Увидев меня со Стейси, Гейл пришла в восторг и, похоже, всё ещё не могла поверить своим глазам; она с радостью пригласила её зайти к нам. С лица Стейси не сходило выражение изумления и благоговения перед ситуацией, в которой я оказалась; вся эта история с моей наготой её, кажется, изрядно забавляла. Надеюсь, она теперь тоже не начнёт меня мучить.

— Ты что, вынуждена здесь жить за электрическим забором? — спросила Стейси, когда мы припарковались перед домом. — Да это почти крепость.

Гейл тут же подбежала к нам и открыла мне дверцу машины. По выражению её лица, когда я выходила, было ясно: она чем-то ужасно взволнована, и мне было страшно даже гадать, чем именно.

— Ты ведь отправила письма, правда? — спросила Гейл, закрывая за мной дверцу.

— Да, — ответила я раздражённо. — Меня чуть не поймали.

— Поговорим об этом через минуту. У нас гостья.

Я пулей влетела в дом, едва Гейл открыла входную дверь. В гостиной всё ещё было тепло от растопленного раньше камина, и я принялась растирать себя руками, пытаясь согреться быстрее. Когда зашла Гейл, она подошла к моему креслу и включила его.

— Давай-ка прогреем его для тебя, Аманда, — весело сказала Гейл. — Я и камин сейчас снова разожгу. Можешь пока спросить у Стейси, не хочет ли она чего-нибудь выпить.

— Ой, нет, спасибо, — ответила Стейси, снимая куртку. — Вообще-то мне надо на минутку в туалет. Можно?

— Конечно, — отозвалась Гейл, и глаза её расширились. — Первая дверь направо по коридору.

Услышав, как за Стейси закрылась дверь туалета, Гейл схватила меня за руку и оттащила в угол гостиной. Я испугалась, что она на что-то злится, но тут на её лице расцвела широкая улыбка.

— В том туалете установлены камеры, — негромко и довольно промурлыкала Гейл. — Всё, что она там будет делать, запишется.

— Куда вы, чёрт возьми, делись? — потребовала я, пропуская её слова о Стейси мимо ушей. — Разве вы не должны были помочь мне, если кто появится? Эти чёртовы копы меня чуть не поймали.

— Я была там, — принялась объяснять она. — Я тоже пряталась. Я должна наблюдать, как ты справляешься, когда тебя замечают. Должна сказать, по-моему, ты отлично справилась. Тебя не поймали, и ты доставила почту, а заодно привела с собой Стейси.

— А если бы меня поймали? — не унималась я. — Что мне было делать? А если бы меня решили арестовать?

— Я бы вышла и что-нибудь сказала. Я практически всё время за тобой следила. Когда увидела, что ты собираешься сесть в машину к Стейси, побежала обратно сюда. Должна заметить, всё это было весьма волнующе.

— Волнующе! — заорала я. — Это полный отстой. Всё это полный отстой. Я вынуждена страдать, пока вы все кайф ловите. Будь вы на моём месте там, снаружи, вас бы это ни капли не волновало.

— А ты уверена, что тебя — нет? — сказала она, глядя на мои затвердевшие соски. — Похоже, какой-то части тебя это всё-таки нравится.

— Чёрт подери, мне это не нравится — ничего из этого! — заорала я, устав слушать, что мне это якобы по душе. — Я не могу контролировать то, что вытворяет моё тело в таких обстоятельствах. Честно вам скажу: закончись всё это прямо сейчас — я бы никогда в жизни больше ничего подобного не сделала.

— Что ж, ты скажешь Стейси, что тебе это нравится, — спокойно и уверенно ответила она. — Ты скажешь ей, что это твоё призвание и что это была твоя идея.

— Что? — произнесла я, чувствуя, как остатки контроля снова утекают у меня сквозь пальцы.

— Мы со Стейси втроём побеседуем, и ты заставишь её думать, что это была твоя затея, что для тебя это потребность. Ты скажешь ей, что намерена жить так и дальше.

— Она никогда в это не поверит, — ответила я. — Она не настолько глупа, как вам, может, кажется. Она знает, что я всегда была стеснительной и что я никогда не выставляю тело напоказ. И ещё она знает, что я никудышная врунья.

— Вот последнее — верю, — с усмешкой заметила Гейл. — Поэтому, когда она выйдет, я тебе помогу начать. Жду, что ты будешь соглашаться со всем, что я ей скажу. Если нет — вечер у тебя будет долгим.

Господи, как же я это ненавижу: невозможность хоть что-то контролировать — вот что по-настоящему мучительно. Мы услышали, как Стейси спускает воду, и поняли, что она вот-вот вернётся. Гейл отпустила меня и отошла в сторону, когда Стейси вошла обратно в гостиную.

— Разве ты не собираешься одеться, Аманда? — спросила Стейси, удивлённая тем, что я по-прежнему стою здесь голая.

— Она не одевается, пока находится дома, — ответила за меня Гейл. — Разве она тебе не сказала? Она нудистка.

— Нудистка? — недоверчиво переспросила Стейси.

— Да. Поэтому она теперь здесь и живёт: чтобы быть голой, и никто из домашних ей не докучал.

Стейси замерла, осмысливая только что услышанное. Она перевела взгляд с Гейл на меня, будто телепатически спрашивая, правда ли это. Я кивнула и уставилась в пол.

— Понимаешь, бедняжке Аманде пришлось несладко, — продолжила Гейл. — Годами она боролась с желанием жить обнажённой, считая такой образ жизни чем-то неправильным. Она долго всё отрицала, даже носила мешковатую одежду, пытаясь задавить эти чувства, но они не уходили. А прошлым летом она решила, что боролась достаточно, и всякий раз, когда оставалась одна у себя в комнате, стала ходить голой.

«Какая же это чушь собачья», — подумала я про себя. Надо признать, Гейл неплохо удаётся говорить убедительно, но её рассказ всё равно звучит неправдоподобно. Вижу на лице Стейси озадаченность, и отсюда кажется, что ей трудно всё это переварить.

— Ну, как видишь по Аманде, к наготе она привыкла быстро. Расскажи Стейси, что именно в наготе так сильно тебя привлекало?

Чёрт, что мне говорить? Мы же не репетировали. Стейси теперь сверлила меня взглядом, ожидая ответа. Хоть бы я могла сказать ей правду. Вместо этого я ляпнула первое, что пришло в голову.

— Это просто ощущалось естественно, — произнесла я, и в голосе сквозил стыд.

— «Это просто ощущалось естественно», — повторила Гейл, но с куда бо́льшим нажимом. — Но просто быть голой дома было недостаточно, правда?

— Нет, — робко ответила я, когда Гейл посмотрела на меня в ожидании ответа.

— И вот недавно, — продолжила Гейл, — она решила, что надо попытаться последовать своему, так сказать, «призванию» — немножко раздвинуть границы.

— Как на матче «Дакс»? — выпалила Стейси. Чёрт, похоже, она всё это хавает.

— Да, — довольно ответила Гейл. — Ты тоже там была?

— О да, — отозвалась Стейси. — Оба моих родителя — выпускники института. Мы ходим на все домашние матчи.

