его. Татуировка на лобке — это шрам на всю жизнь. Пирсинг в сосках — дырки, которые никогда не затянутся. Но, если он прикажет, она сделает это. И он и она это знали.

Димон отпустил её, и снова прилёг. Лика тут же уткнулась лицом ему в грудь. Она вдруг подумала, что раз он назвал её своей тёлкой и не позволяет ей быть с другими без его ведома, то, возможно, она для него не просто мясо. Может, у них что-то типа таких извращённых, свободных отношений? Не любовь, это слишком громкое слово, но всё же что-то настоящее. Что-то, ради чего она готова была вытерпеть татуировку и пирсинг, боль и унижение. Этому не было названия.

— Принеси воды, — сказал он, толкая её плечом.

Лика встала, и не одеваясь пошла на кухню. Через минуту, голая и счастливая, она вернулась с бутылкой холодной минералки. Димон отпил и протянул бутылку ей обратно.

— Ложись, — сказал он.

Она легла на спину, положив голову на его плечо и одну руку ему на живот. Телевизор в углу показывал какой-то старый фильм про вечную любовь, с актёрами, имена которых уже никто не помнил. Мужчина в шляпе целовал женщину в длинном платье на фоне заката. 

— Дим, — сказала она через минуту.

— М-м-м?

— А ты когда-нибудь... — она замолчала, не зная, как спросить.

— Когда-нибудь что?

— Да ничего, забудь...

Она хотела спросить "любил ли он когда-нибудь", но поняла, как глупо прозвучит её вопрос, и что он просто посмеётся над ней.

Его рука сильнее сжалась на её плече. Лика сползла головой на его живот, лицом к члену, который всё ещё лежал у него на бедре.

Она мягко и нежно взяла его член в рот, без того усердия, которое было вначале. Так, чтобы он чувствовал, но не напрягался. Димон откинулся на подушку и прикрыл глаза.

— Умница... Хорошая шлюшка... — шептал он.

Лика довольно замычала.

Телевизор в углу бормотал про любовь, которая побеждает зло и спасает мир. 

Лика сосала, не торопясь. Прекрасно понимая, что до рассвета ещё далеко.

***

Раннее утро было хмурым и промозглым. Саня вышел из подъезда, плотно застегнув куртку. За спиной висел рюкзак с книгами и всем его нынешним миром. Он шёл, уткнувшись взглядом в асфальт, не обращая внимание на происходящее вокруг. В голове, как всегда, путались тяжёлые мысли о матери.

Из-за угла дома, как по команде, появились двое. Паша и Сергей. Они стояли, заложив руки в карманы, и их позы кричали о намерении устроить разборки. Лица были перекошены злобой.

— Ну что, стукачок, куда путь держишь? — Паша сделал шаг вперёд, перекрывая тротуар. — Наушничать своему новому хозяину?

Сергей, стоя чуть сзади, ядовито ухмыльнулся.

— Думал, мы не раскусим? Димон всё про нас знает, а рассказать мог только один молчун.

Саня остановился. Внутри всё сжалось от ярости, но на лице он сохранил ледяное спокойствие. Он, не торопясь, посмотрел на них по очереди.

— Вы о чём? — сказал он совершенно спокойным тоном.

— Не валяй дурака! — Паша ткнул пальцем ему в грудь. — Это ты настучал Димону, что мы к твоей мамаше заходим! Из-за тебя нам теперь Лику трогать нельзя!

Саня не отступил. Он даже чуть приблизился к Паше, и его взгляд стал колючим.

— Во-первых, убери руку, — тихо сказал он. — А во-вторых, вы сами себя сдали. Вы как бараны, везде орали, как её трахали. Димон не слепой. Ему ябедники не нужны, чтобы таких болванов раскусить.

Он видел, как в глазах Паши и Сергея мелькнуло сомнение. Они ожидали оправданий и испуга, а получили холодную, логичную атаку.

— Кто ещё мог знать? — не сдавался Сергей, но уже без прежней уверенности.

— Да кто угодно! — парировал Саня, делая шаг вперёд и заставляя их инстинктивно отступить. — Сами кому-то проговорились. Или вы думаете, Димон вас вчера впервые увидел? Он на вас смотрит и видит, что вы за люди. Вам не на меня кивать, а головой думать научиться надо.

Он произнёс это с такой презрительной уверенностью, что Паша и Сергей растерялись. Их злость, не найдя подтверждения, начала рассеиваться, уступая место глуповатому замешательству.

— Ладно... — буркнул Паша, отводя взгляд. — Только смотри у нас...

— Я смотрю, — перебил его Саня. — И вижу двух идиотов, которые лезут не в своё дело. У меня учёба. У меня тренировки. Мне не до ваших драм.

И, не дожидаясь ответа, он плечом отодвинул Пашу, который уже не сопротивлялся, и пошёл дальше по тротуару к автобусной остановке. Он не оборачивался, но чувствовал их растерянные взгляды у себя на спине.

Сердце его бешено колотилось, но на лице не дрогнул ни один мускул. Это была маленькая победа. Первая проверка его новой, железной выдержки. 

Он понял, что умеет не только драться на ринге, но и вести психологические бои на улице. И это придавало ему сил. Автобус подъехал как раз вовремя, чтобы увести его прочь от этого гнилого места.