— Ничего себе, — впечатлённо произнесла Гейл. — Ну так вот, я тоже там была и, увидев, как она несётся через толпу, чуть в обморок не грохнулась. Одна из моих студенток смело выставляет себя напоказ перед тысячами людей. Позже мне удалось её догнать и расспросить, что она творит. С её вечной застенчивостью это было непросто, но когда она наконец рассказала — я, признаться, ей посочувствовала. Нелегко быть такой, какая ты есть, и постоянно это скрывать; к тому же я знаю Аманду — она не шлюха и ничего такого. Я просто обязана была ей как-то помочь. Ко всему этому мне ещё привыкать, особенно теперь, когда за ней гоняется полиция, — но она такая лапочка, что, думаю, всё образуется.

— Это всё правда, Аманда? — спросила Стейси неуверенно.

— Да. — Боже, как же я ненавидела это говорить. — Да, это всё правда. Мне необходимо быть такой.

Стейси с секунду смотрела на меня, будто решая, верить или нет. Потом на её лице мелькнула лёгкая улыбка, и она выдохнула: «Ничего себе».

— О да, это очень необычно, — пояснила Гейл. — Но я слышала о подобном и раньше. Только, Стейси, я вынуждена попросить тебя пока держать это при себе — если всё выплывет прямо сейчас, для Аманды это будет страшный позор.

— Без проблем, — ответила Стейси и подмигнула мне. — Аманда всегда была хорошей, мне незачем усложнять ей жизнь. Только вот прямо сейчас она выглядит смущённой. Разве ей не должно быть комфортнее?

— Она только привыкает быть перед людьми в таком виде, — принялась объяснять дальше Гейл. — Нельзя же в одно утро проснуться и сказать: «Эй, я нудистка» — и ожидать, что всё придёт само собой. Поэтому она и была снаружи, когда ты её нашла, — пытается к этому привыкнуть.

— Ну, это имеет смысл, — удовлетворённо кивнула Стейси.

Как это может иметь смысл? Вся эта история, которую ей только что скормила Гейл, — чистейшей воды чушь. Может, Стейси и правда дура — а ведь она председатель студенческого совета. Хотя она и блондинка тоже.

Гейл повела Стейси на экскурсию по дому, а я занялась стиркой — загрузила бельё в машинку. Из кухни было слышно, как Гейл разглагольствует, хвастаясь, как отменно я всё отдраила. Даже представлять не хочу, что сейчас творится в голове у Стейси. Неужели она правда верит, что я добровольная нудистка? Надеюсь, она не соврала, когда пообещала держать всё это в тайне.

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда я нажала кнопку пуска на стиральной машинке. Я услышала, как Гейл выбежала в гостиную и сняла трубку, — от её бега, казалось, дрожал пол.

— Аманда! — крикнула Гейл. — Тебе звонят.

Кто может звонить мне сюда? Я прошла в гостиную, где Гейл стояла с радиотелефоном и протянула его мне.

— Алло? — сказала я в трубку.

— Привет, милая, — это была мама. — Я смотрю, ты от нас внезапно съехала.

— Секунду, мам. — Я отвела трубку от лица и посмотрела на Гейл. — Это мама. Можно мне пойти к себе и поговорить наедине?

— Да, разумеется, — любезно ответила она. — Я закончу показывать Стейси дом, а потом пришлю её к тебе, как освободишься.

Я побежала в свою комнату и закрыла за собой дверь. Фотографии на стенах по-прежнему внушали мне ужас — до сих пор не верится, до чего они чёткие и яркие. Чёрт, как мне говорить с мамой, как всё это объяснить?

— Мам? — сказала я в трубку.

— Я здесь. — Голос у неё звучал успокаивающе.

— Мам, прости, что не сказала тебе раньше, просто всё случилось так быстро. — Я слышала, как торопливо звучит мой собственный голос.

— Ну, я была изрядно удивлена, когда твои подруги рассказали нам с отцом, что ты устроилась работать домработницей с проживанием к своей преподавательнице физкультуры в институте. Как там её?

— Гейл Дэвис, мам.

— Точно. Но когда Эмили объяснила, что Гейл — подруга их семей и будет хорошо тебе платить, я поняла, почему ты согласилась.

— Правда? — я удивилась. Когда мой брат переехал в Аризону, мама была совершенно не в восторге, она проплакала целую неделю.

— О да, — ответила она. — И я так рада, что ты всего в паре миль от нас, не то что Гэри. Надеюсь, тебе там нравится. Хорошее место?

— Там убирать — не переубирать. А что папа думает?

— Сначала он сомневался. Кажется, ему не понравилось, что всё так внезапно. Но когда СиДжей упомянула, что они ищут, где бы снять жильё, и поинтересовалась, не согласимся ли мы пустить их пожить к нам, — он вроде повеселел.

— Э-э, что? — Я обалдела. Не может быть, они не могут переехать в мой дом. О Боже, не могу поверить в наглость этих двоих.

— Они предложили снимать у нас обе спальни — твою и Гэри — по тысяче в месяц за каждую, причём заплатить за первые полгода вперёд. Это двенадцать тысяч долларов! Они выписали чек сразу после ужина. По-моему, твой отец сейчас запрыгает, как Даффи Дак. Я глазам своим не поверила.

— Я тоже, — мне хотелось заорать. О, я готова убить этих стерв. — Они что, правда туда переедут и останутся?

— Да. Потрясающе, правда? Но у них отличные рекомендации, и они показали нам свой текущий счёт в том банке, откуда чек, — всё чисто. Чёрт возьми, эти двое явно при деньгах. Похоже, твоя дружба с ними приносит солидные бонусы.

Для всех, кроме меня. Я мысленно представила, как они вдвоём живут в моей спальне, захватывают мой дом, а я застряла здесь, — впору сейчас пойти и прыгнуть с моста.

— Кроме того, нам только что позвонил Гэри. Ты станешь тётей. — Мама взвизгнула от радости, сообщая мне это. — Поверить не могу, что стану бабушкой. Твой отец тоже очень взволнован — он объявил сегодняшний день великим днём.

Мой отъезд из дома — великий день для него, ну-ну. Двенадцать тысяч долларов и новость о внуке значат для него больше, чем я. Если бы не мама, я бы, наверно, попросила Эм и СиДжей прямо сейчас посадить его за решётку. В этот момент я его искренне ненавижу.

— Гэри сказал, что Ким на седьмой неделе, — счастливо продолжала мама, — так что срок — где-то в мае. О, и угадай, что ещё. Гэри сегодня предложили работу в «Финикс Санз», ну, баскетбольная команда, знаешь? Сказал, ему просто позвонили и предложили место в их пиар-отделе. Он даже заявки не подавал. Невероятно, правда?

— Ничего себе, — ответила я, стараясь изобразить потрясение. По крайней мере, эти двое держат слово. «Финикс Санз», серьёзно?

— Твой брат всегда любил баскетбол, хотя, болея за «Блэйзерс», всегда ненавидел «Санз». Но работу принял, ему даже служебную машину дают.

Что ж, если раньше это не было правдой, то теперь я официально в ловушке. Попытайся я сейчас всё бросить — и всё посыплется, как костяшки домино. До сих пор не верится, что мои предки пускают этих двоих жить с ними, и меня тошнит от мысли, что я вынуждена жить здесь.

— Молодец Гэри, — попыталась я звучать бодро, но давалось это с трудом. — Я рада, что у него всё налаживается. Когда Эмили и СиДжей переезжают?

— Они уже здесь. Бросили жребий, кому достанется твоя комната. Выиграла СиДжей. Отец помогает им обустроиться — прямо-таки в дворецкие к ним нанялся. О, а вот и СиДжей. Похоже, хочет с тобой поговорить. Я позвоню тебе завтра, милая. Люблю тебя и скучаю.

— Я тоже тебя люблю и скучаю, мам. — Сейчас я по ней определённо скучала. Не знаю, почему меня удивляет, что эти двое уже переехали.

— Привет, малышка, — проворковала в трубку СиДжей. — Мама рассказала тебе новости?

— Вы зачем в мой дом переезжаете? — спросила я строго, но сдержанно.

— Все гостиницы в этом городе — дыра дырой. Нам просто нужно место, чтобы устроить штаб-квартиру поосновательнее, и, по-нашему, это идеальный вариант. Мне, кстати, досталась твоя комната. Собираюсь её немножко приукрасить.

— Я тебя ненавижу, — сказала я, понизив голос.

— Тебе, наверно, так кажется, — ответила она с коротким смешком. — Но я не переживаю. Знаю, ты нас полюбишь — прямо как твой отец. Забавно: за ужином твой папа попытался сделать мне комплимент — сказал, что я «прямо как та чернокожая девчонка из „Добейся успеха“», ну, фильм про чирлидерш. Видимо, это его способ быть обаятельным. Я ответила, что выгляжу лучше неё, и он согласился. Он такой забавный.

— Пожалуйста, не спи с моим отцом, — невольно вырвалось у меня.

— Не волнуйся, он для меня чересчур убогий. Но я ещё как собираюсь его подразнить. Планирую завтракать за столом в одном белье — чтобы свести его с ума. Твоя мама считает, это смешно, она реально крутая.

Не желаю больше ничего слышать, меня это убивает изнутри. Я почувствовала, как от гнева и бессилия на глаза наворачиваются слёзы. В отличие от отца, я считаю сегодняшний день одним из худших в жизни.

— Я могу идти? — вежливо спросила я. — У Гейл есть для меня дела, и сейчас здесь кое-кто ещё.

— Знаем. Кстати, молодец, что спряталась от копов: ты среагировала отлично. Должна признать, я впечатлена. Извини, что пришлось навести Стейси на твоё укрытие, — но это был уж слишком удачный момент.

— Это вы заставили ошейник пиликнуть?

— Ага. Мы всё видели и слышали. У нас же микрофон в твоём ошейнике, помнишь? Ну и спутники — отличная штука, когда они у тебя в распоряжении.

Спутники? О Господи, да они как злодеи из бондовских фильмов.

— Зачем вам понадобилось, чтобы Стейси узнала, что я там? — полюбопытствовала я.

— Просто посмотреть, что она сделает. Мы знали, что она с тобой сегодня уже говорила, и решили проверить, какой у неё к тебе интерес. Кстати, ты вляпалась перед Эм из-за того, что попросила у Стейси куртку. Тебе нельзя было этого делать.

— Вы не говорили, что я не могу попросить ни у кого куртку, — быстро возразила я: насколько сильно я их ненавижу, настолько же сильно не хочу, чтобы они на меня злились.

— Допустим, мы выразились недостаточно ясно, но Эм тебе говорила: никогда не просить ничего надеть, когда ты голая. Это касается всех, не только нас. Я её успокоила, она тебя прощает — ей очень понравилось, как ты подыгрывала Гейл, когда та рассказывала Стейси свою дурацкую историю, — но с этого момента: если ты голая, ты остаёшься голой, пока тот, кто за тебя отвечает, не даст тебе что-нибудь надеть. Уяснила?

— Да.

— Отлично. Теперь я хочу, чтобы вы со Стейси хорошенько поговорили, и постарайся разузнать о ней побольше. Смотри, чтобы она по-прежнему верила, что ты это делаешь, потому что сама хочешь, — вообще постарайся убедить её, что тебе это жизненно необходимо. Необязательно, чтобы она думала, будто ты от этого тащишься, но убеди её, что это решение, в котором ты уверена. Поняла?

— Да. Но это полный отстой.

— Ох, Эми, никто тебя не просит никого убивать или обижать. Твоя семья, между прочим, получает щедрое вознаграждение за твои старания. Просто делай что велено, и всё будет чики-пуки, детка. Я тебя люблю, мы за тобой присматриваем. Не подведи. Бывай-здорова.

Она повесила трубку, и я еле удержалась, чтобы не швырнуть телефон в стену.

Гейл постучалась в дверь и спросила, не освободилась ли я. Я смахнула слезинку, подошла и открыла ей.

— Освободилась, — сказала я, возвращая телефон.

— Отлично. Ну и как твоя мама отнеслась к тому, что ты теперь живёшь здесь?

— Вроде нормально, — печально ответила я. — Сказала, что Эмили и СиДжей переезжают к ним. Вы об этом знали?

— Нет, — она казалась удивлённой. — Переехали к твоим родителям? Ну они дают. Говорят, что любят тебя, — что же они тогда творят с теми, кто им не нравится?

— Эй, Аманда, — улыбаясь, сказала Стейси, подходя к нам по коридору. — Смотрю, ты уже освободилась. Можно войти?

— Заходи, — разрешила ей Гейл. — Я дам вам побыть вдвоём, а мне надо разобрать институтские бумаги.

Гейл удалилась, а Стейси проскользнула мимо меня в комнату. Она замерла как вкопанная при виде увеличенных фотографий меня и расставленных вокруг религиозных предметов.

— Охренеть, Аманда, — выдохнула она с ужасом и смехом в голосе. — Ты только посмотри. Невероятно. Кто сделал вот этот снимок с матча «Дакс»?

— Не знаю, — ответила я, чувствуя, как снова вся заливаюсь румянцем.

— Захватывает дух, — восхитилась она. — Идеальное сочетание: ты и игроки, которые на тебя смотрят. Тебя поймали в самый нужный миг, пока ты бежала. Ты как будто паришь. А все эти парни, которые на тебя глазеют, — что ты при этом чувствовала?

— Смущение, — честно ответила я.

— Но ведь это было ещё и горячо? — Она отвела глаза от фотографии и посмотрела на меня.

— Вообще-то было довольно холодно.

Она расхохоталась над моими словами.

— Забавно, — сказала она, снова глядя на снимок. — Должна сказать, эта фотография дико сексуальна. Хочу тебе кое в чём признаться. Я часто фантазировала о том, чтобы сделать в точности то же, что ты делаешь на этом снимке.

Она — фантазировала? С какой стати кому-то фантазировать о том, чтобы вытворять что-то настолько унизительное? Кажется, у неё не все дома.

— Я часто фантазировала о публичном стрикинге, — продолжала она, не отрывая взгляда от снимка. — Бывало, лежала в постели и представляла, как бегу через парковку торгового центра в одних кроссовках, лавирую между машин, люди за мной гонятся, а я просто исчезаю. От таких фантазий меня жутко заводит. Я всегда спала голой, а когда одна летом, ещё и загораю нагишом. Но до настоящего стрикинга на глазах у людей я даже близко никогда не доходила. С родителями, которые хотят, чтобы я пошла в политику, я не могу рисковать и влипать во что-то подобное — хоть я и демократка. Но когда я увидела тебя в последние пару дней — как ты делаешь то, о чём я могу только мечтать, — во мне что-то реально всколыхнулось. Я не лесбиянка и ничего такого, но мастурбировала с тех пор больше, чем когда-либо в жизни, — с того самого момента, как увидела тебя на матче.

О Господи, какая мерзость. Меня сейчас стошнит. Не желаю слушать, как она самоудовлетворяется, глядя на моё унижение. Похоже, Эм и СиДжей должны были выбрать её вместо меня — ей бы это, кажется, даже понравилось. Тут она обернулась и посмотрела на фотографию, где я делаю дома уроки, сидя на кровати.

— Я тоже так делала, — заметила она. — Правда, чтобы меня при этом фотографировали — не позволяла. — Потом обернулась к последнему снимку. — Тоже чертовски сексуально. Смотрю, ты там не всегда брилась. Где это снято?

— В гостинице.

— Там были люди, когда это снимали?

— Да.

— Бог ты мой, — отозвалась она пониженным, будто взбудораженным голосом. — Стыдно было?

— Очень, — отрезала я.

— А зачем здесь кресты? — спросила она, заметив их. — Ты сильно верующая?

— Немного, — отозвалась я, стараясь, чтобы прозвучало убедительно.

— Поэтому ты всегда и старалась это в себе отрицать? — поинтересовалась она, заставляя меня чувствовать себя ещё униженнее.

— А, ну да. Поэтому, — промямлила я.

Тогда она развернулась ко мне, одарила широченной улыбкой и проворковала:

— Это потрясающе. Ты будто живёшь той жизнью, которой я никогда не смогу жить. Обещаю, что буду молчать, — если позволишь мне помогать тебе продолжать. Кстати, сможешь прийти ко мне на вечеринку в субботу?

— Да, — ответила я, мечтая сказать «нет».

— Отлично. А хочешь прийти голой? — Поверить не могу, что она это спросила. — Обещаю, вечеринка очень закрытая, и я всё обустрою так, что никто не поставит тебя в неловкое положение. Почти все там будут те, кто готов мне задницу вылизывать. Ты могла бы быть леди Годивой, или Евой, или в таком духе. Я бы тебя подала очень круто.

— Но у меня уже есть костюм, — ответила я, вспомнив сказанное Эмили раньше.

— Серьёзно. И какой?

— Это сюрприз, — быстро нашлась я. — Увидишь на вечеринке.

— Он правда крутой?

— О да, — соврала я. Понятия не имею, что это.

— Ну, если передумаешь, дай знать. Я всё устрою. — Тут она снова скользнула по мне взглядом сверху вниз. — По-моему, полностью гладкая — тебе идёт. Ты воском пользуешься? Выглядит так, будто ты делала что-то не бритвой.

— Я воспользовалась средством для депиляции, — сказала я, втайне ненавидя сам факт этого разговора. — Не пришлось ни бриться, ни делать восковую депиляцию.

— Офигенно. Всё такое мягкое и гладкое на вид. Да и вообще, ты вся кажешься такой мягкой и гладкой. Ты эту штуку на всё тело наносила?

— Да, — ответила я, вспомнив, что пришлось израсходовать на себя весь флакон.

И тут она нагнулась и погладила моё левое бедро.

— О Боже, какое гладкое. У тебя ещё осталась та штука?

— Нет, всё закончилось. И, пожалуйста, не надо так делать, я тоже не лесбиянка.

— Прости, но это так приятно на ощупь. — Она убрала руку с ноги, но тут же принялась растирать мне оба плеча, продолжая стоять напротив. — Расскажи, каково это было — бежать по стадиону. Мне хочется знать, каково это было на самом деле — когда на тебя, голую, смотрели все эти зрители.

— Стейси, я не люблю об этом говорить, — сказала я, сгорая от стыда и понемногу расслабляясь от массажа. — Я не умею описывать такие вещи.

— Тогда давай я задам вопросы, а ты ответишь, как сможешь. Тебе было страшно?

— Очень страшно.

— Как же ты продержалась, если было страшно?

— Потому что чувствовала: я обязана это сделать.

— Правда? Можно я открою тебе один секрет?

— Да, — снова пожелала я сказать «нет».

— Часто, когда я фантазирую о стрикинге, я воображаю, что меня кто-то заставляет это делать. — Она усилила давление на плечи, продолжая массаж. — Кто-то имеет на меня компромат и шантажирует, вынуждая быть голой в людных местах. В моих фантазиях я не хочу, но должна — в точности как ты сейчас сказала. Меня дико заводит, когда я представляю, что вынуждена делать нечто подобное. Мне сейчас почти жарко от одной мысли.

— Ты не могла бы не так сильно давить? — попросила я, чувствуя, что меня парализует от её железной хватки.

— Ой, блин, извини, — спохватилась она и ослабила пальцы. — А почему ты чувствуешь, что обязана? Тебя кто-то заставляет?

Ах, если бы я могла сказать ей правду — тогда хоть кто-то, кто не работает на Эмили и СиДжей, был бы в курсе. Но я помнила, что за мной следят, и передумала.

— Я чувствую, что этого хочет от меня Бог, — выпалила я. Глядя на один из крестов, я вдруг подумала об этом.

— Бог хочет от тебя этого? — озадаченно переспросила она. — Я думала, ты считаешь, что Бог такого не одобряет?

— Наверное, я ошибалась. — Я и сама уже почти верила в это. Если вспомнить, как всё со мной обернулось в последнее время, — может, это и правда Божий замысел. — Я чувствую себя как Джоан из Аркадии: Бог всё время просит меня позориться, как он просит её, — ради блага человечества.

— Серьёзно? Любопытно, — она казалась заинтригованной. — Бог, надеюсь, не принимает человеческий облик и не говорит тебе этого лично?

— Нет, но мне кажется, Бог говорит со мной через других людей. — Особенно через двух определённых. В этих словах, кажется, и правда была доля истины.

— Ничего себе. Ты реально странная, но мне это по душе. — Тут она вернулась к теме футбольного матча. — А ты чувствовала какое-то освобождение — быть голой перед таким количеством тепло укутанных людей?

— Я чувствовала себя не в своей тарелке, если ты об этом.

— Я всегда представляла, как мимо проносятся лица — одно за другим — и все они — потрясённые, улыбающиеся, обсуждающие мою фигуру. Так и было?

— Да, и этого было хоть отбавляй. Мне казалось, это никогда не кончится.

— Я заметила, что ты была возбуждена, когда я смотрела на тебя там.

— Я не могла с этим ничего поделать. Это было непроизвольно.

— Это от сильного смущения?

— Думаю, да.

Она перестала растирать мне плечи и отступила на шаг.

— Я могла бы болтать с тобой об этом всю ночь, — сказала она, и на лице всё явственнее проступало вожделение. — Но мне пора, пока не стемнело. Встретимся завтра после первой пары и поговорим ещё. — Она снова шагнула вперёд и обняла меня. Как бы ужасен ни был сегодняшний день, должна признать: её тёплое объятие было, в каком-то извращённом смысле, почти утешительным.

— Я сама выйду и попрощаюсь с миссис Дэвис. Я правда рада, что сегодня тебя нашла, — это было чрезвычайно интересно.

Она вышла и закрыла за собой дверь. Я плюхнулась в своё кресло с подогревом и попыталась смириться с тем бредом, которым я только что накормила Стейси. Хоть бы этот отвратительный день наконец закончился.

Я и сама удивилась, до чего крепко проспала эту ночь — учитывая, каким паршивым выдался предыдущий день. Когда я проснулась, часы на столе показывали шесть утра; последнее, что помню, — на них было пол-одиннадцатого. Видимо, я практически вырубилась. Вчера вечером, закончив со стиркой, Гейл наконец-то налила мне тот самый бокал вина, который обещала, и дала одно из тех лёгких успокоительных, которые я принимала раньше. Затем я приняла тёплую ванну — Гейл поставила мне изумительно пахнущие свечи, — и не успела опомниться, как дневной стресс почти отступил. Я включила один из дисков Dave Matthews Band, что они мне подарили, легла в постель, а дальше — раз, и уже пора вставать. Я всё ещё не привыкла спать без одеяла и, проснувшись, снова поймала себя на том, что тянусь за покрывалом, которого нет. Господи, точно, я теперь нудистка, чёрт, и это всё ещё не сон.

— Доброе утро, соня, — бодро произнесла Гейл, заглянув в мою комнату. — Давай скорее вставай, пора начинать день.

С этими словами она вышла — я слышала, как она напевает, удаляясь по коридору. Похоже, в отличном настроении. Вставать решительно не хотелось: тёплый матрас был до того уютным, что я мечтала только об одном — лежать на нём и дальше. Я знала, что сегодня меня ждёт очередная порция страданий, и хотела отсрочить их насколько возможно. Боже, а ведь вчерашний день так хорошо начинался: я была в своей обычной одежде, когда ехала в институт. А дальше всё покатилось под откос — и началось с того, что мне бесцеремонно перекроили всё расписание. Я чувствовала, как крестик, свисающий с ошейника, покачивается и касается кожи, — лишнее напоминание о том, сколько всего у меня отняли вчера, включая мой дом и мою личную жизнь. Хотела бы я знать, за что Бог допускает всё это со мной.

— Аманда! — донёсся голос Гейл из другой комнаты. — Не заставляй меня идти за тобой и выносить на руках.

Чёрт. Я заставила себя сесть и протёрла глаза, пытаясь разогнать сон. Хоть бы халат или хоть что-нибудь накинуть — до смерти надоело быть голой.

— А, вот и ты, — заметила Гейл, когда я вошла в гостиную. — Хорошо спала?

— Поспала, и то больше, чем я рассчитывала. — Настроение у меня было слегка паршивое. Я скучала по своему утреннему эспрессо.

— Вот это правильный настрой, — одобрительно заявила она. Я не поняла, шутит она или нет. — А теперь садись. Я уже подогрела тебе кресло, хочу расчесать тебя и заплести в косички. В роли моей ассистентки тебе придётся много двигаться, так что волосы нужно как-то убрать. Косы я плету отлично, так что выглядеть ты будешь нормально, если тебя это волнует.

Я просидела почти полчаса, пока она заплетала мне волосы в тугие косички. За это время она не раз оттягивала мне голову назад, потому что я то и дело начинала клевать носом — убаюканная теплом кресла. Я обрадовалась, когда она наконец закончила: мне хотелось есть и приспичило в туалет. Надо отдать ей должное — с волосами она поработала на совесть. Когда она подвела меня к зеркалу в гостиной, я увидела, что с двумя тугими косичками смотрюсь весьма неплохо. Можно даже сказать, почти по-европейски.

— Совсем недурно, если позволю себе заметить, — похвалилась Гейл. — Сейчас быстренько соображу тебе яичницу с беконом, если проголодалась.

— О да, пожалуйста, — с благодарностью отозвалась я. — Только мне сначала нужно в туалет.

— О, в доме или на улице?

Чёрт, я же забыла. В ванной повсюду камеры, и хочешь уединения — иди на улицу. Не хотелось ни того ни другого, но хоть они и уже снимали меня за этим занятием, а теперь мне совсем не улыбалось доставлять им новые кадры.

— Можно мне сандалии, чтобы выйти наружу? — попросила я.

— Нет, боюсь, ради того, чтобы пописать, я тебе их дать не могу. На задний двор — только босиком.

Чёрт, в голове не укладывается, сколько всего мне запрещено. Даже сандалии нельзя надеть, чтобы выйти в туалет! Небось даже турецких заключённых так не унижают. Я прошла к задней двери и отодвинула её. Первое, что я заметила, — начинался дождь. Ах, ну просто зашибись. Это Орегон, рано или поздно дождь всё равно пойдёт. Я вышла на заднее крыльцо, спустилась и быстрым шагом направилась за угол дома — туда, где, по их словам, не было камер. Мокрая холодная трава под ногами, ледяные капли на голой коже — меня передёрнуло, и я обхватила себя руками, пытаясь согреться. Я оглядела маленький участок, прикидывая, куда бы пристроиться. Господи, ну почему бы мне просто не обнюхать всё, как собака, и не выбрать местечко? Всё равно обращаются со мной, как с шавкой. Решила присесть на клочке земли у самой стены дома — чтобы потом случайно не наступить в это место. Когда я присела и принялась за дело, дождь припустил сильнее, заструился по спине и стекал с задницы. Хоть волосы в косичках — не упадут на лицо и не прилипнут, когда намокнут. Закончив, я поднялась и бегом вернулась на крыльцо. Попыталась обтереть с ледяных ступней как можно больше грязи, потом взялась за ручку — заперто. Чёрт, что ещё? Я громко заколотила в дверь, испугавшись, что она решила оставить меня снаружи. С облегчением выдохнула, когда она подошла и наконец открыла.

— Извини, — сказала она виновато. — Надо починить замок, его иногда заедает. Заходи быстрее, пока весь тёплый воздух не вышел.

Я влетела в дом и плюхнулась в подогретое кресло в гостиной, чтобы отогреться. Опустила взгляд на себя — капли дождя катились по груди и животу, словно я только что из душа.

— Завтрак будет готов через пару минут, — сказала Гейл, направляясь на кухню.

Я всё ещё удивлялась, что даже во всём этом кошмаре у меня сохраняется такой аппетит. Я умяла три жареных яйца, две картофельные оладьи и уже не помню сколько бекона. Господи, я же растолстею, и спрятать это будет решительно нечем.

— Аманда, будь добра, снова налей мне апельсинового сока.

Как и за ужином, я ела у кухонной стойки, чтобы прислуживать ей, пока она сидела за столом. Я подошла, наполнила её стакан и поставила сок на место. Сама же я вынуждена была пить белковый коктейль, который Гейл взбила мне в блендере, — по её словам, он придаст мне сил, а в нём уже есть все необходимые витамины. Я отнеслась к этому с опаской: теперь меня одолевали сомнения насчёт этих витаминов, я подозревала, что они делают со мной нечто большее, чем просто не дают заболеть. Но под железным взглядом Гейл я всё равно выпила — будто у меня вообще был выбор.

В четверть восьмого Гейл сказала, что едет в институт прямо сейчас.

— Я люблю приезжать чуть пораньше, — пояснила она. — Первой оказаться в целом здании довольно приятно — на какое-то время весь институт только твой. Тебе тоже пора отправляться, но со мной ты не поедешь.

— Мне можно взять мою машину? — предположила я.

— Нет. Сейчас дам тебе форму для физкультуры на сегодня, и ты побежишь в институт трусцой.

— Что?! — возмутилась я. — Да ладно! На улице дождь, а до института добрая миля.

— Это не так уж далеко. Ты вполне способна это пробежать.

— Но я не бегунья. К тому же я вся промокну под дождём.

— Это не обсуждается, — отрезала она. — А теперь давай-ка немного разомнёшься, а я схожу за твоим нарядом.

Ну и денёк — точь-в-точь продолжение вчерашнего. Мне теперь ещё и бегать в институт. Они там сутками сидят и придумывают, чем бы ещё меня помучить? Уверена, наряд тоже будет унизительным.

— Вот, держи, Аманда, — сказала Гейл, возвращаясь в комнату. — По-моему, в этом ты будешь смотреться весьма соблазнительно.

С этими словами она вручила мне пару кроссовок и то, что выглядело как розовый купальник. Он состоял из двух частей: верх — обтягивающая розовая майка-алкоголичка, едва прикрывающая живот, низ — нечто вроде трусиков-бикини, причём откровенно маленьких. Я в этом буду выглядеть, будто вышла на улицу в нижнем белье.

— Без спортивного бюстгальтера? — спросила я, заметив его отсутствие.

— Это ведь только для уроков физкультуры, дорогуша, — самодовольно ответила она. — Кстати, размялась? Не хватало ещё, чтобы мышцу свело.

Я натянула на себя то, что, видимо, считается одеждой, и принялась за лёгкую растяжку. Не могла не заметить, что эти обрывки ткани решительно ничего не скрывают. Маечка намертво облепила грудь, скорее подчёркивая её, чем пряча, а трусики низко сидели на бёдрах и снова обозначилась пресловутая «верблюжья лапка». А уж если это намокнет — обтянет ещё плотнее, а то и вовсе станет прозрачным. Господи, надеюсь, меня собьёт машина или случится что-нибудь ещё — лишь бы не пришлось через это проходить.

Дождь теперь лупил ещё сильнее, чем раньше, а я стояла под козырьком парадного крыльца. Входная дверь за спиной была заперта — так что забежать обратно я не могла, хотя, признаться, я бы и правда туда забежала, если бы могла. Оставалось только смотреть и ждать, пока Гейл откроет ворота пультом из машины. Проехав через ворота, она должна была остановиться и подождать, пока я начну бег. Я размялась, как могла, и теперь топталась на месте, чтобы разогреть мышцы и хоть немного согреться — потому что на улице, блин, собачий холод. Бежать в этом крохотном наряде будет до того стыдно — по чьим-то меркам меня почти что можно было бы счесть непристойной. А когда намокну — я вообще буду бросаться в глаза.

Гудок!

Гейл уже выехала за забор и сигналила, привлекая моё внимание. Я сделала глубокий вдох и заставила себя затрусить вниз по подъездной дорожке. Дождь хлестал сильно и холодно; я чувствовала, как капли бьют по ногам, рукам, лицу и начинают стекать ручейками. От холода соски мгновенно затвердели, и бежать стало ещё труднее. Когда я проходила через ворота, то услышала, как они начали закрываться. Я мельком глянула на Гейл через стекло машины — она одарила меня широкой улыбкой, а её дворники смахнули капли, скопившиеся на ветровом стекле. Она сказала, что подождёт, пока я доберусь до тротуара и побегу вдоль улицы, и только потом полностью выедет и направится в институт. Я примерно знала, в какой стороне институт, но, на беду, этот район мне не знаком — так что точный маршрут был мне неизвестен. Всё бы отдала сейчас за что-нибудь попроще — ну, хотя бы письма в почтовый ящик бросить, — лишь бы не заниматься вот этим.

Когда я добралась до тротуара и вышла на открытое место рядом с улицей, меня тут же накрыла волна ещё более сильного дождя. Деревья вдоль дорожки немного прикрывали, но здесь я оказалась совершенно открыта ливню. Хорошо хоть, что дождь шёл сзади и не хлестал в глаза, — но ощущение, как он лупит по затылку, пока я пытаюсь держать голову прямо, было отвратительным.

Гудок!

Я вздрогнула от гудка Гейл и чуть не споткнулась, когда она проехала мимо. Еле-еле поймала равновесие и побежала дальше, но теперь чувствовала, как капли дождя затекли в шорты сзади и скатываются прямо между ягодиц, вызывая пробирающий до дрожи дискомфорт. Чёрт, надо поскорее с этим покончить. Я ощущала, как ткань майки всё сильнее облепляет меня, впитывая воду, и боялась опустить взгляд — не хочу проверять, стала ли она уже прозрачной. Лучше пока об этом не думать.

Я добралась до первого перекрёстка и страшно обрадовалась, увидев, что он пуст — можно пробежать напрямик, не останавливаясь. Один перекрёсток позади, впереди ещё хренова туча. Чувствовала, как с косичек вода уже начинает стекать на грудь, делая её ещё холоднее и твёрже — и, вероятно, ещё заметнее. Не думай ни о чём, просто беги. Чёрт, сюда едет машина.

Гудок!

Похоже, он меня заметил. Даже несмотря на то, как мне было холодно, я всё равно чувствовала, что краснею при мысли о том, какое зрелище собой представляю. Надеюсь, я не знаю этого человека.

Гудок! Гудок!

Ещё кто-то проехал в другую сторону. Я увидела, как загорелся его стоп-сигнал — он притормозил, чтобы ещё раз на меня посмотреть. Мне на секунду показалось, что он сейчас совсем остановится, но затем он набрал скорость и уехал. Я добралась до следующего перехода и снова смогла пересечь улицу без остановки: два позади, хренова туча впереди. Я ускорилась, пробегая мимо тех самых многоквартирных домов, что видела прошлой ночью. А вот на следующей улице — той самой, где почтовый ящик — пришлось остановиться. У знака «стоп» выстроились две машины, и первая уже готова была выехать, но замерла, заметив меня. Машина за ней вдруг дёрнулась вперёд и врезалась в зад первой. Вот дерьмо. Водитель передней машины мгновенно выскочил из машины и побежал смотреть, куда пришёлся удар.

— Какого...! — донеслось до меня, и я увидела, что он орёт, разглядывая повреждения.

— Эй, придурок! — завопил водитель второй машины, вылезая наружу. — Какого хрена ты так затормозил? Ты что, хотел, чтобы я в тебя влетел?

— Я её увидел — и забыл, что ты сзади. Господи, я решил, у меня галлюцинация. — Тут он повернулся ко мне. — Ты чего в таком виде? Ты же практически голая.

— Ни хрена себе! — выдохнул второй, заметив меня.

Я дрожала от холода и страха, стоя перед этой мелкой аварией. Как мне объяснить, чем я занимаюсь? Надо валить отсюда.

— Я бегаю трусцой! — крикнула я и метнулась прямо перед их машинами через улицу.

— Эй, ты, шлюшка, а ну вернись сюда!

Я неслась со всех ног по следующему кварталу, потом перебежала на другую сторону и свернула за следующий угол. Вопли водителя ещё доносились, но я оторвалась достаточно, чтобы он не смог меня догнать. Я чувствовала, как всё новые капли затекают в шорты, затекают в самые чувствительные места и обжигают ледяным холодом. Надо просто двигаться — не замёрзну, пока бегу.

Дальше ливень немного отпустил — дома прикрывали от дождя. Капли всё ещё долетали, но уже не так яростно, как раньше. Я осмелилась опустить взгляд — и отчётливо разглядела сквозь майку ареолы и почти всю остальную грудь. Руки и ноги блестели и лоснились от непрерывного потока воды, а шорты облепили меня, как мокрая розовая салфетка. Даже не знаю, можно ли назвать это «верблюжьим следом», если всё настолько видно. Ну вот зачем я посмотрела? Только сильнее себя опозорила. И тот мужик назвал меня шлюхой... Никто никогда меня так не называл. Я не шлюха. Не моя вина, что у него реакция ни к чёрту.

Гудок!

Ещё одна машина проехала мимо в противоположную сторону, а другая приближалась ко мне. Водитель второй машины, проезжая мимо, повернул голову и ещё раз меня оглядел. Я опять почувствовала, как заливаюсь краской, и — хоть это и делало бег неудобнее — прикрыла грудь руками, пытаясь спрятать её. Гейл не говорила, что прикрываться нельзя. И я порадовалась, что сделала это: перебежав ещё одну улицу и свернув за квартал, я наткнулась на автобусную остановку, где под навесом ждала целая толпа. Боже, там человек шесть или семь. Выбора особо не было — пришлось бежать прямо перед ними.

— Что за... — услышала я женский голос, когда приблизилась. — Она что, сумасшедшая?

— Охренеть, — протянул один из парней, когда я пробегала мимо. — Надо мне почаще на этой остановке торчать.

— Ты погляди на эту задницу, — добавил другой, когда я удалялась. — Ну и странная задница. Наверное, итальянка или типа того.

Вечно кто-то должен над чем-то во мне потешаться. Не бледная кожа — так задница. Как Мэрайя Кэри вообще это выносит, когда над её телом постоянно издеваются? Наверное, ей это даже нравится — ведь чем старше и полнее она становится, тем меньше на себя надевает. Теперь я по-новому сочувствую Джей Ло — и всему тому дерьму, что ей приходится выслушивать из-за её попы. Хотя у неё хотя бы есть выбор, когда выставлять свою напоказ. А мне свою светить приходится целыми днями.

Я добралась до очередной улицы и вынуждена была остановиться в ожидании зелёного. Мимо сплошным потоком неслись машины, и одна проехала так близко, что окатила меня водой из глубокой лужи на дороге. Хотя я и так была насквозь мокрая, ледяной всплеск мгновенно пробрал меня до онемения. И тут ошейник на шее вдруг стал тёплым. Сперва я испугалась, что это моя кожа так реагирует, как тогда с пальто, но, коснувшись ошейника рукой, я почувствовала, как от него исходит тепло. Как бы я ни ненавидела эту штуку сейчас, его жар был как нельзя кстати. Это Эм или СиДжей заставили его нагреться? Загорелся зелёный, и я перебежала улицу прямо перед несколькими машинами — все они просигналили мне вслед.

Дождь ослабевал, но я уже вымокла до нитки, и, как я и боялась, одежда теперь просвечивала насквозь. К тому же тело начало уставать от всего этого бега, и мне требовалось отдышаться. Через дорогу я заметила, что подхожу к небольшому скверику — с качелями, горками и турниками, да ещё и с небольшим навесом и пикниковыми столами под ним.

Я замедлилась и оглянулась проверить, нет ли машин, прежде чем переходить. На беду, приближались две — пришлось полностью остановиться у края дороги, чтобы их пропустить, а это означало выставиться перед ними напоказ. Выражение потрясения на лице женщины на пассажирском сиденье первой машины напомнило мне, что нужно прикрыться, и я немедленно подняла руки, заслонив грудь и низ. Вторая машина сбросила скорость, приближаясь, и я разглядела, что она битком набита пассажирами. Когда машина медленно катила мимо, один из них опустил стекло и высунул что-то похожее на телефон — я увидела, как палец нажал на кнопку. Чёрт, опять этот сраный телефон с камерой. Потом человек убрал телефон обратно в салон, машина набрала скорость и уехала. Проклятье, а вдруг этот снимок разлетится? Надеюсь, он получился нечётким. Чувствуя себя униженной из-за того, что меня снова сфотографировали, я метнулась через дорогу и со всех ног рванула в сквер; добежав, я остановилась под навесом. Вода стекала с меня ручьями. Я нагнулась и отжала косички — они впитали уйму влаги. Майка и шорты тоже набрали в себя много воды, и она стекала по телу тонкими струйками. Под навесом стояли три пикниковых стола со скамейками; я решила присесть на корточки между двумя столами, стянула майку и принялась выжимать её как можно тщательнее. Между столами меня не было видно, так что насчёт прохожих через дорогу я не волновалась. Выжав из ткани сколько смогла, я попыталась обтереться майкой. Она была ещё влажной, но самые мокрые места стали заметно суше. Я ещё раз отжала майку, быстро натянула обратно и с радостью отметила, что теперь она просвечивает не так сильно: соски по-прежнему торчали, но ареолы стали менее заметны. Затем я улеглась на спину на одну из скамеек, стащила шорты — чуть не назвала их трусиками, — и тоже выжала их. На полу уже натекла изрядная лужа из моих капель и выжатой воды — можно было подумать, что кто-то опрокинул большое ведро. Не успела я надеть шорты обратно, как услышала шаги на дорожке за пределами навеса. Чёрт, меня кто-то заметил? Я мгновенно скользнула со скамейки и забралась под стол, съёжившись там. Шорты были зажаты в руке, когда я увидела две пары ног в джинсах, приближающихся ко мне. Сердце забилось так, что, казалось, пробьёт грудную клетку; дыхание перехватило, и я зажала рот ладонью, чтобы заглушить звук. Мне хотелось поскорее надеть шорты, но я боялась, что это выйдет слишком шумно и выдаст меня тем, кто шёл сюда.

— Мне показалось, она побежала в эту сторону, — произнёс женский голос. Голос звучал очень знакомо. Две пары ног теперь стояли прямо перед моим столом.

— Так и есть, — ответил другой женский голос, тоже знакомый. — Я видела, как она перебежала дорогу и забежала в сквер. Кто-то недавно здесь был — глянь на лужу, которую она оставила.

— Думаешь, она где-то прячется, Мисси?

— Вполне возможно. Я её нигде не вижу.

О, нет... только не эти двое. Должно быть, я пробегала мимо их дома, когда они смотрели в окно. Прошу, Господи, не дай им меня найти.

Гудок!

— Что это было? — отозвалась Мисси, услышав писк ошейника.

— По-моему, из-под одного из столов, — ответила Данетт.

...они меня опять выдали, чтоб их, этих двух сук — Эмили и СиДжей. Я снова попыталась стянуть ошейник и снова не смогла. Он, правда, всё ещё был тёплым — будто бы мне сейчас от этого легче.

— Кто там у нас? — протянула Данетт. — Уж не прелестная ли Аманда Джонсон?

Обе пары ног согнулись, и вскоре я смотрела прямо в их ухмыляющиеся лица — глаза горели восторгом.

— Привет, красотка, — снисходительно протянула Мисси. — Я вижу, ты всё ещё выставляешь себя напоказ, и теперь ещё под дождём.

— Глянь, Мисси, она сняла низ, — указала Данетт. — Я вижу твою промежность, Аманда. Она вся блестящая и мокрая. Это от дождя или от чего-то другого?

Я прикрыла промежность рукой и задрожала от страха и унижения. Я была в ужасе от этих двоих и страшно переживала, что они собираются делать. Интересно, есть ли поблизости кто-то ещё, кому Эм и СиДжей поручили за мной приглядывать? Чёрт, ну зачем я здесь остановилась.

— Представь наше удивление, когда мы собрались выйти из дома, а тут ты — стоишь у дороги в том, что больше всего напоминает мокрое бельё, — объяснила Мисси, пока они с Данетт продолжали держать меня загнанной под пикниковым столом. — Вот мы и смотрели, как ты перебежала дорогу и забежала в сквер. Мы просто обязаны были подойти и посмотреть, чем ты тут занята, — и я так рада, что мы это сделали.

— Ага, и зачем ты сняла шорты? — спросила Данетт. — Мы что, прервали тебя, пока ты занималась собой?

— Нет! — закричала я, хотя понимала, как это выглядит со стороны. — Я их сняла, чтобы выжать воду. А под стол спряталась, потому что услышала, как вы идёте.

— Ой, — покровительственно сказала Мисси. — Мы что, тебя напугали? Прости, мы просто хотели поболтать с тобой. Подвинься, мы заберёмся туда же.

Обе принялись заползать под стол с двух сторон от меня. Мне стало по-настоящему страшно: они запрут меня тут с собой, и я понятия не имею, какие у них намерения. Меня заставили подвинуться, и вскоре я сидела между ними; они тесно прижались ко мне с обеих сторон — так тесно, что я едва могла шевелиться.

— Не бойся, Аманда, — мягко произнесла Мисси. — Мы не собираемся делать тебе больно. Мы просто хотим, чтобы ты знала: весь институт говорит о тебе.

— О да, — подхватила Данетт. — Вчера люди не могли перестать обсуждать тебя. Как ты вдруг ни с того ни с сего разгуливаешь в откровенных шмотках и выставляешь свои прелести на всеобщее обозрение.

— Забавно было, как тебя постоянно вызывали по громкой связи в администрацию вчера, — снова завелась Мисси. — Я слышала, что ты обмоталась курткой, прежде чем наконец пойти туда; некоторые решили, что, может, под шортами у тебя ничего не было, — и именно поэтому ты не хотела заходить. Это правда?

— Нет, — почти прошептала я: сердце колотилось так, что я едва могла говорить. — Я просто не хотела идти в администрацию в этих шортах.

— Зато перед всеми остальными в них щеголять — это было нормально, — отозвалась Мисси. — На физре ты в них делала подъёмы коленей и велосипед. А сейчас ты вообще без шорт. С тобой что-то не так, девочка.

— Спорим, это накопившееся сексуальное напряжение, — провозгласила Данетт. — Она небось девственница и готова на что угодно, лишь бы на неё обратили внимание.

— Если так, то теперь есть несколько парней, которые с радостью бы тебя удовлетворили, Аманда. Я слышала, как двое обсуждали, как твои сиськи аккуратно легли бы им в рот, и ещё одна компания говорила, что твоя киска выглядит аппетитно.

— Мне это неинтересно, — на сей раз я смогла повысить голос. — Это мерзость. Мне вообще неинтересно заниматься сексом с кем бы то ни было.

— Тогда в чём дело? — озадаченно спросила Мисси. — С чего вдруг одна из самых незаметных студенток института превратилась в девушку, которая выставляет себя напоказ? Все над тобой смеются, честное слово. То, что ты такая бледная, делает всё это ещё смешнее: большинство людей хоть сначала чуть загорают, а потом уже выставляются. У тебя и животик пухленький, и зад тяжеловатый, грудь симпатичная, но всего-то второй размер; тебе бы не помешало подкачаться, может, сбросить пару-тройку кило. И главное — от тебя просто разит застенчивостью и лёгкой запуганностью. Ничего из этого не сходится.

Она столько всего наговорила — и правда, ничего не сходится. Земля под голой попой, на которой я сидела, была твёрдой и становилась всё неудобнее. Зря я не надела шорты раньше — это ужасно неловко — сидеть вот так между ними. Её комментарии насчёт моего тела тоже не добавляли мне комфорта.

— А почему тебе вообще не всё равно? — робко спросила я. — Тебя это правда так задевает?

— Меня это ни капли не задевает, — с самодовольной усмешкой ответила Мисси. — Напротив, я нахожу это весьма забавным. И ещё мне безумно нравится трогать твою кожу. — Она принялась гладить мою ногу. Они зажали меня настолько плотно, что мои руки оказались заведены назад, и я не могла оттолкнуть её ладонь. Как ни противно мне было, возбуждённая дрожь всё равно пронзила меня от её прикосновения — кожа по-прежнему была сверхчувствительной к ласкам.

— Боже, какое чудесное ощущение, — провозгласила Мисси. — У меня никогда не получалось добиться от своих ног такого же ощущения; если бы получалось — я бы ни за что не остановилась.

— Пожалуйста, не надо, — взмолилась я. — Я не лесбиянка, и мне это очень неприятно.

— Я тоже не лесбиянка, — строго заявила Мисси. — И Данетт тоже. И тем не менее мы сейчас немножко погладим твои ноги, а ты посидишь и будешь наслаждаться. Я вижу, как у тебя под майкой торчат соски, — не так уж тебе и плохо.

Данетт принялась гладить вторую ногу, и я попыталась вывернуться из-под стола. Они лишь придвинулись ещё теснее, и выбраться не получалось.

— Не дёргайся, — приказала Данетт. — Если дашь нам это сделать — мы оставим при себе, что ты здесь раздевалась, и даже подбросим тебя до института, чтобы ты не опоздала. Мы же не насиловать тебя собираемся — просто дай нам тебя трогать.

Я сидела беспомощно, пока они изучали мои ноги руками. Часть меня хотела, чтобы меня вырвало, — но тело всё больше и больше распалялось от этого непрерывного массажа. Они были нежны, ладони у них были тёплые, и они без конца повторяли, какая у меня приятная на ощупь кожа. Хвалили и мои заплетённые косички и заметили, что никогда не понимали, какое у меня милое лицо. Бесит, что им понадобилось всё это, чтобы наконец это заметить.

— Что такое, Аманда? — поинтересовалась Мисси. — Тебя это смущает?

— Да, — тихо ответила я.

— Ах, ты такая лапочка. Ладно, Данетт, думаю, мы достаточно повеселились. На утренней паре ещё с ней развлечёмся.

— Она всё ещё не сказала, зачем это делает, — заметила Данетт.

— Что-то мне подсказывает: она и сама не знает, зачем, — отозвалась Мисси. — По-моему, одиночество слегка повредило ей рассудок. А теперь давай проследим, чтобы она добралась до института — в институте захотят увидеть её в этом наряде. Я слышала, многие сегодня собирались принести свои камеры — на случай, если она опять будет выставляться. По-моему, их ожидания оправдаются.

Обе убрали руки с моих ног и вылезли из-под стола. Я воспользовалась моментом: натянула шорты, предусмотрительно стерев грязь, налипшую на попу от сидения на земле, и вылезла сама.

— Ну и шорты, — заметила Данетт. — С её киской, которая так выпирает, выражение «розовые губки» обретает новый смысл. Ну, потому что шорты розовые.

— Остроумно, Данни, — с ухмылкой заметила Мисси. — И ведь сама додумалась.

— Да иди ты, — шутливо бросила она в ответ.

— Пошли, Аманда, — сказала Мисси, беря меня под руку. — Мы живём тут, рядом. Подбросим тебя до института, чтобы не опоздала.